Текст книги "Чужой ребенок (СИ)"

Автор книги: Элли Чэндлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

Глава 28

– Да, – сказала я.

Он повернул голову. Пальто под нами намокало, от реки тянуло сыростью, и на той стороне гасли окна одно за другим.

– Повтори, – попросил Стас, не выпуская моей руки.

– Да. Я согласна.

Он посмотрел на меня секунды три и ничего не ответил.

Потом снял с себя шарф и намотал мне на шею, потому что я уже начинала стучать зубами.

– Тогда пойдём, – сказал он, поднимая с лавочки мокрое пальто. – Ты синяя.

Мы шли к машине, и на середине пути я остановилась.

– Стас.

– М?

– Я не хочу ждать, – сказала я, глядя на воду. – Я хочу быстро.

– Насколько быстро?

– Через месяц.

Он засмеялся и полез в карман за ключами.

– Двадцать шестое апреля, – сказал он, отпирая машину. – Суббота.

–

Месяц – это мало.

Мне это объяснили одиннадцать человек за первые три дня.

– Екатерина Андреевна, вы понимаете, что площадки бронируют за год? – Распорядительница держала планшет обеими руками и смотрела на меня с искренней болью. – Всё, что можно, разобрано до октября.

– Значит, берём то, чего нельзя.

– Я вам могу предложить конец сентября.

– Двадцать шестое апреля, – сказала я, снимая пальто и вешая его на спинку стула. – Дальше идём по списку сверху вниз, пока кто-нибудь не согласится.

Согласились на четвёртом звонке. Особняк на Ордынке, у них слетела чужая свадьба.

– Вам повезло, – сказала администратор по телефону, шурша страницами журнала. – У них жених передумал за две недели.

– Печальная история.

– Обыкновенная, – вздохнула она. – У нас такое два раза в год.

Дальше пошло колесом.

Я вела в те недели две сделки одновременно и параллельно выбирала цветы, шрифт на приглашениях и меню на двести человек. Спала я по пять часов. Ела на бегу.

И мне было хорошо.

Вот что странно. Год назад точно такая же нагрузка меня убивала, а тут держала.

Я поняла, в чём разница, где-то на второй неделе. Раньше я разбирала завалы. Теперь я строила.

Приглашения я разослала на плотном картоне, курьером, с вручением в руки – тем же тиснёным конвертом, что и в прошлом феврале.

Двести человек. Кириллов, Разумовский с женой, Гордеев, ребята из моей команды, партнёры по фонду, Ленка из договорного.

Всех, кто сидел в бальном зале.

– Ты понимаешь, как это прочтут? – спросил Стас, разглядывая макет приглашения на просвет.

– Понимаю.

– Скажи вслух.

– Год и два месяца назад они смотрели, как меня выводят из зала под смех, – сказала я, забирая у него макет. – Теперь они приедут ко мне на свадьбу. Я хочу, чтобы это случилось быстро и при них.

– Вызывающе.

– Да, – согласилась я. – Мне нравится.

–

Салон был тот же. Петровка, второй этаж, стойки с чехлами.

Стилист меня узнала сразу.

– Екатерина Андреевна! – Она вышла ко мне из-за стойки, вытирая руки о фартук. – А я вас по телевизору видела, с премией.

– Здравствуйте.

– Я тогда вам красное отговаривала, помните? – Она засмеялась, качая головой. – Я после того февраля неделю ходила и всем рассказывала, какая я дура.

– Вы были правы по-своему.

– Я была не права. – Она подняла палец. – Так. Что ищем?

– То же самое, – сказала я, снимая жакет. – Только белое.

Она поняла мгновенно.

Мы работали три часа. Она вытаскивала чехлы, я мерила, мы отбрасывали.

То платье я помнила до последнего шва. Плотный шёлк, глухой верх, длинный рукав, вырез только на спине, до поясницы. Оно закрывало меня целиком и при этом не оставляло сомнений, что под ним живая женщина.

Мне нужно было ровно оно, в белом.

