Текст книги "Чужой ребенок (СИ)"
Автор книги: Элли Чэндлер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
Глава 19
– Вы едите сегодня что-нибудь?
– Я не помню.
– Я помню. – Он повернул на Тверскую. – Вы весь вечер держали один бокал воды.
– Мне некуда было.
– Теперь есть.
Мы остановились у ресторана на Большой Дмитровке. Первый этаж старого дома, три окна, свет тёплый.
Часы на панели показывали двадцать три сорок.
– Он закрыт, – сказала я.
– Для города закрыт.
Метрдотель открыл нам дверь сам и провёл через пустой основной зал в кабинет за портьерой: стол на двоих, диван, лампа под абажуром. За стеной кто-то настраивал скрипку.
Я села и только тут поняла, до чего у меня болят стопы.
– Мне ничего не заказывайте острого, – сказала я. – Я третий месяц на гречке.
Он засмеялся.
Ели мы молча минут двадцать.
Мне принесли бульон и рыбу, и я съела всё, до последнего куска, чего со мной не случалось с ноября. Организм, оказывается, ждал разрешения.
Станислав налил мне вина на два пальца.
– Пейте медленно. Вы худая и пустая.
Я выпила. По телу пошло тепло, и следом за ним поднялось всё, что я держала с шести вечера.
Я поставила бокал и посмотрела на него.
– Станислав.
– Да.
– Вы сегодня в холле взяли меня за руку при восьмидесяти свидетелях.
– Взял.
– Зачем?
Он отложил приборы и вытер губы салфеткой, не торопясь.
– Отвечать честно?
– Иначе нет смысла разговаривать.
– Чтобы все увидели.
Я держала спину прямо.
– Я три месяца работаю у вас в подвале, – сказала я. – Вы сняли мне квартиру. Вы оплатили этот вечер. Сегодня вы провели меня через холл под руку и не убрали ладонь. Я привыкла понимать условия.
– Условий нет.
– Люди с вашими деньгами не делают ничего без условий.
– Люди с моими деньгами вообще-то разные бывают. – Он откинулся на спинку. – Но я вас понял. Спрашивайте прямо.
Я собралась и спросила прямо.
– Вы всё это делали, чтобы я стала вашей?
Он молчал секунды три.
– Нет, – сказал он. – Я всё это делал, потому что вы дали мне разобрать двадцать шесть коробок так, как их не разобрал бы никто на рынке. За это я вам платил восемьдесят тысяч и до сих пор считаю, что должен вам денег.
– А холл?
– А холл – это уже другое.
Он поставил локти на стол.
– Хотите – расскажу с самого начала. Только я плохо это умею, я двенадцать лет так не разговаривал.
– Расскажите.
– Я вас первый раз увидел в две тысячи двадцать втором, – сказал он. – Тверской арбитраж. Я сидел на той стороне, четвёртым, меня привезли смотреть, как нам выигрывают дело.
– Я вас не помню.
– Меня там никто не помнит, я молчал. – Он повёл плечом. – Вы вышли к трибуне с одной папкой. Без помощников, без коробок. И за сорок минут разобрали позицию. Её пятеро мужиков собирали два месяца.
– У вас была слабая позиция.
– У нас была нормальная позиция, вы её сделали слабой. Это разные вещи. – Он посмотрел на меня. – Я потом три дня читал протокол. Я хотел понять, где мы просели, и понял: вы читали дело не для победы. Вы читали, пока не поняли, как оно устроено. Это редкость.
Я молчала.
– В ноябре я вас узнал в коридоре у Разумовского.
– Вы сказали, что не сразу.
– Я соврал. – Он усмехнулся. – Я узнал вас за секунду. Женщина в чужой куртке, на два размера больше, и в кроссовках поверх колготок собирает с пола свои бумажки. И это Соловьёва.
Мне стало жарко лицу.
– Я тогда прочитал ваш листок, – продолжал он. – Написан от руки, печатными буквами, восемь дел с суммами. Вы его составили утром того же дня. Вы ночевали неизвестно где и с утра сели писать себе резюме.
– Мне надо было работать.
– Вам надо было лечь и не вставать. – Он сказал это ровно. – Я в вашем положении лежал. Я знаю, сколько сил уходит на то, чтобы просто сесть и написать.
