Текст книги "Чужой ребенок (СИ)"

Автор книги: Элли Чэндлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Глава 13

Меня разобрало на кухонном табурете, в три часа ночи, и продолжалось это минут сорок.

Я смеялась и плакала одновременно, и одно переходило в другое без границы. Я сидела, обхватив себя руками, раскачивалась и издавала звуки. При свидетелях мне было бы за них стыдно.

Я здорова.

Со мной всё в порядке. Внутри у меня работает. Хирург на Каширке в девяносто девятом сказал матери фразу над спящей четырнадцатилетней девочкой, и эта фраза съела у меня семнадцать лет.

Я вспоминала себя в двадцать три, когда бросила парня, потому что он заговорил о детях. Себя в двадцать шесть, когда отказалась от отношений с человеком, у него уже была дочь. Себя в двадцать девять, в кабинете гинеколога, куда я так и не дошла со своими вопросами, потому что боялась услышать вслух.

Я не пошла к врачу за семнадцать лет ни разу. Я боялась подтверждения.

А подтверждения не было. Была фраза уставшего мужчины в белом халате, брошенная в сторону, и был ребёнок, принявший её за приговор.

Полтора года мы с Сергеем не предохранялись. Полтора года он молча складывал это в счёт против меня и однажды выложил мне на диван вместе с бокалом.

Он был бесплоден. Он.

И он повторял мне про мою поломку, потому что ему так спокойнее.

Я встала, дошла до ванной и умылась. Из зеркала на меня смотрела женщина с распухшим лицом, и лицо у неё было живое.

Я вернулась на кухню, села и написала в таблицу одну строку.

«Аудиофайл 29.10, 14:47. В. подтверждает: ребёнок от третьего лица; С. не способен к зачатию; мотив – завладение имуществом. Свидетель – К., тренер».

И вот тут во мне встало то, чего раньше не было.

Раньше я хотела вернуть. Квартиру, имя, право войти в свой дом.

Теперь я хотела другого.

Я хотела, чтобы Вика услышала собственный голос при людях. Я хотела видеть лицо Сергея в ту секунду, когда до него дойдёт, что он четыре года держал женщину в чёрном теле за свой собственный диагноз. Я хотела, чтобы им обоим стало так, как было мне на Пресненской набережной в халате.

Была во всём этом одна вещь, о ней я думала отдельно и долго.

Мне полагалось броситься к врачу. Записаться, сдать всё, получить бумагу с печатью и прочитать своими глазами: здорова.

Я этого не сделала. Я откладывала неделю, потом ещё одну.

Я боялась. Семнадцать лет приговора не отменяются чужим разговором в наушниках, и внутри у меня сидело: а вдруг Вика ошиблась, а вдруг там и правда что-то есть, и тогда я потеряю единственное, что у меня появилось.

Я предпочла жить с надеждой. Надежда работала на меня, а бумага могла и не сработать.

Я легла в пятом часу и уснула мгновенно.

Впервые за полтора месяца – без снов.

В понедельник у Ковалёва было совещание по фармацевтической группе.

Меня позвали наверх, на третий этаж, в большую переговорную. Двенадцать человек: финансисты, двое из его юридического, аудиторы. Я села с краю, с папкой на коленях.

Спала я три часа. Глаза жгло, веки набрякли, и я знала, как это выглядит.

Станислав вёл совещание сорок минут. Меня он поднял один раз – попросил доложить по залогам, и я доложила за шесть минут, без бумажки. Аудитор задал вопрос, я ответила. Он задал второй, я ответила и на него.

Когда все выходили, Станислав сказал:

– Екатерина Андреевна, задержитесь.

Переговорная опустела.

Он подошёл и встал напротив, у края стола. Смотрел молча секунды три.

– Вы плакали.

– Я не спала.

– Вы плакали, – повторил он. – У вас веки. Я вас в туалете видел, я знаю, как вы выглядите после этого.

Я молчала.

– Что-то нашли, – сказал он.

Это не было вопросом.

– Нашла.

– Мне рассказывать необязательно.

– И не буду.