Пятое по счёту подошло.

Я вышла из примерочной и встала перед большим зеркалом.

Стилист замолчала.

– Ну вот, – сказала она наконец, отступая на шаг. – Вот теперь всё сходится.

Из зеркала на меня смотрела женщина в белом. Тот же силуэт, та же посадка головы, те же развёрнутые плечи.

Год назад в этом же зеркале и в этой же линии стояла женщина в красном, идущая мстить.

– Берём, – сказала я.

И в этот момент внизу, у входа в салон, начали кричать.

–

Голос я узнала через стекло.

Я стояла в белом платье на подиуме и слышала, как внизу, на первом этаже, женский голос повторяет одно и то же.

– Мне нужна Соловьёва! Она здесь, я знаю! Позовите её!

Стилист метнулась к лестнице.

– Не надо, – сказала я, придерживая подол. – Я сама.

Я спустилась в чём была.

Вика стояла у стеклянных дверей.

Её держал за плечо охранник – мальчик лет двадцати пяти, растерянный, он держал её мягко, явно боясь надавить.

Я увидела её и остановилась на нижней ступени.

За полгода после суда она изменилась ещё. Куртка не по сезону, кроссовки, волосы отросли и висели прядями. Лицо распухло с одной стороны, и она стояла, опустив плечи, засунув кисти в рукава.

Ей тридцать четыре года.

– Кать, – сказала она.

Салон замер. Продавцы, две клиентки, стилист на лестнице.

– Как ты меня нашла?

– В интернете написали, где ты платье выбираешь. – Она облизнула губы. – Там про свадьбу пишут везде.

Я стояла и молчала.

– Ты красивая, – сказала Вика, глядя на платье. – Правда.

– Что тебе нужно?

Она сделала шаг, охранник придержал её, и она остановилась.

– Прости меня, – сказала она.

–

Она заговорила быстро, глотая слова.

Что она всё поняла. Что она за эти месяцы всё передумала. Что ей плохо, ей очень плохо, она живёт в комнате на Щёлковской, работает на кассе в круглосуточном, и что она не спит, потому что ей снится, как Артём кричит за стеной.

Что она виновата и что она это признаёт.

Что ей нужно, чтобы я её простила.

– Мне без этого не жить, – сказала Вика, вытирая нос рукавом куртки. – Кать, я честно. Я тебя во сне вижу. Ты мне скажи одно слово, и всё, я уйду, я больше никогда.

Я слушала её и держала в себе очень много всего сразу.

Я смотрела на женщину, восемь лет пившую чай на моей кухне.

Я смотрела на женщину, сидевшую в моём халате на моей кровати с рукой на животе.

– Вик, – сказала я. – Ты сейчас пришла не за прощением.

– За прощением!

– Ты пришла за облегчением. – Я говорила спокойно, я слышала свой голос со стороны. – Тебе тяжело, и ты хочешь, чтобы я сняла с тебя эту тяжесть. Одним словом, бесплатно, за две минуты.

Она открыла рот.

– Я не буду, – сказала я.

– Ты злая.

– Возможно.

– Ты злая! – Голос у неё сорвался, и она рванулась вперёд, охранник поймал её за локоть. – Ты всё забрала! Ты в белом стоишь, а я на кассе стою! У тебя мужик, деньги, а у меня ребёнка нет! Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделала?!

Продавщица за стойкой сняла трубку.

– Кать! – Вика уже кричала. – Ты мне жизнь сломала! Ты чудовище!

Я стояла на нижней ступени в белом платье и смотрела на неё.

Внутри у меня было тихо.

Восемь лет назад она рыдала у меня в коридоре с претензией от банка. Сегодня она кричала мне через салон, что я чудовище.

Между этими двумя днями поместилась вся её жизнь и половина моей.

– Вик, – сказала я. – Костя платит тебе содержание, потому что я поставила это условием. Ты об этом знаешь?

Она осеклась.

– Он сказал, – выговорила она.

