Текст книги "Чужой ребенок (СИ)"

Автор книги: Элли Чэндлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава 7

Пропуск не сработал.

Я приложила карту к турникету три раза. Красный, красный, красный. Охранник на входе, Толик, поднял глаза от монитора и сделал вид, что смотрит мимо.

– Толь.

– Екатерина Андреевна, у меня распоряжение.

– Чьё?

– Сверху.

– Толь, я здесь семь лет.

Он потоптался, вздохнул и открыл мне боковую калитку.

– Только я вас не пускал.

Юридический отдел сидит на шестом. Я поднялась и пошла по опенспейсу к своему кабинету в углу – стеклянная перегородка, дверь, восемнадцать метров, я въехала туда четыре года назад.

Понедельник, девять двадцать. Народу полно.

Меня заметили сразу. Ленка из договорного оторвалась от экрана и застыла. Двое ребят из налоговой практики переглянулись. Кто-то опустил голову к монитору чересчур быстро.

Значит, все уже знают.

Я дошла до кабинета. Дверь открылась.

Вика сидела за моим столом.

В моём кресле, в пальто, с сумкой на коленях. Живот у неё под пальто читался – маленький, аккуратный, и она держала на нём руку, чтобы читался ещё лучше.

– Привет, – сказала Вика.

– Встань из-за моего стола.

– Он уже не твой.

Я поставила сумку на пол.

– Как ты сюда попала?

– Меня Серёжа провёл. – Она наконец поднялась и обошла стол. – Кать, я по-хорошему пришла. Правда. Я хотела с тобой поговорить наедине, пока никого нет.

– Здесь сорок человек.

– Ну вот видишь. – Она пожала плечами. – Не получилось наедине.

Я открыла тумбу. Внутри лежали мои вещи: кружка, зарядка, крем для рук, две рамки с фотографиями. Я начала выкладывать их на стол.

– Ты собираешься? – спросила Вика.

– Собираюсь.

– Правильно. Так всем будет легче.

Я выдвинула нижний ящик. Там у меня стояли папки по личным делам – договор с рестораном, документы по ипотеке, страховка, зелёная папка с распиской.

Ящик был пуст.

Я выпрямилась.

– Где мои документы?

– Кать...

– Вика. Где мои документы?

– Изъяли. – Она сказала это ровно. – Вчера служба безопасности проверяла твой кабинет. Ты же понимаешь, ты имела доступ ко всем счетам холдинга, а сейчас у тебя конфликт с руководством. Это нормальная процедура.

– Расписка твоя тоже там лежала.

– Какая расписка?

Мы посмотрели друг на друга через стол.

И вот в этот момент я поняла, до какой степени была дурой.

Я думала, что вчера меня предали. Что был человек, он оступился, всё поехало. Я всю ночь просидела на кухне и разбирала: где я недосмотрела, где перестала быть нужной.

А это готовили. Долго, аккуратно, с расчётом. Мою расписку изъяли из моего сейфа раньше, чем я успела дойти до него утром в понедельник.

– Хорошо, – сказала я. – Я поняла.

Я взяла кружку и стала складывать вещи в сумку.

– Ты только не думай про меня плохо, – сказала Вика мне в спину. – Я тебя правда любила. Просто у тебя всё было, а у меня ничего. Ты бы на моём месте поступила так же.

Я обернулась.

– Восемь лет назад ты пришла ко мне в приёмную с претензией от банка. Ты рыдала в коридоре, тебе было двадцать три. Я взяла твоё дело бесплатно.

– И я тебе за это благодарна.

– Я не за благодарностью.

– А зачем ты вообще всё это делала? – Вика склонила голову. – Ты же не просто так. Тебе нравилось. Тебе нравилось быть той, к кому приходят.

Я промолчала, потому что это была правда, и она нашла её первой.

Вика вышла из кабинета первой.

Она вышла в опенспейс, встала посередине, между рядами столов, и заговорила.

Громко. С надрывом, с дрожью в голосе, с ладонью на животе.

– Люди! Вы вообще знаете, что она мне предлагала?

Клавиатуры смолкли.

