Текст книги "Чужой ребенок (СИ)"

Автор книги: Элли Чэндлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Глава 4

Номер триста двенадцать, окно во двор-колодец.

Я разложила вещи в первые двадцать минут: костюмы на плечики, блузки в шкаф, косметичку на полку в ванной, зарядку в розетку у кровати. Потом села на покрывало и поняла, что заняться мне нечем до вторника.

Форум открывался утром вторника. Мой доклад стоял в среду, во второй секции, сорок минут с вопросами. Я знала текст наизусть, я читала его вариациями четыре года подряд.

До вторника оставалось тридцать шесть часов.

Я включила телевизор, выключила через минуту. Спустилась в ресторан, взяла суп, съела треть. Прошла два квартала по Невскому и вернулась, потому что ноги сами разворачивали меня к отелю – там лежал телефон.

Приложение я открыла в четыре.

Точка стояла дома. В шесть она сдвинулась к торговому центру, в семь вернулась. В девять я открыла карту ещё раз, и точка висела в спальне, на восьмом этаже, ровно там, где я оставила её утром.

В десять я написала ему: «Доехала, заселилась». Он ответил в начале двенадцатого: «Хорошо». Я перечитала это слово раз шесть и придумала себе, что он занят.

Я легла в половине одиннадцатого и лежала до двух.

Мне мешала тишина. Дома всегда что-то происходит: сосед сверху ходит, лифт гудит, он сам ворочается и дышит. Здесь работал только холодильник в мини-баре. Я слушала его и думала про своё запястье. Про два пальца.

Вику я набрала в семь утра.

– Ты чего в такую рань? – Голос сонный.

– Прости.

– Да ладно, я всё равно на уколы встаю. – Зашуршало одеяло. – Ну как ты там?

– Никак. У меня до вторника пусто.

– Кать, ну ты сходи куда-нибудь. Эрмитаж, кофе, тряпки посмотри. Ты вообще когда последний раз одна была?

– Вик.

– М?

– Ты его видела?

Пауза. Короткая, деловая.

– Видела. Заезжала вчера вечером, привезла ему котлеты, у меня много осталось.

– И?

– И всё спокойно. – Она зевнула. – Сидел с ноутбуком, злой, голодный. Спросил, когда ты приезжаешь.

Я села на кровати.

– Прямо спросил?

– Прямо. «В воскресенье вечером или в понедельник?» Я говорю: в воскресенье. Он такой: «Ага». – Вика фыркнула. – Кать, он скучает. Он просто из тех, кто скорее удавится, а не скажет.

Что-то у меня внутри отпустило. Я даже почувствовала, как разжались мышцы вдоль позвоночника.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что ты там.

– Иди в Эрмитаж, – сказала Вика. – И поешь нормально.

Я сходила в Эрмитаж. Простояла сорок минут в очереди, потом два часа ходила по залам и ничего не запомнила, зато вечером спала.

Вторник вышел нормальным.

Регистрация, кофе-брейк, знакомые лица, разговоры про поправки в закон о банкротстве. Меня узнавали, мне жали руку, один партнёр из московской фирмы четверть часа обхаживал меня насчёт перехода. Я слушала его, кивала и ловила себя на том, что мне хорошо. Я тут кто-то. Меня тут зовут.

К четырём я поднялась в номер, села за стол и открыла ноутбук: перед докладом надо было прогнать текст и заодно закрыть письмо по клиенту с офисами в Твери.

Я работала минут сорок. Потом рука сама потянулась в третью папку.

Приложение не открылось. Экран показал серое: «Пользователь ограничил доступ к геолокации».

Я перезапустила. То же самое.

Я сидела и очень внимательно смотрела на эту строчку. Возможно, он обновил телефон. Возможно, приложение слетело у него в настройках, такое бывает, я читала. Возможно, у него разрядилась батарея, и после включения сбрасываются разрешения.

Три объяснения за четыре секунды. Я уже узнавала за собой этот приём.

Я закрыла приложение и открыла ленту – просто чтобы отцепиться, пролистать чужие завтраки и уехать головой куда-нибудь ещё.

Третьей сверху шла Вика.