– Правильно. – Он кивнул. – Я вам плачу за коробки. Всё остальное – ваше личное дело, и я в него не полезу, пока оно не поехало в мою сторону.

– Оно не поедет.

– Хорошо. – Он положил ладонь на стол. – Тогда одна вещь, и я замолчу.

– Говорите.

– Вы сейчас сидите с чем-то в руках и придумываете, как это громко бросить. – Он смотрел мне прямо в глаза. – Я по лицу вижу. У вас сегодня было лицо человека, собирающегося кому-то мстить.

– И что в этом плохого?

– Ничего. – Он чуть повёл плечом. – Плохо другое. Вы захотите оправдаться. Захотите объяснить всем, как всё было на самом деле, разослать людям правду, выйти и сказать: смотрите, вот что она делала, я чистая.

– А это ошибка?

– Это провал. – Он сказал это жёстко. – Оправдывается виноватый. Пока вы объясняете, вы стоите в позе обвиняемой, и все продолжают смотреть на вас снизу вверх. Даже если каждое ваше слово – правда.

Я слушала и понимала, что он прав.

– Никакого самопиара, – сказал Станислав. – Никаких рассылок, никаких постов, никаких разговоров по знакомым. Вы молчите. Вы вообще ничего никому не доказываете.

– Тогда как?

– Найдите способ подать это так, чтобы они пришли к вам сами. – Он выпрямился. – Чтобы они своими ногами пришли туда, куда вы их позовёте, и при всех сделали это сами с собой. Вы вообще не должны выглядеть стороной. Вы должны выглядеть хозяйкой.

Он взял со стола свою папку.

– В такой конструкции вам ничего не нужно доказывать. Люди сами всё увидят и сами разнесут. И вот тогда это уже не отмоется.

Он дошёл до двери.

– Екатерина Андреевна.

– Да.

– На это нужны деньги и площадка. – Он открыл дверь. – Когда придумаете – скажете.

Придумывала я четыре дня.

Я исписала половину блокнота и перебрала всё: судебный процесс, статья в отраслевом издании, письмо собственнику холдинга. Каждый вариант упирался в то, о чём сказал Станислав. Везде я выходила женщиной с обидой.

Решение пришло в четверг вечером, в подвале, между двумя коробками.

Мне нужен был повод. Такой, чтобы Вика и Сергей приехали туда, куда я скажу. Добровольно. Нарядные. При гостях.

И такой повод у них был.

У них была помолвка.

Я подняла голову от коробки и минут десять сидела с этим неподвижно.

Сергей объявил о ней в конце ноября – Ленка из договорного выложила фотографию с корпоратива, кольцо на Викиной руке, подпись про счастье. Помолвку они не отпраздновали. Времени не было, история грязная, круг у них общий с моим, а идти в тот же ресторан после публичного скандала неловко даже им.

Значит, праздника у них нет. Значит, праздник им можно подарить.

Я поднялась наверх и постучала к Станиславу в девятом часу.

– Мне нужен зал, – сказала я. – Приличный. И бюджет.

– Под что?

– Под вечер в честь помолвки Сергея и Виктории.

Он поднял на меня глаза от монитора и медленно откинулся в кресле.

– Дальше.

– Я выступаю принимающей стороной. Я мирюсь. Публично, красиво, с размахом. – Я говорила ровно, я репетировала это дважды по дороге. – Женщина, устраивающая праздник паре, разрушившей ей жизнь, вызывает у людей ровно одно чувство. Восхищение. Про меня начнут говорить хорошо ещё до того, как я войду в зал.

– А они?

– А они не смогут отказаться. – Я села напротив. – Отказ означает, что они боятся. Весь их круг узнает, что жертва простила, а виновные струсили. Им придётся приехать.

Станислав молчал секунд пять.

– Список гостей, – сказал он.

– Весь их свет. Партнёры холдинга, собственник, их общие знакомые, юристы с рынка, пресса из отраслевых. Сто двадцать человек.

– Экран.

– Экран, звук, сцена. Официальная часть с моей стороны, три минуты.

Он усмехнулся. Первый раз при мне.

– Вы это на бумаге посчитали?

– Три с половиной миллиона.

– Дорого.