– Она предлагала мне деньги! – Вика достала телефон и подняла его над головой. – Вот, у меня всё сохранено! Она писала мне: «Избавься от него, я оплачу клинику и дам сверху». Она предлагала мне убить моего ребёнка!

Я вышла из кабинета с сумкой в руке.

– Вика.

– Не подходи ко мне! – Она отшатнулась, прикрыв живот обеими руками. – Не смей ко мне подходить!

Кто-то встал из-за стола. Ленка из договорного зажала рот ладонью.

– Она мне восемь лет была подругой! – Вика уже плакала, и слёзы шли настоящие, я видела. – Восемь лет! Я ей верила! А она узнала, что я беременна, и написала мне ночью, что даст мне денег, лишь бы я его убрала! Потому что сама не может! Потому что у неё пусто!

Она развернулась ко мне.

– Скажи им! Скажи, что ты не завидовала!

Я стояла посреди опенспейса, где семь лет ходила с папками, и слушала.

Тридцать человек смотрели в мою сторону, и я по лицам видела, как это работает. Беременная женщина плачет и держит телефон над головой. Юрист с окладом стоит напротив, в костюме, с сухими глазами.

Мне следовало открыть свой телефон и показать переписку. У меня в мессенджере восемь лет истории, ни одного такого сообщения там нет и быть не могло.

Я полезла в сумку.

Телефона в сумке не оказалось. Я вспомнила, как он остался лежать на столе в кабинете, и как Вика сидела за этим столом двадцать минут.

– Покажи скриншоты, – сказала я. – Целиком. С датой и временем.

– Я тебе ничего показывать не обязана.

– Тогда покажи всем.

– Она ещё и юриста включает! – крикнула Вика в зал. – Она мне тут доказательства требует! Ей ребёнка не жалко, ей процедуру подавай!

Ленка отвернулась к монитору. Ребята из налоговой сели. Один за другим они опускали глаза, и опенспейс закрывался передо мной рядами.

Никто из них не сказал ни слова. Ни в мою сторону, ни в её.

Я потом много думала про эту тишину. Люди верят громкому. Люди верят слезам. И ещё люди очень не хотят иметь отношения к чужой грязи – им проще опустить голову, и они опускают.

Со мной вместе рухнуло семь лет. Я вела здесь дела на миллиарды, меня звали в переговорные, когда всё горело, я вытаскивала холдингу арбитраж по Твери и сидела с этими людьми на корпоративах. Хватило четырёх минут женского крика.

Ленка из договорного восемь месяцев назад просила меня посмотреть её брачный договор. Я смотрела его в выходные, бесплатно. Сейчас она сидела ко мне спиной и очень внимательно читала свой монитор.

Лифт открылся, и вышел Сергей.

В пальто, свежий, выбритый. Он прошёл через опенспейс, не глядя ни на кого, дошёл до моего кабинета и толкнул дверь.

За ним шли двое: Толик и парень из хозяйственного с картонной коробкой.

Сергей начал снимать вещи с полок.

Он снимал их и бросал в коробку через плечо, не оборачиваясь. Рамка с фотографией моих родителей ударилась о край и легла лицом вниз. Кружка. Кактус, стоявший у меня на подоконнике с две тысячи девятнадцатого. Стеклянная награда за сделку года – она стукнула о рамку, и стекло треснуло.

Я стояла в дверях кабинета.

– Серёж.

Он выпрямился и повернулся ко мне. Заговорил громко, для зала.

– Ты жалкая завистница, – сказал он. – Ты не смогла родить и решила отнять у другой. Я четыре года не понимал, с кем живу.

– Ты вчера толкнул меня о стену.

– Я не позволил тебе ударить беременную женщину. – Он бросил в коробку мой ежедневник. – И из квартиры я тебя выгоняю. Замки поменяют сегодня. Приедешь – вызову полицию.

– Квартира в ипотеке. Взнос вносила я.

– Иди в суд, – сказал Сергей. – Юрист.

Он наклонился, достал со дна коробки что-то синее и махровое и развернул.

Мой халат.

– Вика тебе вещи собрала, – сообщил он в зал. – Вот. Всё, что твоё.

И бросил мне.