Фотография с высокой точки: тёмное дерево, свечи в низких стаканах, красная кирпичная стена. Её рука с бокалом на переднем плане, ногти свежие. На заднем плане угол стола и вторая тарелка.

Я знаю этот зал. Я знаю эту стену. Мы сидели там в июне, когда объявляли о помолвке, – двенадцать человек, длинный стол у той самой кирпичной кладки, и Сергей вставал с бокалом и говорил, что ему повезло.

Столик на фотографии стоял через один от нашего.

Подпись: «Отдыхаю».

Три минуты назад.

Я увеличила снимок. Вторая тарелка попадала в кадр краем, рядом лежала салфетка, скомканная. Мужская рука, локоть, рукав – ничего этого в кадре не было. Ракурс срезал всё выше стакана.

Я разглядывала эти пиксели минут двадцать. Открыла её страницу и пролистала вниз. За последние полгода она выкладывала подъезд клиники, чек из аптеки, свои ноги в тапках. Ресторанов у неё не было. Ресторан у неё стоил половину пособия.

Я вернулась к снимку и посмотрела на бокал. Тёмное, с осадком по стенке.

Потом заставила себя выключить телефон и сказала вслух, в пустой номер:

– Она беременная. Она на протоколе. Она пьёт минералку. Она имеет право поужинать.

Ревность у меня внутри всё равно поднялась и встала поперёк. Я узнала её сразу – тяжёлое, мутное, с привкусом металла во рту.

И тут же следом пришёл стыд. Восемь лет эта женщина ходила ко мне со своими бедами, я оплатила ей протокол, она колет себе гормоны и в свободный вечер выбралась посидеть в приличном месте – а я сижу в отеле и считаю, за каким столиком.

Я написала ей: «Красиво сидишь». Она ответила смайликом и через минуту добавила: «С девчонками с работы. Первый выход за месяц».

Работа у Вики – регистратура в поликлинике на Юго-Западной. Я не стала спрашивать, кто из девчонок водит её в зал со свечами.

Доклад в среду я прочитала блестяще. Мне аплодировали, ко мне подходили с визитками. К вечеру я вернулась в триста двенадцатый, сняла туфли и набрала Сергея.

Он взял на пятом гудке.

– Да.

– Привет. Я тебя не отвлекаю?

– Работаю.

– Я прочитала сегодня. Всё прошло хорошо.

– Ага. Молодец.

Я села на подоконник и подтянула колени.

– Серёж, я хотела поговорить.

– Говори.

– Мне кажется, у нас с тобой что-то поехало. – Я подбирала слова, я готовила эту фразу двое суток. – Мы перестали друг другу рассказывать. Ты приходишь и молчишь. Я уехала, и ты за четыре дня написал мне два раза. Я не обвиняю, я просто говорю: мне не хватает доверия. Мне надо знать, что происходит в моём доме, пока меня в нём нет.

Тишина в трубке.

– Ты сейчас о чём? – спросил он.

– О нас.

– Нет, Кать. – Голос у него поднялся. – Ты сейчас о чём конкретно? Ты позвонила с претензией, так давай конкретику. Что происходит в твоём доме?

– Я спрашиваю.

– Ты не спрашиваешь. Ты проверяешь. – Он выдохнул в микрофон. – Господи, вот всегда одно и то же. У тебя всё прекрасно, у тебя работа, у тебя доклад, тебе хлопают – и тебе непременно надо найти проблему. Ты без проблемы жить не умеешь.

– Серёж...

– Нет, подожди. Ты неделю где-то там ходишь и накручиваешь себя. Что ты там себе придумала? Что я тут баб вожу?

Я молчала.

– Ясно, – сказал он. – Придумала.

– Я этого не говорила.

– Тебе и не надо. – Он засмеялся, коротко и сухо. – Кать, у меня Вика тут третий день сидит и разгребает твои же счета. Твои. Ты уехала, оставив квитанции за два месяца и договор с рестораном на предоплату, у меня списание не прошло, я не знаю, где у тебя что лежит. Она приезжает после своих больниц, с уколами в животе, и сидит с моими бумажками до одиннадцати. Вот что происходит в твоём доме.

Я смотрела во двор-колодец.