– Верните из моей зарплаты, – сказала я. – Лет через сорок.

Он засмеялся вслух.

– Зал я найду, – сказал он, отсмеявшись. – Бюджет дам. Условие одно.

– Какое?

– Вы мне за неделю до вечера показываете всё, что собираетесь пустить на экран. Целиком. – Он посмотрел на меня. – Я в юридический капкан с закрытыми глазами не захожу.

– Покажу.

– И второе. Я иду с вами.

Я подняла брови.

– В качестве кого?

– В качестве человека рядом. – Он вернулся к монитору. – Женщина, приехавшая одна, – это женщина, приехавшая объясняться. Женщина со спутником – это хозяйка вечера. Вам нужна вторая.

Приглашения я разослала в понедельник.

Плотный картон, тиснёный конверт, курьер в белых перчатках. Никакой электронной почты – бумага, с доставкой в руки, с отметкой о вручении.

«Екатерина Андреевна Соловьёва имеет честь пригласить Вас на вечер по случаю помолвки Сергея Игоревича Кострова и Виктории Александровны Ланских. Двадцатое февраля, восемнадцать часов».

Внизу, мелким шрифтом, одна строка от меня:

«Прошлое остаётся в прошлом. Буду рада видеть Вас».

Сто двадцать конвертов ушли за два дня.

Ответ от Вики пришёл на четвёртый день, голосовым сообщением. Я слушала его в подвале, стоя между стеллажами.

– Кать. – Голос дрожал, она играла на слезе. – Кать, я плакала. Правда плакала. Я знала, я всегда знала, что ты у меня самая-самая. Мы приедем, конечно, приедем, я Серёже уже сказала, он тоже… ну, он мужчина, он молчит, но я же вижу. Спасибо тебе. Ты святая, честное слово.

Я дослушала до конца.

Потом сохранила файл в отдельную папку, к остальным.

В папке к тому моменту лежало четыре часа записей, выписка по сорока четырём платежам и заключение технической экспертизы о подлинности аудио.

Двадцатое февраля стояло у меня в календаре.

До него оставалось семь недель.

Глава 14

– Завтра в семь утра. Дубининская, минус второй этаж.

– Там парковка.

– Там зал. – Станислав убрал телефон. – Форму купите сегодня.

– Мне некогда.

– Вам семь недель до двадцатого февраля. – Он посмотрел на часы. – Вы сейчас входите в комнату так, что вас хочется пожалеть. Это надо убрать.

Я стояла в дверях его кабинета с папкой в руках.

– Я юрист. Я работаю головой.

– Двадцатого февраля вы будете работать телом. – Он поднялся из-за стола. – Сто двадцать человек будут смотреть, как вы идёте от двери до сцены. Тридцать секунд. За эти тридцать секунд они решат всё, что решат, и дальше уже неважно, что вы им скажете.

Я промолчала.

– Семь утра, – повторил он.

Зал оказался маленьким, служебным: восемь тренажёров, зеркала, штанга, канат под потолком. Никого, кроме нас.

Я пришла в новых чёрных легинсах и футболке, купленных вечером в торговом центре у метро. Пока я их выбирала, меня накрыло: я стояла в примерочной, смотрела на себя в зеркало под ужасным светом и видела женщину с обвисшими плечами, впалым животом, серой кожей.

За три месяца я похудела на семь килограммов. Я ела гречку, я курила, я спала по четыре часа.

Тело своё я к тому моменту ненавидела спокойно, по-деловому. Оно меня подвело – так я думала с четырнадцати лет. Оно оказалось здоровым, но злость к нему никуда не делась, потому что злость привычнее правды.

Станислав стоял у зеркал в футболке и спортивных штанах. Без пиджака он выглядел иначе: плечи, руки, шея. Я отвела глаза и разозлилась на себя за то, что отвела.

– Встаньте сюда.

Я встала.

– Прямо. Смотрите на себя.

– Я не хочу на себя смотреть.

– Знаю. – Он подошёл сзади. – Можно?

– Что?

– Я вас трону. Плечи и спина. Скажете «нет» – не трону.

Я секунду соображала, зачем он спросил.