Халат я поймала. Он оказался у меня в руках, и я стояла с ним посреди кабинета, а сорок человек за стеклом на это смотрели.

Он пах ею. Тем самым, из лифта.

За стеклом кто-то хмыкнул. Звук пошёл по опенспейсу и осел.

– Серёж, – сказала я тихо, для него одного. – Двенадцать недель – это июль. В июле мы с тобой выбирали кольца.

Он моргнул. На секунду у него в лице что-то дрогнуло, и я успела это увидеть.

– Толик! – позвал он, отвернувшись.

– Пальто, – сказала я.

Пальто моё висело на вешалке в кабинете. Он его туда, к слову, и не клал.

Толик взял меня под локоть.

– Екатерина Андреевна, пойдёмте.

– Там моё пальто.

– Пойдёмте.

Он вывел меня через опенспейс, мимо столов, мимо опущенных голов, к лифту. Сумку у меня забрали на посту досмотра – там лежали флешки, а флешки собственность компании.

На улице шёл дождь со снегом.

Я стояла на крыльце бизнес-центра в блузке и юбке, с синим халатом в руках. Толик потоптался за стеклом, потом отвернулся.

Я надела халат.

Он был длинный, до щиколоток, махровый, и в нём стало теплее. Я запахнула его и завязала пояс на два узла.

Я стояла на Пресненской набережной в халате поверх блузки. Без телефона, без сумки, без ключей от собственного дома.

Мимо шли люди. Кто-то обернулся, кто-то обошёл. Женщина с зонтом посмотрела на меня и ускорила шаг.

Я подняла голову к стеклу. Шестой этаж, третье окно слева – мой кабинет. Там за стеклом стоял мужчина, и рядом с ним стояла женщина в пальто.

Дождь усилился.

Я сошла с крыльца и пошла вдоль набережной, потому что стоять было холоднее.

Глава 8

– Катенька, я не могу.

– Валентина Петровна, я тут живу.

– Мне список дали. – Она держала перед собой листок обеими руками. – Вот, тут написано: не пропускать. С подписью.

– Чьей подписью?

– Сергея Игоревича.

Я стояла в холле своего подъезда, в халате поверх блузки, мокрая до колен. За её спиной, за стеклянной дверью, поднимался лифт на восьмой этаж.

– Замки поменяли?

– В два часа мастер приезжал. – Валентина Петровна опустила листок. – Катенька, вы хоть куда-нибудь идите. Вы синяя вся.

– Мне некуда.

Она пожевала губами.

– Я вам чаю налью, – сказала она наконец. – Только вы у меня в каморке долго не сидите, у нас камеры.

Я выпила чай стоя, из её кружки с котом, обжигаясь. Потом вышла на улицу.

Телефон мне сунул Толик – догнал на крыльце бизнес-центра, оглянулся и молча вложил в руку. Двенадцать процентов заряда. Сумку с кошельком, картами и паспортом оставили на посту досмотра: имущество компании досматривается, разбирайтесь в понедельник через кадры, а понедельник сегодня и уже прошёл.

Я шла по Пресне, потом свернула куда-то к третьему кольцу, потом вышла к воде.

Идти мне было некуда, и я это знала часа три, а признала только у реки.

Я открыла список контактов и стала листать.

Двести сорок имён. Партнёры, клиенты, судьи, налоговая, нотариус Ирина Львовна, автосервис. Я листала и понимала, что не могу позвонить никому.

Ленка из договорного сегодня отвернулась к монитору.

Оксана – мы начинали вместе в фирме двенадцать лет назад. Я не видела её с прошлой зимы. У неё двое детей, и она пишет мне на дни рождения.

Тётя Люда в Химках – троюродная, мы созваниваемся раз в год.

Я дошла до буквы «М» и остановилась на слове «Мама».

Волгоград, восемьсот километров. Отец умер шесть лет назад, мать живёт одна, у неё маленькая пенсия и телевизор.

Палец стоял над экраном.

Я представила разговор до последнего слова. Она заплачет в первую же секунду, потом начнёт причитать, потом скажет: приезжай, Катенька, тут тебя никто не тронет. И я приеду в Волгоград, в двушку на девятом этаже, и стану дочкой без сложившейся жизни.