– Я не знала.

– Ты вообще ничего не знаешь, ты же в Питере. – Он помолчал. – Знаешь, что самое смешное? Я в тебе никогда не сомневался. Ни разу за четыре года. А ты мне звонишь и читаешь лекцию про доверие.

Лицу стало горячо.

– Прости, – сказала я.

– Приезжай в воскресенье и не начинай с порога. Я устал от этих истерик.

– Я не истерю.

– Ты истеришь третий месяц. – Он снова выдохнул. – Всё, у меня звонок по второй линии.

Он отключился.

Я сидела на подоконнике и держала телефон обеими руками.

Я прокрутила разговор трижды и каждый раз выходила виноватой. Он объяснил Вику в моей квартире. Он объяснил своё молчание. Он развернул мою претензию и вернул мне её обратной стороной, и я приняла.

Сходилось всё. Женщина сбежала на неделю, оставив мужчине неоплаченные квитанции, а потом звонит из отеля учить его доверию.

Про ужин я так и не спросила.

Я поймала это уже под утро и села в темноте. У меня в руках лежал факт: Вика в нашем ресторане, столик через один, вечер вторника. У меня в руках лежала фраза: она третий день сидит у меня дома до одиннадцати. Два эти обстоятельства складывались в один вечер, и я не соединила их вслух, потому что он успел назвать меня истеричкой раньше.

Двенадцать лет практики. Я разваливаю чужие позиции за одно заседание.

А тут сидела и подбирала слова для извинения.

Я легла и до утра слушала холодильник.

Оставалось четыре дня. Я решила вернуться раньше, в субботу. Приехать, привезти торт, обнять его в прихожей и закрыть тему.

Я так и сделала.

Глава 5

– Вам с ягодой или классику?

– Классику.

– Тогда вот этот. – Девушка за витриной развернула ко мне поднос. – Двенадцать слоёв, крем на сливках. Надпись сделаем?

Я подумала секунды три.

– «Прости меня».

Она подняла брови и тут же убрала их обратно, отработанным движением.

– Шоколадом или карамелью?

– Шоколадом.

Торт стоил девять тысяч. Я взяла к нему бутылку шампанского в магазине напротив, ту самую марку – мы пили её на помолвке, и Сергей потом три дня повторял, что за такие деньги оно должно танцевать.

Поезд пришёл в Москву в четыре. Я вышла на Ленинградский с чемоданом, коробкой и пакетом, и мне было легко.

За ночь в поезде я всё для себя решила. Я приеду на сутки раньше. Я войду, поставлю торт на стол, скажу: я вела себя ужасно, я устроила тебе неделю допросов из-за собственных придумок. Мы сядем, откроем бутылку, и я расскажу ему про геолокацию, про спа на Речной, про то, до чего доходила у себя в голове. Он посмеётся. Он скажет: дура ты, Кать. Мы поженимся в декабре.

Мне требовалось признаться. Я неделю носила в себе слежку за собственным мужчиной, и эта слежка жгла мне руки сильнее всего остального.

В такси я написала Вике: «Я в Москве, еду домой раньше. Никому не говори, хочу сюрприз».

Сообщение ушло. Галочки встали серыми и остались серыми.

Я убрала телефон и смотрела в окно на мокрый Ленинградский проспект.

Через десять минут достала снова. Галочки серые.

Я объяснила это тем, что у неё сегодня перенос эмбрионов – она говорила про пятницу или субботу, я сбилась. В клинике телефоны сдают. Она лежит там под капельницей, а я тут придумываю.

Водитель включил радио, и до самого поворота на нашу улицу пела женщина про то, что всё вернётся.

Консьерж Валентина Петровна сидела за стойкой с кроссвордом.

– Катенька! Вы же в воскресенье.

– Соскучилась. – Я поставила коробку на стойку и полезла в сумку за ключами. – Валентина Петровна, ключи мои у вас?

– Забрали. – Она перелистнула страницу. – Подружка ваша забрала, во вторник ещё.

– Она их не вернула?

– Так она ими и пользуется. Ходит.

Я замерла с рукой в сумке.

– Часто ходит?