– В шестнадцатом году я потерял всё, – сказал Станислав.
Он налил себе воды и не выпил.
– У меня был строительный бизнес, четыреста человек. Партнёр – мой друг с института, он вёл финансы. И жена, она вела у нас юридическую часть. – Он покрутил стакан. – Они полтора года готовили вывод активов. Вдвоём. Я узнал в один день: приехал в офис и обнаружил, что подписи под договорами мои, а компаний уже нет.
Я слушала не дыша.
– Дальше было три года судов, – сказал он. – Я проиграл всё. Меня выставили и мошенником, и дураком, и последнее было обиднее. Меня перестали звать. У меня осталась квартира матери в Медведково и долг.
– А они?
– А они поженились. У них двое детей.
Он сказал это без выражения. За этим ровным голосом стояли три года судов, и я услышала их все.
– Вы её любили? – спросила я.
– Одиннадцать лет.
– И как вы это пережили?
– Плохо. – Он посмотрел на воду в стакане. – Первый год я разговаривал с ней вслух в пустой квартире. Придумывал, что ей скажу при встрече. Отвечал на её реплики.
– Я тоже, – сказала я. – До сих пор иногда.
– Это проходит.
– Когда?
– Когда появляется что-то новое. – Он поставил стакан. – До того момента ничего не помогает, и терпеть это надо молча.
– Я поднялся за шесть лет. Медленно, с самого низа, через чужую бумажную работу. Первые полтора года я делал ровно то, чем занимались вы в моём подвале.
Я смотрела на него и видела другого человека.
Три месяца я считала его человеком без слабых мест. Он гонял меня в зале, читал мои справки стоя, говорил «я вас жалеть не буду». Мне и в голову не приходило, откуда он знает всё это так точно.
– Поэтому вы меня взяли, – сказала я.
– Поэтому я вас узнал.
– Это разные вещи?
– Совершенно. – Он посмотрел мне в лицо. – Взял я вас за тверской арбитраж. А в коридоре у Разумовского я увидел женщину без дома, без работы и без имени. Она стояла на ногах, и в кармане у неё лежало резюме. Вот тогда со мной это и случилось.
– Что случилось?
Он помолчал.
– Я в вас влюбился, Екатерина Андреевна. В коридоре, в ноябре, когда вы протянули руку и сказали «отдайте».
Тишина в кабинете стояла плотная. За стеной скрипка взяла ноту и оборвалась.
– Три месяца я к вам не подходил, – сказал он. – Вам это было не нужно. Вам нужен был человек, ставящий вас на ноги, и я делал это, и делал бы дальше. Сегодня вы дошли сами. Теперь можно.
Я сидела, положив ладони на скатерть.
Мне полагалось что-то ответить. Внутри у меня в этот момент было очень много всего, и ни одно слово из этого не собиралось.
Я думала о том, что четыре месяца назад мне сказали: ты пустая, сухая, мёртвая. Я думала, что мужчина напротив говорит это всё вслух в час ночи, а я сижу и проверяю его на подвох, потому что разучилась принимать хорошее без счёта.
И ещё я думала о простом. Мне тридцать один, у меня за спиной четыре года с человеком, объяснявшим мне мою неполноценность по телефону. Я боялась не его. Я боялась себя – той женщины, готовой снова поверить кому-то на слово.
– Я не готова, – сказала я наконец.
– Знаю.
– Мне нужно время.
– У меня оно есть. – Он взял приборы. – Ешьте рыбу, остынет.
Мы просидели до половины второго.
Разговор пошёл дальше сам, и мы говорили про всё подряд: про его мать в Медведково, про мою мать в Волгограде, про его первую машину, про то, как я в двадцать три ночевала в офисе на стульях перед первым процессом.
Я смеялась. Три раза, по-настоящему, с запрокинутой головой.
Я поймала себя на этом и не стала себя одёргивать.
В час ночи метрдотель заглянул спросить, отпускать ли музыкантов. За стеной их сидело трое: скрипка, виолончель, рояль.
– Пусть играют, – сказал Станислав. И посмотрел на меня: – Позволите?
– Что?
Он поднялся и отвёл портьеру.