– Свидания раз в неделю у тебя тоже есть. Их выторговала я, вопреки его желанию. – Я держала подол одной рукой. – Ходи на них. Это единственное, чем я могу тебе помочь, и я это уже сделала.

Вика смотрела на меня и молчала.

– Выведите, пожалуйста, – сказала я охраннику.

Он вывел её. Она упиралась и кричала до самой двери, а на улице сразу замолчала, повернулась и пошла вдоль дома, засунув руки в карманы.

Через стекло было видно, как она идёт.

Стеклянная дверь закрылась, и в салоне стало очень тихо.

– Господи, – выговорила стилист с лестницы. – Кто это?

– Никто, – сказала я, поднимая подол. – Пойдёмте, у нас рукав ещё.

–

Вечером я рассказала Стасу.

Мы сидели у него на кухне, он резал что-то к ужину и слушал, не оборачиваясь.

– Ты в порядке? – спросил он, вытирая нож о полотенце.

– В порядке.

– Кать.

– Я правда в порядке, – сказала я. – У меня только одно в голове застряло.

– Что?

– Она сказала: «у меня ребёнка нет».

Я обхватила кружку двумя руками.

– Она так и не поняла. – Я смотрела в стол. – Она до сих пор считает, что его у неё отняли. Что это со мной связано, что это часть моей мести.

Стас поставил доску на стол и сел напротив.

– А ты?

– А я знаю, что там было в акте опеки, – сказала я. – Я его читала. Недобор веса и пустой холодильник.

Он налил себе воды и выпил половину стакана.

– Тогда чего ты мучаешься?

– Я не мучаюсь. – Я подняла глаза. – Я просто хочу, чтобы ты знал: я про это думаю. И не хочу однажды перестать.

Стас поставил стакан.

– Вот поэтому ты ею и не станешь, – сказал он.

–

Платье привезли за три дня до свадьбы.

Его повесили в гардеробной, в чехле, и я один раз, поздно вечером, зашла и расстегнула молнию, чтобы посмотреть.

Белый шёлк в темноте выглядел серым.

Я стояла в гардеробной и думала об очень простой вещи.

Полтора года назад у меня в чехле уже висело платье. Оно провисело там до декабря, потом я вынесла его на помойку, не разворачивая, – в тот декабрь я жила на Автозаводской и ела гречку.

То платье выбирала женщина, уверенная в завтрашнем дне.

Это выбрала женщина, знающая, что завтрашний день ничего не гарантирует.

Второе показалось мне надёжнее.

Я застегнула чехол.

– Ты идёшь? – крикнул Стас из спальни.

– Иду, – отозвалась я, выключая свет в гардеробной.

Глава 29

– Ты вообще зачем сегодня приехала?

– У меня закрытие по банку, – сказала я, раскладывая на столе три экземпляра договора. – Подпишу и уеду.

– У тебя завтра свадьба.

– Поэтому я и хочу закрыть сегодня.

Стас стоял в дверях моего кабинета с двумя стаканчиками кофе и смотрел, как я вожу пальцем по строкам.

– Дай сюда, – сказал он, ставя один стаканчик мне на стол. – Ты третий раз читаешь одну страницу.

– Я проверяю реквизиты.

– Ты нервничаешь.

Я подняла голову.

– Немножко.

Была пятница, двадцать пятое апреля, половина двенадцатого дня.

Платье висело в чехле в гардеробной. Мама прилетела накануне и с восьми утра гладила на кухне какие-то салфетки, потому что ей надо было чем-то заняться. Двести приглашений разлетелись три недели назад.

Мне оставалось подписать четыре бумаги и уйти.

–

Шум в приёмной начался в двенадцать.

Сначала я услышала голос секретаря – высокий, с той интонацией, с какой обращаются к посетителю без записи. Потом мужской. Потом что-то упало.

Я вышла из-за стола.

Дверь в приёмную открылась, и вошёл Сергей.

Его никто не вёл. Он прошёл сам, оттолкнув плечом стойку, и остановился посреди приёмной, тяжело дыша.