За четыре года со мной никто такого не делал. Сергей трогал меня, когда ему хотелось, и убирал мою руку, когда не хотелось.

– Можно, – сказала я.

Ладони легли мне на лопатки. Тёплые, сухие, тяжёлые.

– Вы держите плечи вперёд, – сказал он. – Всё время. Разверните.

Он развёл мне лопатки, надавив большими пальцами вдоль позвоночника. Потом переложил руку на живот, плашмя, ниже рёбер.

– Дышите сюда. Не в грудь.

Я вдохнула.

– Ещё раз.

Меня начало трясти на третьем вдохе.

Не от него. От того, что чужая ладонь лежала у меня на животе, и в этой ладони не было ни требования, ни оценки, ничего, кроме дела.

Я стояла и старалась дышать ровно, а у меня всё внутри поехало вверх, к горлу.

Он это почувствовал. Убрал руки и отступил на шаг.

– Пять минут, – сказал он и отошёл к кулеру.

Я стояла у зеркала одна и держалась.

Потом он вернулся с водой, подал мне стакан и заговорил про хват на канате, будничным голосом, ни слова о случившемся. Я была ему за это благодарна отдельно и молча.

Мы занимались четыре раза в неделю, в семь утра.

Он гонял меня жёстко. Планка, приседания, канат, гребной тренажёр. Первые две недели меня тошнило, на третьей я перестала задыхаться на лестнице в подвал.

Он поправлял мне спину и разворачивал плечи, брал за подбородок двумя пальцами и поднимал голову, ставил ладонь между лопаток и говорил: сюда. Он трогал меня по десять раз за тренировку, и каждое прикосновение было тренерским, служебным, без секунды лишнего.

И вот из-за этого я к пятой неделе начала ждать утра.

Я поняла это на автобусной остановке в темноте, в шесть двадцать, когда обнаружила, что улыбаюсь.

Я тут же себя одёрнула.

Мне тридцать один. Я лежала на лавочке в халате. Три месяца назад мужчина, обещавший мне жизнь, объяснял мне по телефону, что во мне всё сухое и мёртвое. Влюбляться в человека, дающего мне работу и крышу, – это самое жалкое, что я могу сейчас сделать.

Я запретила себе. Строго, приказом.

Помогло плохо.

Хуже всего было по вечерам. Днём меня держала работа, а вечером я оставалась одна в тридцати двух метрах с чужими шторами, и голова шла куда попало.

Я ловила себя на том, что помню его руки. Помню, как он спросил разрешения. Помню, что за три месяца он ни разу не назвал меня Катей – только по имени-отчеству, и в этом было больше уважения, чем во всех четырёх годах с человеком, называвшим меня Котёнком.

Потом я вспоминала себя на набережной и обрывала это.

Женщина, только что вылезшая из-под обломков, влюбляется в первого, кто протянул руку. Это не чувство. Это благодарность, надевшая чужое платье.

Я повторяла себе это, наверное, недели три.

И всё равно приходила в зал за десять минут до срока.

Отдельно шла вторая часть, психологическая, и она была тяжелее физической.

Он ставил меня посреди зала и говорил: идите на меня. Я шла.

– Стоп. Вы извиняетесь.

– Я молчу.

– Вы молчите и извиняетесь. – Он обходил меня кругом. – У вас голова вперёд, шаг короткий, руки прижаты. Вы идёте через комнату так, чтобы занять поменьше места. Ещё раз.

Я шла ещё раз. И ещё. И ещё двадцать раз.

Он вставал напротив и говорил мне вслух то, что скажут двадцатого февраля. Он говорил: и вам не стыдно приходить. Он говорил: а правда, что вы предлагали ей деньги? Он говорил: Катя, ну вы же понимаете, дыма без огня не бывает.

Первые разы у меня краснело лицо и садился голос.

К шестой неделе я научилась держать паузу три секунды и отвечать одной фразой, без объяснений.

– Хорошо, – сказал он однажды. – Вот теперь хорошо.

Сергей написал мне в среду, в одиннадцать вечера.

Я сидела на полу в квартире на Автозаводской, среди распечаток, и раскладывала хронологию по датам. Телефон дзынькнул.