Основной зал стоял пустой. Столы под белым, стулья на них ножками вверх, свет приглушён до половины. У дальней стены три музыканта в чёрном.
Я вышла в этот зал в красном платье и остановилась.
– У меня стопы, – сказала я. – Я не смогу.
– Так снимите.
Я посмотрела на него.
Потом села на подоконник, расстегнула и стянула туфли, одну за другой, и поставила их рядом. Паркет под ногами оказался тёплым.
Заиграли что-то медленное, старое.
Он подошёл, взял мою правую руку в свою и положил ладонь мне на спину, на открытое место между лопаток. Ладонь была сухая и очень тёплая, и я вспомнила зал с зеркалами и его пальцы вдоль позвоночника.
Мы двинулись.
Я стояла босиком на паркете, в трёхстах тысячах шёлка, в пустом ресторане, и танцевала с человеком, читавшим мои справки стоя.
Первую минуту меня всё-таки трясло.
Потом отпустило.
Я положила лоб ему в плечо и закрыла глаза, и вот тут в меня наконец вошло всё сегодняшнее, целиком: экран, тишина, колени, снег на крыльце.
Я стояла и дышала.
Он не сказал ни слова и вёл меня очень медленно, и рука у него на моей спине лежала спокойно.
Впервые за четыре месяца мне не надо было держать лицо.
Глава 20
Я проснулась от света.
Он шёл отовсюду. Я лежала на боку, в незнакомой комнате, под тяжёлым одеялом, и в трёх метрах от меня стояла стеклянная стена, а за ней – город сверху, крыши в снегу и низкое февральское солнце.
Секунд десять я не понимала ничего.
Потом собрала: Дмитровка, музыканты, паркет под босыми ногами. Дальше машина, лифт, его голос – «до Автозаводской сорок минут, вы спите на ходу». Гостевая комната в конце коридора. Он показал мне дверь, пожелал спокойной ночи и ушёл к себе.
Я села.
Красное платье висело на спинке кресла. Рядом, на сиденье, лежали сложенные джинсы, свитер и новые носки с биркой.
Я посмотрела на эту стопку и почему-то на ней задержалась.
Мужчина в час ночи привёз домой женщину в вечернем платье и позаботился о том, чтобы утром ей было во что одеться.
Раньше со мной такого не делали.
В квартире стояла тишина.
Я прошла босиком по коридору. Двести метров, наверное, – гостиная в два света, кухня островом, книжные полки во всю стену. Никакого блеска. Серый камень, дерево, три картины, и все три – виды каких-то заводов.
На кухонном острове был накрыт завтрак.
Тарелка под крышкой, кофейник, стакан с соком, две таблетки в блистере от головы. Рядом лежала записка на плотном картоне – том самом, с моих приглашений.
«Екатерина Андреевна.
Я уехал в семь, у меня совет. Ешьте, спите дальше, ключ на консоли у входа. Водитель внизу до вечера, распоряжайтесь.
Сделайте этот мир своим».
Я стояла с этой карточкой, и у меня защипало в носу.
Никаких «доброе утро, солнце». Никаких сердечек. Приказ на четыре строки, деловым тоном, и в нём – всё.
Я села за остров и съела омлет.
За стеклом лежала Москва. Где-то там, внизу, на Пресне, стоял бизнес-центр. Меня вывели оттуда в халате. Отсюда его было не разобрать.
Телефон я включила в половине одиннадцатого.
Он затрясся сразу, и трясся секунд сорок.
Двадцать три сообщения. Восемь пропущенных. Все от Сергея, с ноля тридцати до девяти утра.
Я читала их по порядку.
00:31
«Кать, я всё понял. Я всё понял, слышишь».
00:47
«Я её выгнал. Прямо там, у особняка, я ей сказал вызывать такси и чтобы я её больше не видел. Вещи вынесу завтра».
01:12
«Ты была права во всём. Во всём, с самого начала. Я идиот».
02:05
«Я не сплю. Хожу по квартире. Тут всё твоё, ты понимаешь? Плитка твоя, чашки твои. Я сижу на кухне и не могу».
02:40
«Ответь пожалуйста».
03:15
«Кать, я больше никого в жизни не любил. Мне сорок лет и я один сижу в четыре утра».