Мать сорок лет проработала кассиром и всю жизнь мне говорила: учись, чтобы ни от кого не зависеть.

Я убрала телефон.

Он звякнул через минуту. Сообщение от Вики.

«Кать, ты только не делай глупостей. Мы с Серёжей волнуемся».

Следом второе: «Я тебе зла не желаю. Просто отпусти».

Я стёрла оба и постояла с телефоном в руке.

Восемь процентов.

Лавочку я нашла у воды, за парапетом, спиной к дороге.

Села. Подтянула колени, запахнула халат и обхватила себя руками.

Дождь к ночи прошёл, вместо него встал ветер, и он тянул с реки. Блузка у меня была шёлковая, юбка до колена, колготки. Махра держала тепло минут двадцать, потом промокла с плеч и держать перестала.

Я сидела и мёрзла.

Мимо шли люди. Пара с собакой обошла лавочку по дуге. Компания парней прошла и оглянулась, один что-то сказал, все засмеялись. Женщина с коляской перевела коляску на другую сторону дорожки.

Странная вещь: за весь этот день я ни разу не заплакала.

Меня толкнули о стену. Меня выставили из моей квартиры. Меня обвинили при сорока свидетелях в том, что я покупала смерть ребёнка. Всё это лежало во мне отдельными предметами, тяжёлыми и холодными, и ни один из них не заставлял меня плакать.

А потом я услышала её голос.

«Ты пустая».

Вот тут у меня пошло.

Я согнулась на лавочке и держалась обеими руками за живот, потому что внутри у меня рвалось, и я боялась, что это выйдет наружу звуком.

Мне четырнадцать лет. Больница на Каширке, палата на шесть коек, третий день после операции. Аппендицит проглядели в поликлинике, начался перитонит, меня резали ночью. Мама сидит на краю кровати и чистит мне мандарин.

Заходит хирург с обходом. Мужчина лет пятидесяти, усталый, с папкой. Смотрит шов, кивает, говорит матери в сторону, вполголоса, полагая, что я сплю:

– Спайки будут, это сейчас понятно. Так что с детьми потом возможны сложности. Вы её на учёт поставьте, пусть наблюдается.

И уходит дальше по палате.

Мать доела мой мандарин сама. Она никогда со мной об этом не заговорила.

Мне четырнадцать, и я лежу и смотрю в потолок, и во мне поселяется одна мысль, и живёт там семнадцать лет.

Со мной что-то не так внутри. Это лежит там, в темноте, под кожей, и когда-нибудь выйдет наружу и всё испортит.

Я никому этого не говорила. Ни одному мужчине, ни одной подруге. Я построила поверх этой мысли целую жизнь: красный диплом, практика, миллиардные сделки, квартира, кольцо, платье под чехлом. Я строила высоко и быстро, потому что снизу меня подпирало.

И вот пришла Вика, села в моём халате на мою кровать и произнесла это вслух.

Она угадала. Про больницу, про хирурга, про мандарин она знать не могла. Она ткнула наугад и попала в единственное место, куда попадать нельзя.

И вот что меня добило окончательно.

Я сидела на лавочке и разбирала свой день, и внутри у меня всё сходилось к одному пункту. Измена – это больно, это унижение, с этим живут тысячи женщин и как-то встают по утрам. Я бы встала.

А диагноз я приняла.

Я поверила ей. Юрист с двенадцатилетним стажем, человек, разваливающий чужие позиции за одно заседание, приняла на веру слова женщины, укравшей у неё дом. Без экспертизы, без анализов, без единой бумаги.

Приняла, потому что мне это подтвердили в четырнадцать лет, и с тех пор я ждала подтверждения ещё раз.

Я сидела на лавочке у реки и додумалась до вещи, за неё мне стыдно до сих пор: он ушёл к ней правильно.

Он выбрал женщину, у неё внутри работает. Он выбрал жизнь, а мне досталось то, что мне полагалось с четырнадцати лет.

Телефон погас у меня в кармане.