– Да каждый день почти. – Валентина Петровна наконец подняла голову. – А что, нельзя? Вы ж сами разрешили, я записала.

– Можно.

– Ну вот и я говорю. Она и вчера была, и позавчера. Вчера с пакетами пришла, я ещё думаю: помогает девка, пока хозяйки нет.

– Сегодня приходила?

Валентина Петровна пошевелила губами, вспоминая.

– В третьем часу. Да, в третьем.

Я взяла коробку.

– Спасибо.

– Ключи-то у вас есть свои?

– Свои есть.

– Вот и хорошо. – Она вернулась к кроссворду. – Катенька, а торт-то куда такой большой?

– Мириться.

– Правильно. Мириться надо сладким.

Лифт стоял на первом. Я вкатила чемодан, поставила коробку сверху, зажала бутылку под мышкой и нажала восьмой.

Двери закрылись.

Запах я поймала сразу.

Тяжёлый, сладкий, с чем-то цветочным поверху и приторным на дне. Такие духи держатся в кабине минут двадцать после человека. Я стояла посреди этого облака и дышала им, потому что деваться в лифте некуда.

Женщина. Недавно. Ехала вверх.

Духи дорогие. Я разбираюсь: у меня на полке стоят четыре флакона, и три из них подарил Сергей. Дешёвое пахнет спиртом первые две минуты и выветривается за пять. Это держалось и не выветривалось.

Я перебрала соседей. На девятом живёт пара пенсионеров, на седьмом – семья с двумя детьми, на десятом квартира стоит пустая с весны. Кто угодно мог приехать в гости, разносчик, риелтор, женщина с четвёртого этажа.

Лифт остановился на восьмом. Я вышла и осталась стоять на площадке.

У меня в груди сделалось узко. Я стояла с чемоданом, коробкой и бутылкой, в пальто, и не могла заставить руку достать ключи.

Смешно, если разобраться. Восемь дней я хотела домой.

За дверью стояла тишина. Я слушала её и разговаривала сама с собой: Катя, ты сейчас войдёшь, поставишь торт и будешь виноватой женщиной с повинной. Ты для этого ехала. Ты для этого написала на креме два слова.

Я достала ключи и вставила в замок.

Дверь я открыла тихо. Замок у нас мягкий, если придержать язычок, он входит без щелчка – я так делала сотню раз, возвращаясь с ночных заседаний.

В прихожей горел свет.

Первое, что я увидела, – обувь. Мои туфли стояли на полке, где я их оставила. Рядом с ними, посреди пола, лежали женские ботильоны, замшевые, с молнией на боку. Один на боку, второй ровно.

Я знала эти ботильоны. Я стояла рядом, когда Вика их мерила в феврале, и говорила ей, что каблук низковат.

Пуховик висел на крючке. Мой крючок, слева от зеркала.

Я поставила коробку с тортом на тумбу. Очень медленно, придерживая крышку, чтобы картон не хрустнул.

Из глубины квартиры шёл звук.

Сначала я не поняла, что это. Потом дошло: телевизор в спальне, какой-то фильм, музыка на фоне.

А потом сквозь музыку прошёл смех.

Женский. Низкий, в два приёма, с придыханием на конце.

Я узнала его мгновенно. Этим смехом Вика смеялась у меня на кухне восемь лет. Она смеялась им в прошлом месяце, за тортом, рассказывая про медсестру.

Сверху лёг его голос. Слов я не разобрала, только интонацию – расслабленную, тягучую, с ленцой.

И снова её смех.

Я стояла в прихожей своей квартиры, в пальто, с бутылкой шампанского под мышкой.

Со мной случилась странная вещь. У меня выключилось всё, кроме зрения и слуха. Я видела коридор до мельчайшей трещины на плинтусе, я слышала капающий кран на кухне. Тело перестало существовать: ни рук, ни ног, ни сердца.

Мысль пришла одна. Мне до сих пор стыдно за её наивность.

Она заболела, и он её уложил.

Я держалась за эту мысль секунды четыре. Она держала меня стоя.

Потом я поставила бутылку на пол, сняла пальто и повесила его на свободный крючок. Расстегнула сапоги и сняла их. Я делала это по порядку, спокойно, потому что тело просило порядка.