Я увидела его и поняла, что он не пил.

Именно это меня и напугало. Он был трезвый и от этого совсем плохой: серое лицо, обкусанные губы, куртка застёгнута на одну пуговицу, и правая рука мелко ходила у бедра.

– Кать, – сказал он.

Секретарь стояла у стены с телефоном в руках.

– Юля, идите, – сказала я ей, не оборачиваясь. – Пожалуйста.

Она вышла.

Стас появился в дверях своего кабинета через три секунды. Он вышел спокойно, без спешки, и встал сбоку, метрах в трёх от нас, засунув руки в карманы.

– Здравствуйте, – сказал он.

Сергей на него не посмотрел.

–

– Кать, я всё, – сказал Сергей. – Ты слышишь? Я всё.

– Тебе сюда нельзя.

– Мне уже везде нельзя. – Он засмеялся коротко и страшно, обхватив себя за локти. – Ты знаешь, что у меня осталось? Комната у матери и телефон, куда никто не звонит. Мне сорок один год.

– Уходи.

– Я год не работаю. – Голос у него пошёл вверх. – Год, Кать! Я в феврале в такси устроился, меня оттуда выкинули через месяц, потому что клиент меня узнал. Меня узнают, понимаешь? Я в магазин выхожу и жду, что меня узнают.

Я стояла и держалась за спинку стула.

– Завтра ты выходишь замуж, – сказал он.

– Да.

– Я в интернете прочитал. Двести человек. – Он смотрел на меня в упор, и глаза у него были красные и сухие. – Кать, вернись.

– Нет.

– Я тебе не сделаю плохо. Я всё понял, я год об этом думал.

– Нет, – повторила я.

И тогда он сказал то, ради чего пришёл.

– Тогда я себя убью, – сказал Сергей.

В приёмной стало очень тихо.

– Сегодня, – сказал он. – Ты завтра будешь в церкви стоять, а меня уже не будет. И ты с этим будешь жить.

–

Я стояла и слушала, как у меня стучит в ушах.

Внутри у меня в эту секунду произошло сразу несколько вещей.

Первая – холодный расчёт. Я поняла, зачем эта фраза. Она приходит последней, когда всё остальное не сработало: деньги, обвинения, мольбы. Это была не просьба о помощи, это была попытка привязать меня к себе – на завтра, на послезавтра, на всю жизнь.

Вторая – страх. Обыкновенный, человеческий. Он стоял передо мной серый и трезвый, и я четыре года спала с этим человеком, и я знала, что он живёт у матери и не выходит из комнаты.

Третья пришла позже всего.

Я вспомнила Нину Павловну на моей кухне в декабре: он лежит лицом к стене, я бутылки из-под кровати вытаскиваю, в поликлинике сказали – надо к врачу, а он не идёт.

Я открыла рот, чтобы ответить.

Стас заговорил раньше.

–

Он не повысил голос ни на полтона.

– Сергей, – сказал Стас, вынимая руку из кармана. – Вы сейчас уйдёте.

– Я с тобой не разговариваю.

– Со мной. – Стас подошёл к стойке секретаря и нажал кнопку под столешницей, не глядя. – Охрана поднимется через сорок секунд. Я предлагаю вам эти сорок секунд использовать и выйти самому.

– Ты у меня её забрал.

– Я её нашёл на полу у чужого офиса, – сказал Стас, всё так же ровно. – В чужой куртке и в кроссовках на колготки. Забирать было нечего, вы к тому моменту всё выбросили сами.

Сергей дёрнулся к нему.

Дверь в приёмную открылась, и вошли двое из охраны – крупные ребята в чёрном, спокойные, они у нас на этаже дежурят с прошлого года.

– Господин Костров, – сказал старший, беря его под локоть. – Пойдёмте.

Сергей рванулся, и второй взял его с другой стороны.

Его повели к дверям.

И вот тут он закричал.

Он кричал моё имя, дважды, а потом стал кричать, что я его убила, что все увидят, что я буду виновата.