Я перестала чувствовать ступни где-то к часу ночи. Легла на лавочку боком, подтянув колени, и подоткнула под себя полу халата.

Разбудил меня свет в лицо.

– Девушка. Девушка, вы меня слышите?

Двое. Один молодой, второй постарше, с фонарём. Патрульная машина стояла на дорожке с включёнными габаритами.

Я села. Ноги не разгибались.

– Слышу.

Молодой присвистнул.

– Она в халате.

– Документы есть? – спросил старший.

– Нет.

– А что есть?

– Телефон. Разряженный.

Он посветил мне в лицо, потом опустил фонарь. Я увидела, как он меня оценивает: маникюр, укладка, серьги, шёлковая блузка под махрой. Картинка у него не складывалась.

– Пили сегодня?

– Нет.

– Употребляли?

– Нет.

– Как звать?

– Екатерина Андреевна Соловьёва. Тридцать один год. – Голос сел, я откашлялась. – Я юрист.

Молодой хмыкнул, а старший на него посмотрел, и молодой замолчал.

– Ясно, – сказал старший. – Идти можете?

– Могу.

– Пойдёмте в машину, там печка.

В машине пахло бензином и хвойным освежителем. Я сидела сзади, вцепившись в отопитель пальцами, и меня начало трясти, когда пошло тепло.

Старший сел вперёд и обернулся.

– Вам куда, Екатерина Андреевна?

Я открыла рот и закрыла.

– Ясно, – повторил он. – Родные в городе?

– Нет.

– Деньги?

– Нет.

Он помолчал, глядя на меня, потом достал телефон и куда-то позвонил.

– Валер, привет. Место есть? Одну привезу. Да. Да, до утра хотя бы.

Хостел стоял на Бауманской, во дворах, вывеска светилась через букву. Восемьсот рублей койка. Старший вошёл со мной, поговорил с администратором, вытащил из кармана кошелёк и положил на стойку тысячу.

– Не надо, – сказала я.

– Надо. – Он убрал кошелёк. – Утром паспорт восстанавливайте. И заявление напишите, если вас из дома выставили. Придёте в отдел, вам объяснят.

– Спасибо.

– Ага.

Он ушёл. Через стекло я видела, как он сел в машину, что-то сказал молодому, и молодой оглянулся на дверь хостела.

Свободных комнат не было. Администратор постелил мне в общем зале, на диване у окна, и дал плед в цветочек.

В зале спали ещё четверо. Кто-то храпел с присвистом. Пахло лапшой и носками. Над стойкой висел телевизор без звука, шла реклама сыра.

Администратор Валера принёс мне кипятку в пластиковом стакане.

– Полотенце дать?

– Дайте.

– Утром завтрак с восьми до десяти, каша и чай. – Он посмотрел на халат и отвёл глаза. – Вещи у вас есть?

– Нет.

– Ну ладно, – сказал Валера. – У нас всякие бывают.

Я легла на диван, укрылась пледом до подбородка и осталась в халате.

Утром мне полагалось встать и что-то делать. Восстановить паспорт, найти денег, найти работу, вернуть себе право войти в собственную квартиру.

А пока я лежала под чужим пледом в общем зале хостела и слушала, как храпит незнакомый мужчина в двух метрах от меня.

Тридцать шесть часов назад я покупала торт за девять тысяч и просила написать на нём шоколадом два слова.

Последнее, о чём я подумала перед сном, было мелким и очень конкретным. У меня в голове сама собой всплыла строчка из моего же трудового договора, пункт про служебные помещения и порядок доступа.

Я работала в этом холдинге семь лет. Я знаю их системы. Я писала половину их регламентов.

Мысль пришла и ушла, я даже не успела её удержать.

Я закрыла глаза и уснула через минуту.

Глава 9

Я проснулась в семь и минуты три не понимала, где я.

Потолок чужой, с пятном у люстры. Плед в цветочек. Мужской храп справа. Я лежала и ждала, когда всё это окажется сном, а оно не оказывалось, и с каждой секундой вчерашний день возвращался ко мне по кускам: коробка, халат, «иди в суд, юрист», фонарь в лицо.