04:02
«Ребёнок не мой. Ты слышала. Я ей ничего не должен. Пусть идёт к своему качку».
Я остановилась на этом сообщении.
Перечитала.
«Я ей ничего не должен».
Через восемь недель родится мальчик. Он был этому мужчине сыном на протяжении семи месяцев: Сергей покупал кроватку, выбирал имя, орал на меня в спальне про мать своего ребёнка. Он приехал вчера на вечер, держа её под локоть.
Сегодня в четыре утра он написал: пусть идёт к своему качку.
Я поймала себя на том, что думаю про неё.
Она сидит сейчас где-то на съёмной, на восьмом месяце, без денег, без мужчины, с телефоном, разрывающимся от знакомых. Костя ушёл первым, из зала, не оглянувшись. Сергей выставил её ночью у особняка. Вчера у неё было двое мужчин и квартира на Пресне, сегодня – ничего.
Я это сделала.
Я подержала эту мысль в руках, повертела и поставила обратно.
Я не заставляла её ложиться в мою кровать. Я не диктовала ей текст про мою поломку. Я всего лишь показала людям её собственный голос.
Жалости во мне к ней не осталось. Осталась ровная, спокойная тяжесть, и я с ней потом прожила довольно долго.
Я сидела за чужим кухонным островом и очень отчётливо понимала одну вещь.
Он ничему не научился. Он не переменился ни на сантиметр. Вчера ему сказали, что предмет чужой, – и он его отставил, и в этой лёгкости было всё, что мне следовало понять про него четыре года назад.
Женщина на восьмом месяце стала ему лишней за одну минуту. Со мной он проделал это в июле.
Я дочитала до конца.
07:30
«Меня Кириллов вызывает к двенадцати. Ты понимаешь, чем это кончится?»
08:14
«Кать, одно слово скажи ему. Одно слово, тебя он послушает».
08:52
«Ну и ладно. Живи с этим».
09:00
«Прости. Я не то написал. Кать, я тебя умоляю».
Вот, собственно, и весь человек – от «я всё понял» до «живи с этим» за восемь часов, с извинением следом.
Я допила кофе и открыла список.
Нашла его номер. Посмотрела на него секунды три.
Четыре года этот номер лежал у меня первым в избранном. Я звонила по нему из аэропортов, из судов, из машины в пробке на Садовом. Я знала его наизусть, я до сих пор знаю его наизусть.
Я нажала «Заблокировать контакт».
Телефон переспросил: «Вы уверены?»
– Да, – сказала я вслух пустой кухне.
Готово.
Потом я вернулась к сообщениям, выделила все двадцать три и удалила. Потом зашла в архив переписки, за четыре года, и удалила его целиком, не открывая.
Потом положила телефон на камень экраном вниз.
И вот здесь у меня всё-таки поехало.
Я обхватила себя руками и просидела так минут пять.
Плакала я о другом. Не о нём – тот человек кончился в феврале, у ступеней сцены. Я плакала о женщине, покупавшей плитку три недели и выбиравшей музыку для первого танца, потому что вот она исчезала совсем. Из неё сегодня стирали последний файл.
Мне было её жалко. Она была хорошая, и она правда думала, что впереди у неё всё.
Я поплакала и перестала.
Потом умылась, оделась в его джинсы и свитер и позвонила Разумовскому.
– Игорь Петрович, доброе утро. Я по поводу понедельника.
– Катерина! – Он обрадовался в трубку. – Приезжай, ждём.
– Я не приеду.
Пауза.
– Я остаюсь у Ковалёва, – сказала я. – Спасибо вам за предложение.
– Кать, ты подумай. У меня тебе партнёрство через год.
– Игорь Петрович, я подумала. – Я смотрела за стекло. – Вы мне сказали переждать полгода. Я пережду.
Кириллову я написала тем же утром: благодарю за приглашение, вернуться не готова.
В зеркале в прихожей я себя увидела в двенадцатом часу.
Зеркало там во всю стену, от пола, в чёрной раме. Я шла к консоли за ключом и остановилась.
Из зеркала на меня смотрела женщина.
Чужие джинсы, свитер на два размера больше, босые ноги. Волосы после вчерашней укладки, собранные рукой в узел. Ни грамма косметики. Опухшие веки.