Стас пошёл следом за ними.

У самых дверей он остановился и сказал Сергею – негромко, я услышала каждое слово.

– Она ушла от вас в халате, – сказал Стас. – Неужели вы думали, что она вернётся в платье?

Двери закрылись.

–

Я вышла в приёмную.

Стас стоял у стойки спиной ко мне.

Я подошла и взяла его за руку. Просто нашла его пальцы своими и сжала, и он сжал в ответ.

Мы стояли и смотрели на закрытые двери.

Их открыли ещё раз – секунд через двадцать. Охранник придерживал Сергея за плечо, и тот успел повернуть голову.

Он нашёл меня глазами.

Я на него не посмотрела.

Я стояла, держа Стаса за руку, и смотрела прямо перед собой, на стену, на висящий там сертификат о премии.

Всё.

Я не ответила ему ни словом и не повернула головы. В тот день я окончательно поняла одну вещь: последнее слово не всегда состоит из слов.

Двери закрылись во второй раз, теперь насовсем.

Я потом много раз возвращалась к этой минуте и проверяла себя.

Мне хотелось посмотреть. Очень. У меня внутри дёргалось: обернись, увидь его лицо, забери себе эту картинку.

Я не обернулась ровно потому, что хотелось.

Я год назад стояла посреди опенспейса и искала глазами хоть одно лицо, и все опускали головы. Я знаю, из чего состоит эта секунда. Отдавать её ему я не собиралась.

–

Через десять минут я сидела у себя в кабинете и набирала Нину Павловну.

Стас стоял у окна и молчал.

Она подняла на четвёртом гудке.

– Катенька?

– Нина Павловна, слушайте меня внимательно, – сказала я. – Сергей был у меня в офисе двадцать минут назад. Его вывела охрана. Сейчас он на улице, на Дубининской.

– Господи...

– Он сказал, что покончит с собой сегодня.

В трубке стало тихо.

– Он трезвый, – сказала я. – И он в очень плохом состоянии, я его таким не видела ни разу за четыре года. Я не знаю, всерьёз это или нет, и вы не знаете.

– Катенька, а что мне...

– Записывайте. – Я взяла ручку. – Есть телефон психиатрической неотложной помощи, вы можете вызвать врача на дом. Есть кризисная линия, там подскажут, как с ним разговаривать. Я вам сейчас пришлю оба номера сообщением.

Она заплакала в трубку.

– Он же меня не послушает.

– Может, и не послушает. – Я держала голос ровным. – Нина Павловна, я вам звоню один раз. Больше я в его жизни ничего сделать не могу и не буду.

– Ты бы с ним...

– Нет.

Пауза.

– Спасибо, – сказала она наконец.

Я положила трубку и отправила ей номера.

Потом откинулась в кресле и просидела так минуту.

– Правильно сделала, – сказал Стас от окна.

– Я знаю, что правильно. – Я потёрла глаза. – Мне от этого не легче.

Он подошёл и сел на край моего стола.

– Кать, – сказал он, глядя на меня сверху. – Ты за него не отвечаешь. Ни завтра, ни через год.

– Понимаю.

– Скажи вслух.

– Я за него не отвечаю, – сказала я и услышала, что говорю это твёрдо.

–

Домой мы уехали в четыре.

Я не подписала договор с банком. Я оставила его на столе и позвонила Юле Мещеряковой: закрой в понедельник, вот три вещи, проверь реквизиты.

В машине я молчала минут двадцать.

– Ты в порядке? – спросил Стас, не отрывая глаз от дороги.

– Я думаю про завтра.

– Боишься, что он придёт?

– Нет, – сказала я, повернувшись к окну. – Я думаю, что он у меня был последним, кто мог что-то испортить. И он сегодня попробовал.

– И?

– И не смог.

Мы стояли в пробке на Третьем кольце, и я смотрела на реку слева.

Полтора года назад я на этой набережной сидела на лавочке и считала, что моя жизнь кончилась. Сегодня туда же приходил человек, разрушивший её, и просил вернуться.