Меня накрыло целиком, разом. Я вжалась лицом в подушку, чтобы не завыть при людях.

Полежала так. Досчитала до двадцати. Села.

В умывальнике я застирала халат хозяйственным мылом и сушила её под сушилкой для рук. Умылась. Посмотрела в зеркало и увидела женщину с серым лицом, со вчерашней укладкой, с потёкшей тушью под глазами. Я оттёрла тушь мокрым пальцем и сделала себе пучок.

Валера пришёл в восемь, зевая.

– О. Вы уже.

– Мне нужна одежда.

– Э-э.

– Валер. – Голос у меня сорвался, и я его выровняла. – У вас есть забытые вещи? Что-нибудь. Мне надо выглядеть человеком до одиннадцати.

Он посмотрел на меня, потом ушёл в подсобку и вынес пакет.

Куртка чёрная, короткая, с чужим запахом. Джинсы на два размера больше, я подвязала их шнурком. Кроссовки сорокового, я надела их на босу ногу поверх колготок.

Халат я сложила вчетверо и сунула в пакет. Выбросить его я не смогла.

– Двести рублей осталось от вашей тыщи, – сказал Валера и положил их на стойку. – Кашу будете?

– Буду.

Я съела тарелку овсянки на воде и выпила два стакана чая. Внутри стало тепло.

И тут меня отпустило настолько, что я расплакалась над пустой тарелкой – тихо, без звука, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

Валера сделал вид, что смотрит в телефон.

Я вытерла лицо, взяла со стойки листок и ручку.

От руки, печатными буквами, я написала себе резюме на одну страницу. Соловьёва Екатерина Андреевна. Двенадцать лет опыта. Корпоративное право, сделки слияния, арбитраж. Ниже – восемь дел, где я вела сторону и выиграла, с суммами.

Читая эту страницу, посторонний человек увидел бы юриста высокого класса.

Я сложила её вчетверо и убрала во внутренний карман чужой куртки.

Фирма «Разумовский и партнёры» сидит на Мясницкой, в отреставрированном особняке с лепниной.

Я проработала там пять лет и ушла в холдинг на деньги. Игорь Петрович Разумовский тогда сказал мне: иди, набирайся, дверь для тебя открыта.

Я шла пешком сорок минут, потому что двести рублей мне были нужнее.

Секретарь в приёмной подняла глаза, и я увидела, как её лицо проехало сверху вниз по моей куртке.

– Вы к кому?

– Соловьёва. К Игорю Петровичу. Мне назначено. – Я утром звонила ему с телефона Валеры.

– Присядьте.

Я села на кожаный диван и продержала спину прямой сорок минут. Мимо ходили люди в костюмах. Двое парней из молодых прошли, посмотрели на мои кроссовки и заговорили тише.

Разумовский принял меня в одиннадцать сорок.

Кабинет тот же: сукно на столе, гравюры, кофейная машина за спиной. Он постарел, шея болталась в воротнике.

– Катерина. – Он встал, но руки не подал, и я это отметила. – Садись.

Я села и положила перед ним свой листок.

Он на него не посмотрел.

– Мне звонили вчера, – сказал он. – Из твоего холдинга. Служба безопасности.

– И что вам сказали?

– То, что все уже знают. – Он снял очки и потёр глаза. – Кать, ты умный человек, поэтому я скажу прямо, а ты не обижайся.

– Говорите.

– Ты сгорела.

Я держала лицо.

– Двенадцать лет практики, – сказала я. – Восемь выигранных дел за последние три года. Арбитраж по Твери я вытащила одна, вы про него читали.

– Я про него читал.

– Тогда о чём мы говорим?

Он положил очки на сукно.

– Мы говорим о том, что вчера сорок человек слышали, как беременная женщина кричала при свидетелях, что юрист Соловьёва предлагала ей деньги за аборт. К обеду это ушло в три чата. К вечеру мне это переслали дважды. – Он развёл руками. – Юридическая Москва размером с деревню, ты сама знаешь.

– Это ложь. Там нет ни одного доказательства.