И плечи развёрнуты.
Я стояла и разглядывала её долго, минуты три.
Год назад я, помню, часто смотрелась в зеркало в прихожей на Пресне – перед выходом, проверяя блузку и помаду. Там стояла ухоженная женщина тридцати лет, с кольцом, с планами на декабрь, с уверенностью в завтрашнем дне.
Ей четыре года врал мужчина. У неё восемь лет крала подруга. Она ничего не видела, потому что смотрела на себя и ей нравилось.
Я вспомнила её на кухне с телефоном, придумывающую три объяснения за четыре секунды. Вспомнила, как она сидела на четверти кровати и просила разрешения прикоснуться.
Я смотрела в зеркало и понимала: женщина, стоящая тут сейчас, той девочке пригодилась бы. Та сама бы к ней пришла и попросила помощи.
Мне тридцать один год.
У меня есть квартира на Пресне, возвращённая подписью на соглашении. У меня есть имя, отмытое при ста двадцати свидетелях. У меня есть работа и человек, оставивший мне утром носки с биркой и записку в четыре строки.
И у меня есть то, о чём я не подозревала в ноябре.
Я знаю, что выдерживаю.
Меня выкинули на улицу в ноябре, без денег и документов, в халате. Я спала в общем зале хостела под чужим пледом. При сорока людях меня объявили женщиной, покупающей смерть ребёнка. Я поднялась и всё вернула за сто восемь дней.
Ничего страшнее со мной уже не случится. И даже если случится – я теперь знаю, что делать.
Я подняла руку и заправила прядь за ухо. Женщина в зеркале сделала то же самое.
Я взяла ключ с консоли.
Телефон на кухне зазвонил. Незнакомый номер.
Я вернулась и взяла трубку.
– Екатерина Андреевна? – Женский голос, деловой. – Здравствуйте, это приёмная Ковалёва. Станислав Юрьевич просил передать: совет закончится в четыре, машина за вами придёт в половине пятого. Он сказал, вы поймёте.
– Я поняла.
– Хорошего дня.
Я положила трубку.
Потом взяла записку с острова, сложила её вчетверо и убрала в карман чужих джинсов.
В прихожей я задержалась ещё на секунду.
Женщина в чёрной раме стояла ровно и смотрела на меня спокойно. Я знала о ней всё: где она спала в ноябре, чем она за это заплатила и что она умеет делать с людьми, отнявшими у неё дом.
– Ну пойдём, – сказала я ей.
И вышла.
Глава 21
– Забирайте.
– Что?
– Фармацевтическую группу. – Станислав подвинул ко мне через стол две папки. – Вы её знаете лучше всех, включая меня. Ведите сделку.
Я смотрела на папки.
– Я разбирала документы.
– Вы разбирали чужую работу. Теперь будете делать свою. – Он откинулся. – Структура, цена, гарантии, порядок расчётов. Мне нужен результат к маю.
– У меня нет команды.
– Наберите.
Он сказал это и вернулся к монитору, и я поняла, что разговор окончен.
Кабинет мне дали на третьем этаже, с окном во двор. В первый день я стояла посреди пустой комнаты и слушала, как за стеной работает принтер.
Из подвала до третьего этажа я поднималась четыре месяца.
Учил он меня жёстко.
Первое, чему он меня научил, ломало во мне двенадцать лет привычки.
– Вы читаете договор глазами защитника, – сказал он на второй неделе. Мы сидели у него, между нами лежал проект. – Вы ищете, где нас могут ударить.
– Это моя работа.
– Это половина работы. – Он перевернул страницу. – Юрист смотрит, как не проиграть. Владелец смотрит, как заработать. Вы всю жизнь закрывали дыры, а теперь вам надо научиться видеть, где деньги.
– Покажите.
Он показал. Он разбирал со мной структуру сделки часами, вечерами, после совета директоров: где сидит налог, почему сроки расчётов важнее цены, зачем нужен опцион и как он работает.
Я, оказывается, всю жизнь знала правила игры и ни разу не сидела за столом.
Первый месяц мне было тяжело физически. Я привыкла отвечать за текст, а начала отвечать за деньги, и разница между этими двумя ощущениями измеряется бессонницей.