Я поймала себя на том, что мне его жаль.

Не так, как жалеют близких. Мне было жаль его как всякого сломанного человека, – ровно и издалека, без желания подойти.

Этого хватало.

Дома мама встретила нас в фартуке и с полотенцем через плечо.

– Ну наконец-то, – сказала она, вытирая руки. – Катюш, я салфетки перегладила, а куда их девать – не знаю.

– Мам, там всё в ресторане делают.

– Я знаю. – Она сложила полотенце и повесила его на плечо. – Ты чего бледная?

– Устала.

– Кать. – Она прищурилась. – Случилось чего?

Я подумала секунду.

За всю жизнь я не рассказала этой женщине ни одной по-настоящему плохой вещи. Ни про больницу на Каширке, ни про ноябрь, ни про хостел на Бауманской. Я всегда звонила ей и говорила, что у меня всё хорошо.

– Случилось, – сказала я. – Я тебе завтра расскажу. Целиком, с самого начала.

Мама смотрела на меня.

– Ну хорошо, – сказала она наконец. – Завтра так завтра.

Она подошла и молча положила ладонь мне на щёку.

– Ложись, – сказала мама. – Завтра рано вставать.

Я легла в девять вечера и уснула сразу.

Мне ничего не снилось.

Нина Павловна написала мне в половине двенадцатого ночи. Я прочитала это утром.

«Врача вызвала. Он дома. Спит. Спасибо тебе, Катенька».

Я не ответила.

Глава 30

– Не вертись.

– Я не верчусь.

– Ты вертишься, у меня шпилька выпадет. – Мама держала во рту три невидимки и говорила сквозь них. – Стой ровно.

Она сама делала мне причёску.

Приехала стилист, разложила инструменты, и мама постояла у неё за спиной пять минут, а потом сказала: «Девушка, я сама, вы уж простите». Стилист посмотрела на меня, я кивнула.

Мама сорок лет проработала кассиром и всю жизнь делала мне косы перед школой.

– Готово, – сказала она наконец, отступая на шаг и вытирая ладони о халат. – Ну поворачивайся.

Я повернулась к зеркалу.

– Мам.

– Что?

– Красиво.

Она махнула рукой и вышла из комнаты. Через минуту я услышала, как она сморкается в коридоре.

Двадцать шестое апреля вышло ясным.

Особняк на Ордынке, двести человек, зал с высокими окнами и белым светом с улицы.

Я шла к нему через зал, и в этом зале сидели все.

Кириллов, извинявшийся передо мной публично. Разумовский, посоветовавший переждать полгода. Ленка из договорного, отвернувшаяся к монитору. Гордеев, предлагавший мне сорок миллионов наличными. Юля, Антон, Марат, Рита и Дима – моя команда. Валентина Петровна, консьержка, в новом костюме, с сумочкой на коленях.

Я позвала её отдельным приглашением. Она налила мне чаю в тот ноябрьский вечер, когда меня не пустили в мою квартиру.

Стас стоял у окна.

Он не улыбался. Он смотрел, как я иду, и лицо у него было очень серьёзное, и я на середине зала поняла, что у него дрожат руки.

Речей мы не заказывали. Регистратор произнесла положенное, мы ответили.

Кольца я выбирала одна, за неделю. Простые, гладкие, без камня.

– Согласны ли вы... – начала регистратор.

– Да, – сказал Стас, не дав ей договорить.

Зал засмеялся.

– Дайте женщине доспросить, – сказала я, забирая кольцо с подушечки.

Мы надели их друг другу, и он наклонился и поцеловал меня, и держал мою голову обеими руками.

Двести человек встали.

Мама плакала в первом ряду и махала на себя ладонью.

Ужин шёл до двух ночи.

Гордеев напился и рассказывал моей матери, как я его додавила по срокам расчётов. Мама слушала и кивала, ничего не понимая, и говорила: «Она у меня такая, она с детства упрямая».