«Приглашение получил. Мило».

Я смотрела на экран.

«Кать, я тебе последний раз по-хорошему. Бумаги подпиши до вечера. Иначе я на твоём празднике встану и расскажу всем, как ты в ноябре подкараулила Вику на лестнице у офиса и толкнула её. У неё была угроза выкидыша, есть справка из больницы. Свидетели найдутся, ты же знаешь, у меня найдутся».

Через минуту второе:

«Подумай, кем ты выйдешь из этого зала».

Я сидела на полу и держала телефон обеими руками.

И меня накрыло. Быстро, целиком, до самого ноября.

Я знала, что справки нет. Я знала, что в ноябре я разбирала коробки в подвале и мой пропуск это подтверждает поминутно. Я знала, что это блеф.

Голова знала. Внутри у меня в это время рушилось.

Потому что я увидела зал. Сто двадцать человек, свет, мой микрофон – и Сергей встаёт с бокалом и говорит: а расскажите нам про лестницу. И зал поворачивается ко мне. И всё повторяется: опенспейс, беременная женщина, сорок опущенных голов.

Я боялась не суда. Суд я выиграю.

Я боялась второй раз оказаться женщиной под взглядами и молчать.

Я просидела на полу минут двадцать.

Потом сделала то, чего стыжусь до сих пор: открыла черновик ответа и начала писать ему объяснение. Я в ноябре была на работе. У меня есть отметки пропуска. Я к вашей лестнице не подходила.

Три абзаца оправданий. Я перечитала их и удалила, слово за словом, и рука у меня дрожала.

Оправдывается виноватый.

Я собрала распечатки, легла и до трёх часов лежала с открытыми глазами.

Утром я пришла в зал раньше него.

Отработала разминку, села на скамью и достала телефон – перечитать. Я перечитывала это сообщение раз десятый, и каждый раз оно действовало.

Станислав вошёл, поставил бутылку с водой на пол и остановился у меня за спиной.

Я не услышала. Он прочитал через плечо.

– Дайте, – сказал он.

Я подняла голову.

– Не надо.

– Екатерина Андреевна. Дайте телефон.

Я отдала.

Он сел рядом на скамью, локти на колени, и читал молча секунд сорок. Прокрутил вверх, прочитал предыдущие. Лицо у него не изменилось ни разу.

– Справки нет, – сказал он.

– Нет.

– Свидетелей нет.

– Нет.

– Он это пишет с телефона, текстом, со своего номера. – Станислав хмыкнул. – Ваш бывший – идиот, Екатерина Андреевна. Он третий месяц выдаёт вам доказательства в письменном виде.

– Мне от этого не легче.

– Это ненадолго.

Он начал печатать.

Я потянулась было к телефону и остановилась. Он повернул экран ко мне.

«Сергей. Это Станислав Ковалёв. Я спутник Екатерины Андреевны и оплачиваю вечер двадцатого февраля.

Никаких бумаг заранее подписываться не будет. Приезжайте на вечер – все документы будут на месте, юристы тоже, подпишем всё в один вечер и разойдёмся.

Или вы боитесь приехать?»

– Он не ответит, – сказала я.

Он отправил.

Ответ пришёл через одиннадцать минут.

«Приедем. И бумаги привезите нормальные, а не то, что ваша юристка насочиняет».

Станислав вернул мне телефон.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь он приедет сам, приедет злой и приедет с уверенностью, что едет побеждать.

Я смотрела на переписку.

– Он мог отказаться.

– Не мог. – Станислав встал и подобрал бутылку. – Мужчина такого типа не отвечает «я боюсь» другому мужчине. Это единственная кнопка, работающая на нём безотказно, и он мне сам её показал.

Он пошёл к тренажёрам.

– Разминка окончена. Планка, три подхода по минуте.

Я легла на коврик.

И вот здесь, лёжа лицом в пол, дрожа на второй минуте, я поймала себя на мысли, от неё стало тепло и страшно одновременно.

За три месяца этот человек ни разу меня не пожалел.

И ни разу не бросил.

Дрожь дошла до плеч, руки поехали, и я легла лицом на коврик.