И пошла по коридору.

Восемь шагов. Я считала.

По дороге я прошла кухню. На столе стояли две тарелки с остатками, вилки поперёк, доска с сыром. Гладильная доска торчала у стены – та самая, я убрала её в понедельник утром по его просьбе. Кто-то достал её и бросил.

Дверь в спальню была прикрыта, из щели падала полоса синего света от экрана. Музыка стала громче. Он что-то сказал, она ответила: «Да ну тебя».

Голос у неё был домашний. Такой голос бывает у человека на своей территории.

Я взялась за ручку.

Была секунда, ровно одна, когда я могла развернуться и уйти. Спуститься к Валентине Петровне, вызвать такси, поехать в отель и позвонить утром. Прожить остаток жизни, не увидев этого.

Я нажала ручку и открыла дверь.

Свет от телевизора шёл голубой, поэтому первые полсекунды я видела всё серым.

Они лежали в нашей кровати.

Одеяло сползло к изножью. Сергей лежал на спине, головой на моей стороне, с рукой поперёк её живота. Вика – на боку, лицом к двери, подтянув колено. Голая. Мой халат, синий, с поясом, висел на спинке стула у окна.

На тумбочке с моей стороны стояла бутылка виски и два стакана. Рядом лежала её резинка для волос, тонкая, чёрная. Такую она забыла у меня в прихожей в тот вечер с тортом и дважды возвращалась.

Я успела заметить всё это раньше, чем меня заметили. Секунды две. За две секунды я осмотрела свою спальню и составила опись, потому что двенадцать лет меня учили именно этому.

Сергей увидел меня первым. Он рванулся, сел, зацепив одеяло, и оно поехало ещё ниже. Лицо у него поплыло: он моргал, искал глазами, потом нашёл меня и открыл рот.

– Кать...

Он был пьян. Это я поняла по тому, как он попытался встать и промахнулся рукой мимо матраса.

Вика не двинулась.

Она лежала, как лежала. Не потянула на себя одеяло, не села, не отвернулась. Она подняла голову, посмотрела на меня снизу вверх, поверх его плеча, и я увидела её глаза.

Ясные. Спокойные.

Она меня ждала.

Уголки губ у неё пошли вверх, медленно. Она мне улыбнулась. Домашней своей улыбкой, кухонной, с прищуром.

– Ой, – сказала Вика. – Ты же в воскресенье.

Сергей наконец нащупал край одеяла и дёрнул его на себя. Дёрнул сильно, всё разом, и оголил её ноги до бедра. Она поправлять не стала.

– Кать, ты не поняла...

Голос у него сел. Он сидел в моей постели, придерживая одеяло на груди, и смотрел на меня снизу.

Я стояла в дверях спальни, в колготках, с пустыми руками. За спиной у меня в коридоре горел свет, и на этом свету было хорошо видно моё лицо.

Я молчала. Слов у меня не оказалось совсем – я перебирала внутри и находила пусто.

Вика села. Не спеша, подтянув простыню только до пояса, и отвела волосы за ухо.

– Слушай, – произнесла она мягко, – раз уж так вышло. Давай мы всё-таки поговорим втроём.

В коридоре на тумбе стоял торт с шоколадной надписью.

Глава 6

– Втроём, – повторила я.

– Ну а как. – Вика подтянула простыню повыше. – Мы же взрослые люди.

Я развернулась и пошла обратно по коридору.

Мне понадобилось занять руки. Я дошла до тумбы в прихожей, взяла коробку с тортом обеими руками и понесла её на кухню – я собиралась поставить её в холодильник, потому что крем на сливках стоять не может.

Вот о чём я думала. О креме.

На пороге кухни коробка выскользнула.

Она перевернулась в воздухе и легла углом на плитку. Крышка отошла, двенадцать слоёв разъехались по полу. Шоколадная надпись уцелела и осталась лежать поверх, буквами вверх.

Прости меня.

Я стояла и смотрела на неё.

За спиной зашлёпали босые ноги. Сергей вышел в коридор в джинсах на голое тело, застёгивая ремень, промахиваясь мимо пряжки.

– Кать. Кать, послушай.

Я молчала.