– Мне доказательств не надо, Катя. И им не надо. – Он смотрел на меня почти с жалостью, и от этой жалости мне хотелось выйти в окно. – Я тебя возьму, а завтра клиент спросит: а это правда, что у вас та самая работает? И я буду объяснять. Понимаешь? Я не хочу объяснять.

Внутри у меня начало подниматься. Горячее, от груди к горлу.

Я знала этот кабинет. Я сидела в нём в две тысячи семнадцатом, ночью, в новогоднюю ночь, и переписывала ему договор, потому что клиент горел. Я ездила к нему в больницу, когда он лежал с сердцем, и возила ему документы на подпись.

– Игорь Петрович, – сказала я. – Возьмите меня без имени. Договорной отдел, бумажная работа. Я не буду выходить к клиентам.

Голос у меня всё-таки дрогнул на последнем слове. Я услышала это и возненавидела себя.

– Кать.

– Я вам ночами писала.

– Помню.

– Тогда возьмите.

Он молчал секунд пять.

– Полгода переждать надо, – произнёс он наконец. – Осядет. Потом позвони.

Полгода. У меня в кармане лежало двести рублей.

Я сидела и смотрела на его руки, на сукно, на очки, лежащие дужками вверх.

Мне хотелось сказать ему: Игорь Петрович, мне сегодня ночевать негде. У меня нет паспорта. Я вчера спала на диване в хостеле, и мне за койку заплатил патрульный из своего кармана.

Слова стояли у меня в горле готовые. Я их проглотила.

Я знала, что будет дальше: он охнет, засуетится, достанет из ящика конверт и даст мне денег. И выйду я отсюда женщиной, взявшей милостыню. После этого возврата в профессию нет.

Просить работу – это одно. Просить жалости – совсем другое, и я поняла, что скорее сдохну.

Я встала.

– Ты бумажку забыла, – сказал он.

– Оставьте себе.

Из кабинета я вышла, и меня начало трясти уже в коридоре.

Мне тридцать один. Вчера в это время у меня был кабинет с моим именем на двери. Сегодня меня выслушали из вежливости и посоветовали переждать полгода.

Дальше по коридору стояли зеркала во всю стену, я в них шла и видела себя целиком: чужая куртка, джинсы на шнурке, кроссовки с колготками. Женщина из очереди в собесе.

Я шла и рассыпалась.

Внутри у меня стояла обида, детская, огромная. Мне хотелось развернуться, войти обратно и крикнуть ему: я семь лет за вас пахала, я вам новогоднюю ночь отдала, вы мне на свадьбу были приглашены, вы у меня в списке гостей стоите четвёртым! А следом накатывал стыд, и он был тяжелее обиды, потому что стыдиться мне полагалось за них, а стыдилась я за себя.

Вот что делает публичное обвинение. Оно перекладывает стыд на того, в кого кинули.

Я нащупала в кармане листок, вытащила его – я не хотела оставлять своё имя в этом доме – и на повороте налетела плечом на человека.

Листок вылетел. За ним посыпалось всё, что я держала: пакет с халатом упал, оттуда вывалилась махровая синева и легла на паркет.

– Прошу прощения, – сказал мужчина.

Он присел первым.

Я увидела сверху: тёмное пальто, короткая стрижка, часы. Он собрал мой листок с пола, поднял халат за плечи, встряхнул его и аккуратно сложил обратно в пакет. Сделал это спокойно, без брезгливости, без спешки.

Потом выпрямился и протянул мне пакет.

Ростом он был выше меня на голову. Лет тридцать восемь. Лицо жёсткое, глаза светлые, и он смотрел мне прямо в лицо, ни разу не опустив взгляд на мою одежду.

– Ваше.

– Спасибо.

Он держал в другой руке мой листок. И читал его.

– Отдайте, – сказала я.

– Секунду.

Он дочитал до конца, не торопясь.

– Соловьёва, – произнёс он. – Тверской арбитраж. Пятьдесят четвёртый лизинговый спор.

– Откуда вы...

– Я был на той стороне. – Он поднял глаза. – Вы нас разложили за одно заседание. Я потом три дня разбирал вашу позицию, чтобы понять, где мы просели.

У меня что-то толкнулось в груди.

– Станислав, – сказал он и подал руку.