Разумовский поднял тост и сказал одну вещь. После неё я простила его окончательно.

– Я эту женщину не взял на работу, – сказал он, стоя с бокалом и держась второй рукой за спинку стула. – Полтора года назад. Она пришла ко мне в чужой куртке, а я ей объяснил, что она сгорела, и посоветовал переждать. Я потом полгода это вспоминал. Катерина, я старый дурак, и я пью за то, что ты меня не послушала.

Танцевали мы под живой оркестр.

В половине второго я сняла туфли и танцевала босиком, и это было уже второй раз в моей жизни.

Через два месяца после свадьбы я записалась к врачу.

Никто меня не заставлял. Стас за всё это время не сказал ни слова, ни разу.

Я ехала в клинику и всю дорогу составляла в голове, как буду с этим жить. Двенадцать лет практики научили меня готовиться к худшему заранее – тогда решение суда не сбивает с ног.

Врач была женщина лет пятидесяти, спокойная, с тёплыми руками.

Обследование заняло две недели: анализы, УЗИ, гистеросальпингография.

Результаты она объясняла мне двадцать минут, по бумажке, водя ручкой по строчкам.

– Спайки есть, – сказала она, откладывая ручку. – Небольшие, в малом тазу, после того перитонита. Трубы проходимы обе. Овариальный резерв для тридцати трёх лет хороший. Гормоны в норме.

Я сидела и держала сумку на коленях.

– То есть, – сказала я.

– То есть вы здоровы, Екатерина Андреевна.

Я молчала.

– Вам кто-то говорил обратное? – спросила она, снимая очки.

– Мне сказали в четырнадцать лет.

– Кто?

– Хирург. Он сказал это моей матери, а я услышала.

Врач посмотрела на меня поверх стола.

– Девятнадцать лет назад, – сказала она. – Он вас смотрел? Обследовал?

– Нет.

– Он сказал общую фразу, – сказала она ровно. – Мы так, к сожалению, говорим. Это ничего не значит без обследования.

Я вышла из клиники на улицу и села на лавочку у входа.

Просидела я там минут сорок.

Я не плакала. Я сидела и разбирала себя обратно – по одному году, начиная с четырнадцати.

Девятнадцать лет. Брошенный парень в двадцать три, отказ от мужчины с дочкой в двадцать шесть, несостоявшаяся запись в двадцать девять. Полтора года с человеком, объяснявшим мне мою поломку. Женщина в моём халате с рукой на животе.

Всё это выросло из одной фразы усталого мужчины в конце смены.

Домой я приехала в восьмом часу. Стас сидел на кухне с ноутбуком.

Он поднял голову.

– Здорова, – сказала я от дверей.

Он закрыл ноутбук и встал.

– Заключение с собой?

– С собой.

– Дай посмотреть, – сказал он, протягивая руку.

Я подала папку. Он прочитал её всю, стоя, от первой страницы до последней, – так же, как читал мои справки в подвале.

Потом закрыл и вернул мне.

– Убери в сейф, – сказал Стас. – К тому решению суда.

Я засмеялась и заплакала одновременно, и он это переждал молча, не выпуская меня из рук.

Тест я сделала в марте следующего года.

Утром, в ванной, стоя, потому что сидеть я не могла. Потом отнесла его на кухню и положила на стол перед Стасом.

Он посмотрел на две полоски.

Потом посмотрел на меня.

– Кать, – сказал он, отодвигая кружку.

– Ага.

– Ты уверена?

– Их три штуки, – сказала я, садясь напротив. – Все три.

Он молчал, наверное, полминуты.

Потом встал, обошёл стол, опустился передо мной на корточки и обнял меня за талию, уткнувшись лбом мне в живот.

Мужчина, отказавшийся вставать на колени с предложением, стоял на них у кухонного стола.

Я держала ладонь у него на затылке.

Соня родилась в ноябре.

Двадцать первого числа, если быть точной.