Один раз я запорола переговоры. Продавец продавил меня по срокам расчётов, я согласилась, а вечером пересчитала и увидела, во что это обходится.
Я пошла к нему сама, до того как он узнал.
Он выслушал, помолчал и сказал:
– Сколько?
– Одиннадцать миллионов.
– Исправимо. – Он потянулся за телефоном. – Завтра поедете и передоговоритесь. Скажете: юрист ошибся, юриста наказали.
– Меня наказали?
– Вы пришли сами, – сказал он. – Наказывают тех, о чьих ошибках узнаёшь от третьих лиц.
Я передоговорилась. Продавец уступил семь миллионов из одиннадцати.
К апрелю я вела фармацевтическую группу целиком: четыре юрлица, восемнадцать лет истории, три банка-кредитора и продавец, торговавшийся за каждый пункт.
В середине апреля он вызвал меня к себе и положил передо мной договор.
– Читайте.
Я прочитала первый абзац и подняла голову.
– Это партнёрское соглашение.
– Да.
– Двенадцать процентов.
– Для начала.
Я держала бумагу и молчала.
– Екатерина Андреевна, вы принесли мне дыру на двести миллионов в первый месяц. Вы ведёте сделку на четыре миллиарда. Я плачу вам сто восемьдесят тысяч и хожу с этим как дурак. – Он подал ручку. – Подписывайте.
Я прочитала договор от корки до корки. Все двадцать две страницы, при нём, за сорок минут.
Он ждал молча.
Я нашла три пункта, требующих правки, и сказала о них. Он усмехнулся, вызвал юриста, и правки внесли при мне.
Потом я подписала.
Он убрал экземпляр в стол и посмотрел на меня.
– Вы читали сорок минут.
– Я читала внимательно.
– Со мной.
– Особенно с вами, – сказала я.
Он засмеялся вслух, второй раз за всё время.
– Правильно, – сказал он. – Никогда не подписывайте у меня ничего не глядя. Даже когда мы поженимся.
Я сделала вид, что не расслышала.
Письмо от Вики пришло в конце апреля.
Не письмо – претензия. Курьером, на адрес холдинга, в конверте с логотипом какой-то юридической конторы.
Я прочитала её у себя в кабинете, стоя.
Претензия была на четырёх страницах и написана плохо. Незаконное получение доступа к системе видеонаблюдения. Нарушение тайны частной жизни, статья сто тридцать семь. Распространение сведений публично, в присутствии ста двадцати лиц. Моральный вред – три миллиона. Требование: публично опровергнуть, изъять копии, выплатить.
Внизу приписка от руки, её почерком, на отдельном листке.
«Кать, я не хотела так. Мне юрист сказал, что по-другому нельзя. Ты забрала у меня всё, я рожаю через две недели и мне негде жить. Просто заплати, и я исчезну. Больше ты обо мне не услышишь».
Я прочитала это дважды.
Внутри у меня стояло очень ровно. Никакого сердцебиения, никакой тошноты – то самое рабочее состояние, вошедшее в меня в феврале и с тех пор не уходившее.
Я села за стол и ответила в тот же день.
Ответ уместился на полутора страницах.
Я написала, что запись получена с сервера работодателя, доступ к системе осуществлялся с использованием технической учётной записи, оставленной активной, и вопрос правомерности будет рассматриваться отдельно.
Дальше пошло по существу.
Первое. Двадцать первого ноября Виктория Александровна публично, в присутствии сорока сотрудников, распространила заведомо ложные сведения о преступлении. Статья сто двадцать восемь точка один, часть вторая. Свидетели установлены, шестеро дали письменные объяснения.
Второе. В обоснование обвинений предъявлены изображения переписки. Экспертиза установила признаки монтажа. Статья триста двадцать семь.
Третье. Восемьсот сорок тысяч, полученные шестнадцатого сентября на оплату протокола ЭКО, использованы по назначению – с биологическим материалом третьего лица, о чём получатель средств умолчала при их получении. Заём подтверждён распиской. Статья сто пятьдесят девять.
Четвёртое. Двадцать четвёртого декабря супругом получателя направлены сообщения с требованием подписать отказ от имущества под угрозой распространения ложных сведений. Записи разговоров и переписка приобщены.