– Вставайте, – сказал он сверху. – Ещё два подхода.

Я встала.

Глава 15

– Красное вам не пойдёт.

– Почему?

– С вашей историей. – Стилист поправила на манекене чехол. – Все всё знают. Красное прочтут как вызов. Возьмите синее, оно спокойное.

Я стояла посреди салона на Петровке в чужом халате для примерок и смотрела на стойку.

Спокойное. Мне предлагали прийти на собственный вечер в спокойном.

– Красное, – сказала я. – В пол.

Платье нашлось с третьей примерки. Плотный шёлк, глухой верх, длинный рукав, вырез только на спине, до поясницы. Никакого декольте, никакого разреза до бедра. Оно закрывало меня целиком и при этом не оставляло сомнений, что под ним живая женщина.

Я вышла из примерочной и встала перед большим зеркалом.

Из зеркала на меня смотрела высокая женщина с прямой спиной и развёрнутыми плечами. Семь недель по четыре тренировки. Руки, ключицы, посадка головы.

Я разглядывала её и не находила ту, с набережной.

И тут меня повело. Я стояла в трёхстах тысячах шёлка, а внутри у меня сидела баба в чужой куртке и джинсах на шнурке, и эта баба говорила: тебя раскусят на первой минуте.

– Берёте? – спросила стилист.

– Беру.

Он заехал за мной в половине шестого.

Я спустилась во двор на Автозаводской, в красном платье и чёрном пальто, и мимо меня прошла соседка с пакетом из «Пятёрочки» и обернулась.

Станислав вышел из машины и открыл мне дверь. Осмотрел меня целиком, один раз, сверху вниз.

– Хорошо, – сказал он.

– И всё?

– А что вы хотите услышать?

– Что-нибудь женское.

– Женское вам сегодня скажут сто двадцать человек. – Он захлопнул дверь и обошёл машину. – От меня вам нужно другое.

Мы ехали молча минут пять.

– Боитесь? – спросил он.

– Да.

– Правильно. – Он смотрел на дорогу. – Держите три вещи. Первое: вы хозяйка, вы никому не гость. Второе: вы никому ничего не объясняете. Третье.

– Что третье?

– Я весь вечер в трёх метрах от вас. – Он перестроился в правый ряд. – Не оборачивайтесь искать меня глазами. Я там.

Особняк на Спиридоновке светился всеми окнами. Гардероб, лестница, распорядитель у дверей. Я отдала пальто, и распорядитель повёл нас к залу.

Станислав подставил локоть.

Я взяла его под руку и почувствовала, до чего у меня холодные пальцы.

– Тридцать секунд, – сказал он тихо. – Шаг обычный. Голову не опускать.

Перед самыми дверями у меня отнялись ноги.

Я стояла в двух шагах от створок, слышала гул за ними и понимала, что войти не смогу. Там сидели люди, при них меня выводил охранник. Мне тридцать один год, и я собиралась выйти к ним в красном и сделать вид, что ничего не было.

Станислав почувствовал через локоть. Он не повернул головы.

– Екатерина Андреевна.

– Да.

– Вы уже выиграли. – Он говорил ровно, глядя на двери. – Всё, что нужно, лежит у вас в компьютере. Осталось только дойти.

Двери открылись.

Гул стоял в зале ровный, и он оборвался.

Не сразу. Он гас волнами, от дверей вглубь: сначала замолчали ближние, потом средние, потом дальние. Сто двадцать человек развернулись к дверям.

Я шла.

Шаг обычный, голова прямо, рука на его локте. Двадцать метров до середины зала.

Я видела лица. Разумовский с бокалом у колонны – он поставил бокал. Ленка из договорного в чёрном, с мужем, вцепилась ему в рукав. Собственник холдинга Кириллов, двое из совета директоров, партнёры с рынка, девушка с диктофоном из отраслевого издания. Люди, ходившие мимо меня в опенспейсе три месяца назад с опущенными головами.

Половина этих людей была уверена, что я предлагала беременной женщине деньги за смерть ребёнка.

Я дошла до середины, остановилась и взяла бокал с подноса.