Про это совпадение я подумала уже в палате. Двадцать первого ноября меня вывели на набережную в халате. Теперь у этой даты появилось другое содержание, и я решила, что замена честная.

Три семьсот, пятьдесят два сантиметра, тёмные волосы. Кричала она так, что акушерка засмеялась и сказала: «Ну, эта своё возьмёт».

Дом у нас за городом, по Новой Риге, мы въехали в июне.

Он большой и светлый, с окнами в сад, и я в нём первое время терялась – искала кухню.

Соне четыре месяца.

В тот вечер я сидела в кресле у окна и кормила её, и в доме было очень тихо. За стеклом шёл мокрый мартовский снег. Мама уехала в Волгоград на неделю, обещала вернуться в субботу.

Соня ела и держала меня пальцами за палец.

Телефон лежал на подлокотнике. Я взяла его свободной рукой, открыла ленту и стала листать одной рукой, как листают все.

Вторая новость сверху была про Вику.

Заголовок отраслевого издания. Я прочитала два раза.

Задержана по подозрению в мошенничестве. Микрофинансовая контора на Щёлковской, оформление кредитов на чужие документы, шестнадцать эпизодов. Мера пресечения – заключение под стражу. Фотография из зала суда: женщина в куртке, за стеклом, лицом вниз.

Ей тридцать шесть лет.

Я смотрела на эту фотографию, и Соня ела, и часы в холле щёлкали.

Внутри у меня было ровно.

Я подумала про Артёма. Ему сейчас три года, он живёт с отцом на Профсоюзной, у него есть бабушка через дорогу и синий ночник на розетке. Костя пишет мне раз в полгода – коротко, без подробностей, просто чтобы я знала.

Мальчик вырастет и когда-нибудь всё это прочитает.

Ниже, в той же ленте, промелькнуло другое.

Кто-то из бывших коллег выложил старое фото с корпоратива, и в комментариях его спросили, где теперь Костров. Ему ответили в двух словах: живёт у матери, работает где-то на складе, не пьёт вроде.

Я дочитала до точки.

Полтора года я ждала этих новостей. Я представляла себе их на кухне на Автозаводской, в три часа ночи, с наушниками на голове, и мне казалось, что в тот день, когда они придут, я почувствую что-то огромное.

Я сидела в кресле с ребёнком на руках и ничего огромного не чувствовала.

Их истории кончились. Моя – нет.

Вот и вся разница, и другой не будет.

Я выключила телефон и положила его экраном вниз на подоконник.

Соня доела, отвалилась и посмотрела на меня мутными глазами.

– Ну что, – сказала я ей. – Спим?

Она согласилась.

Сзади скрипнула дверь.

Стас вошёл в носках, без пиджака, с закатанными рукавами – он приехал час назад и, судя по запаху, успел поставить чайник.

– Уснула? – спросил он шёпотом, останавливаясь у кресла.

– Почти.

Он наклонился и поцеловал меня в макушку, потом в висок. Потом посмотрел на дочь и осторожно поправил ей одеяло у подбородка двумя пальцами.

– Давай я отнесу, – сказал он, протягивая руки.

– Ещё минуту.

Он выпрямился и остался стоять рядом, положив ладонь мне на плечо.

Мы смотрели в окно.

Снег шёл ровно, без ветра, и оседал на дорожке к воротам.

В детской у Сони на розетке горит синий ночник. Я купила его в первую же неделю, сама, не объясняя никому зачем.

Мне тридцать пять лет.

У меня есть дочь, спящая у меня на руках. У меня есть мужчина, ни разу за четыре года меня не пожалевший и ни разу не бросивший. У меня есть имя, работа и подпись, стоящая денег.

И у меня есть то, чего у меня не было в тридцать один.

Я знаю, из чего я сделана.

Меня разобрали до основания и выбросили на улицу в халате, и я собрала себя обратно своими руками, по одной детали, ночь за ночью. Такое знание не отнимается.

Я поднялась с кресла, придерживая Соню, и пошла в детскую.

Стас погасил за нами свет.