В конце я написала:
«Виктория Александровна, ваша претензия будет рассмотрена в установленном порядке. Со своей стороны сообщаю, что материалы по перечисленным эпизодам подготовлены и находятся в моём распоряжении в полном объёме.
Я никуда не тороплюсь».
Приписку её я оставила без ответа.
Отправила и вернулась к работе.
Через час меня всё-таки догнало.
Я сидела над структурой сделки и поймала себя на том, что смотрю в одну точку. Женщина рожает через две недели. У неё нет дома. Она пишет мне от руки на отдельном листочке, потому что юрист составил ей четыре страницы, а сказать она хотела совсем другое.
Я сходила за водой и вернулась.
Я не заплачу ей ни рубля. Я это знала твёрдо и знаю до сих пор.
Но час у меня из того дня выпал.
Вечером я всё-таки открыла её страницу в сети.
Последняя запись стояла ноябрьская. Ни фотографий, ни живота, ни подписей про счастье. Страница выглядела заброшенной.
Я закрыла её и больше туда не заходила.
Ужин мы устроили в мае.
Идея была его. Мы сидели вечером у него на кухне, и он сказал, что нас пора показать вместе за столом, а не в холле под руку.
– Восемь человек, – сказал он. – Свои. У меня в квартире.
– Зачем?
– Затем, что рынок должен видеть постоянство. Один вечер – это скандал. Ужин на восемь человек через три месяца – это союз.
Мы позвали Разумовского с женой, партнёра Станислава по фонду с супругой и двоих юристов с рынка. Готовили в ресторане, подавали дома.
Я приехала за два часа и расставляла тарелки.
Вот что странно. Я четыре года жила с мужчиной, и мы принимали гостей раз двадцать, и я всегда делала всё одна: меню, закупка, сервировка. Сергей выходил к столу.
Станислав в этот вечер резал хлеб, менял тарелки и трижды уходил на кухню за водой.
Ужин прошёл хорошо.
Разумовский рассказывал байки из девяностых, жена его смеялась, партнёр по фонду спорил со мной про поправки и проиграл спор дважды. Меня спрашивали про фармацевтическую сделку, и я отвечала, и слушали меня внимательно.
Один раз меня всё-таки задело.
Жена Разумовского, женщина лет шестидесяти, тронула меня за руку и сказала тихо, между блюдами:
– Катенька, вы держитесь молодцом.
Я улыбнулась и ответила что-то про работу.
Она имела в виду хорошее. Я это понимала. И всё равно у меня внутри дёрнулось. Значит, за столом сидит женщина, вынужденная держаться. Значит, они это видят.
Никто больше ни разу не упомянул февраль.
Я заметила это ближе к десяти. За столом сидели восемь человек, знающих мою историю до последней подробности, – и никому в голову не пришло сказать о ней вслух. Меня перестали обсуждать. Меня начали приглашать.
В половине двенадцатого гости разъехались.
Мы стояли с ним на кухне среди тарелок.
– Ну как? – спросил он.
– Сработало.
– Я не про это спрашиваю.
Я посмотрела на него.
– Мне было хорошо, – сказала я. – Первый раз за долгое время мне было просто хорошо, без задачи.
Он кивнул и стал составлять тарелки в мойку.
Я стояла и смотрела ему в спину.
– Станислав.
– Да.
– Вы сказали в апреле «когда мы поженимся».
Он выключил воду.
– Сказал.
– Вы это серьёзно?
Он повернулся, вытирая руки полотенцем.
– Екатерина Андреевна, – сказал он. – Я в шутку не разговариваю.
Я стояла и держалась за спинку стула.
Внутри у меня в эту секунду было сложно. Там было тепло и там было страшно, и страх этот шёл из очень старого места: в двадцать девять я уже слышала, что впереди у меня всё, и покупала под это плитку.
– Мне нужно ещё немного времени, – сказала я.
– Я знаю.
– Вы не спрашиваете сколько.
– Не спрашиваю. – Он повесил полотенце. – Идите спать, у вас завтра банк в девять.
Я пошла по коридору к гостевой.
У двери остановилась.
– Спокойной ночи, Стас, – сказала я.
Я впервые назвала его так.
Он поднял голову от мойки.
– Спокойной ночи, Катя.