– Добрый вечер, – сказала я.

Голос вышел ровным, я его услышала со стороны и удивилась.

– Спасибо, что приехали. Я знаю, что многие сомневались, ехать ли. Тем ценнее.

Кто-то засмеялся, коротко и с облегчением. Гул вернулся.

Ко мне пошли.

Первым подошёл Кириллов, собственник, и поцеловал мне руку. Потом Разумовский – он взял мою ладонь обеими своими и держал секунды три.

– Катерина. Ты меня прости, старого дурака.

– Игорь Петрович, всё в порядке.

– Не в порядке. – Он смотрел мне в лицо. – Я тебе позвоню на неделе.

Ленка подошла с бокалом и потухшими глазами.

– Кать, я... я тогда... я не знала, что делать.

– Ленка, всё нормально.

– Правда?

– Правда.

Я говорила это и чувствовала внутри одну вещь, о ней потом думала долго.

Никто из них не спросил, было ли обвинение правдой.

Они видели красное платье, особняк на Спиридоновке и мужчину рядом со мной – и вопрос отпал сам собой. Ровно так же три месяца назад отпал вопрос, вру ли Вика: тогда я стояла в кабинете в костюме, а она кричала с ладонью на животе.

Люди не разбираются. Люди смотрят, кто сегодня наверху.

Это открытие обошлось мне в три с половиной миллиона, и я считаю, что не переплатила.

Они приехали в семь.

Вика вошла первой.

Живот у неё был огромный, тридцать вторая неделя, и она несла его перед собой, придерживая ладонью снизу. Белое платье, распущенные волосы, туфли на низком ходу. Сергей шёл сзади, в костюме, с застёгнутым верхним пиджаком и красным лицом.

Я увидела его впервые с ноября.

Он постарел. Он раздался в лице, воротник врезался в шею, и держался он у неё за плечом с видом человека, приведённого сюда за руку. Четыре года я засыпала рядом с ним. Я знала, как он дышит во сне и как трёт переносицу, когда врёт.

Я ждала, что меня качнёт. Я готовилась к этому больше, чем ко всему остальному.

Меня не качнуло. Я посмотрела на него и увидела мужчину средних лет с одышкой.

Зал притих второй раз за вечер.

Я смотрела на этот живот и держала бокал двумя пальцами за ножку.

Внутри у меня всё-таки дёрнулось. Я семь недель готовилась к её лицу, к её голосу, к любой её фразе – и не подготовилась к животу. Там сидел ребёнок. Живой, чужой, ни в чём не виноватый, и через восемь недель он родится в семью, где мать врёт двум мужчинам подряд, а отца ему назначат по расчёту.

Я поймала себя на жалости и убрала её. Жалеть я буду двадцать первого февраля.

Вика остановилась на пороге, огляделась – люстры, официанты, сто двадцать человек – и пошла ко мне через весь зал.

Она подошла и обняла меня. Прижалась щекой, поверх живота, и я почувствовала запах тех самых духов.

– Кать. – Громко, на публику, со слезой. – Кать, ты не представляешь, что это для нас значит.

– Представляю.

Она отстранилась и удержала мои руки в своих.

– Платье какое. – Она осмотрела меня. – Дорогое?

– Дорогое.

– Господи, ну слава богу. – Вика повысила голос, и он полетел по залу. – А то я извелась вся, честное слово. Мне же говорили, что ты по хостелам живёшь. Мне люди рассказывали: сидит в общем зале, спит на диване под чужим пледом, ужас. Я ночами не спала.

Рядом с нами стояли человек десять. Разговоры вокруг стихали кругами.

– Я звонить хотела, – продолжала Вика, гладя меня по руке. – Хотела денег предложить, правда. Серёж, я же говорила, что надо ей помочь?

Сергей молчал.

– А тебе, оказывается, помогают. – Вика улыбнулась и повела глазами в сторону Станислава. – И хорошо помогают.

Вот тут в зале стало совсем тихо.

Я почувствовала, как у меня поднимается изнутри жар от груди к лицу, – та самая волна, к ней меня семь недель готовили в зале с зеркалами.

Я досчитала до трёх.