– Ты только не устраивай. – Он остановился в двух шагах. От него шло виски. – Давай поговорим.

– Ты спал с ней в моей постели.

– В нашей.

Я подняла голову.

Он тут же понял, что сказал глупость, и сменил направление.

– Кать, ты вообще... – Он провёл ладонью по лицу. – Ты понимаешь, что ты сама это сделала?

– Что я сделала?

– Ты уехала! – Он повысил голос сразу, без разгона. – Ты собрала чемодан и уехала на неделю. Не позвала меня, не спросила, надо ли мне это. Просто взяла и свалила. У меня квартал горит, у меня две сделки, я прихожу в пустую квартиру, где даже жрать нечего.

– В холодильнике стояла еда на четыре дня.

– Дело не в еде! – Он рубанул рукой воздух. – Дело в том, что тебя не было. Ты неделю жила своей жизнью, ты там доклады читала, тебе там хлопали. А потом ещё звонила мне и учила доверию. Помнишь? Ты мне про доверие лекцию читала из своего отеля.

Я слушала и отмечала конструкцию. Я уехала – он остался один – рядом оказался человек – виновата я. Он выстраивал это на ходу и ни разу не сбился. Значит, проговаривал про себя всю неделю.

– Вика была тут каждый день, – сказала я.

– Она помогала.

– Валентина Петровна сказала: со вторника.

Он осёкся на полсекунды.

– Ну и что.

– Ты мне сказал: третий день сидит с моими счетами.

– Кать, ты меня сейчас на допросе держишь? – Он шагнул ближе. – Ты вот об этом думаешь? У тебя мужчина в спальне, а ты даты сверяешь?

– Пусть она уйдёт.

– Что?

– Пусть она оденется и уйдёт. – Я услышала собственный голос и удивилась, до чего он ровный. – Сейчас. Из моей квартиры. И мы с тобой будем разговаривать.

Он оглянулся на дверь спальни.

Я запомнила это движение. Он оглянулся на неё за разрешением.

Вика вышла через минуту.

На ней был мой халат. Синий, махровый, с поясом – я купила его в Милане четыре года назад и носила по утрам с кофе. Она запахнула его и завязала пояс на два узла. Я завязываю на два узла.

Она прошла мимо меня в спальню, села на кровать, на мою сторону, и подобрала под себя ноги.

– Кать, ты присядь, – сказала она. – Тебе лучше сесть.

– Ты в моём халате.

– А. – Она посмотрела вниз, на рукав. – Ну да. Мои вещи в прихожей, я не пойду голая мимо тебя.

Она сказала это мягко, с заботой в голосе. Восемь лет этим голосом она благодарила меня за кофе.

Сергей встал в дверях, привалившись плечом к косяку.

– Вик, – сказал он. – Может, не надо сейчас.

– Надо. – Она подняла руку и остановила его. – Она должна знать. Она нормальный человек, она поймёт.

И положила ладонь себе на живот. Ровно, всей ладонью, поверх махры.

– Я беременна, – сказала Вика. – Двенадцать недель. От Серёжи.

В комнате повисло.

Я стояла в дверях спальни и считала. Двенадцать недель – это середина июля. Середина июля – это когда мы с ней ездили выбирать мне фату, и она ныла в машине про очередь в клинику.

– У тебя протокол в октябре, – сказала я.

– Протокола не было.

– Я оплатила протокол.

– Ты оплатила, – согласилась Вика. – Спасибо тебе. Правда, спасибо, я это помню.

Она произнесла это ласково и без запинки.

– А деньги?

– Кать, ну какие сейчас деньги.

– Ты писала расписку.

– Я писала. – Она пожала плечом под махрой. – Она у тебя в папке лежит, я помню. Хочешь – доставай.

Я держалась за косяк. Уколы, очередь в клинике, слёзы над бумагами в переговорной – ей требовалось объяснение, откуда возьмётся живот.

Она плакала у меня на плече в июне. Она уже была беременна.

– Я оставлю ребёнка, – продолжала она. – Я рожаю в апреле. И раз уж мы все здесь, я скажу тебе то, чего тебе никто не скажет.

– Вика, – подал голос Сергей.

– Помолчи. – Она даже не повернулась к нему. – Кать. Вы с ним четыре года. Полтора года без предохранения. И пусто. У меня вышло с первого раза.

Она смотрела на меня прямо, и в глазах у неё стояло спокойствие.

– Ты пустая, – сказала Вика. – Ты красивая, ты умная, ты зарабатываешь. А внутри у тебя пусто, и это уже не исправить. У вас не получалось из-за тебя. Он это знал и молчал, потому что жалел. Я тебя жалеть не буду, тебе нужна правда.

Она помолчала и добавила, тише:

– Я даю ему то, чего ты не можешь дать.

Я услышала звук у себя в ушах – тонкий, ровный.

Оказалось, я всё это время держала внутри щель. Сергей сказал мне про мою поломку, а я оставила себе оговорку: он злился, он сорвался, он не врач. Восемь дней я жила в этой щели.

Вика её закрыла.

Она сидела на моей кровати, в моём халате, с рукой на животе, и произносила вслух то, что я слышала внутри с четырнадцати лет.

Тело моё пошло раньше головы.

Я не помню, как оказалась у кровати.

Помню руку – свою правую, поднятую, с раскрытой ладонью. Я шла ударить её по лицу, и в этом было всё, что у меня оставалось.

Ударить я не успела.

Сергей перехватил меня в двух шагах от неё. Он взял меня за запястье и вывернул руку вниз, и я согнулась. Потом он толкнул.

Толкнул сильно, обеими руками в плечи, от себя.

Я прошла спиной по воздуху метра полтора и ударилась о стену. Затылком о косяк, лопатками о штукатурку. В голове звякнуло, и я села на пол, потому что ноги подломились.

Он стоял надо мной с расстёгнутым ремнём.

– Не смей! – заорал он. – Не смей трогать мать моего ребёнка!

Лицо у него было красное, на шее выступила жила.

Я сидела на полу в собственной спальне и смотрела на него снизу.

Четыре года. Он собирал мне лекарства по часам, когда я лежала с температурой, он вставал с бокалом при двенадцати гостях и говорил, что ему повезло.

Теперь он стоял надо мной, пьяный, и защищал от меня чужую женщину.

Вика с кровати сказала:

– Серёж, ну ты аккуратнее. Она же не соображает.

Я потрогала затылок. На пальцах ничего не осталось.

– Уйди с пола, – бросил он. – Встань и не позорься.

Я встала. Держась за косяк, медленно, потому что перед глазами плыло.

И вот тут во мне что-то стало на место.

Пока я сидела на полу, я была женщиной, у неё отняли дом. Я встала уже другой. Я услышала себя изнутри очень отчётливо, и голос этот был рабочий.

Двенадцать недель. Он спит с ней с июля. Квартира куплена в ипотеку, взнос вносила я, платежи идут с моей карты. Расписка Вики лежит у меня в папке, в сейфе на работе. Она сама её написала, своей рукой, при свидетеле-секретаре.

Я оглядела спальню. Виски на тумбочке, два стакана, её резинка, мой халат на её плечах.

– Хорошо, – сказала я.

Сергей моргнул.

– Что «хорошо»?

– Я поняла вас обоих. – Голос вышел ровным. – Вика, снимай халат и одевайся. Через десять минут тебя тут нет.

– Кать, ну куда я в ночь...

– Такси вызовешь.

Сергей дёрнулся ко мне.

– Она никуда не поедет.

– Тогда поедешь ты.

Мы стояли втроём в спальне и молчали.

Уехала она в начале первого. Халат бросила на кровать поверх подушки. Сергей проводил её до лифта, вернулся и ушёл спать в гостиную.

Я сняла бельё до матраса, затолкала в мешок и вынесла на площадку. Потом села на кухне, посреди растёкшегося торта, и просидела до рассвета.

Голова у меня работала холодно. Двенадцать недель – он с ней с июля. Квартира в ипотеке, первый взнос мой, платежи идут с моей карты. Расписка Вики лежит в моём сейфе на работе, написана её рукой при секретаре.

В шесть я умылась, накрасилась и вызвала такси в офис. Мне надо было к своим документам раньше всех.