Текст книги "Чужой ребенок (СИ)"
Автор книги: Элли Чэндлер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Глава 10
– Садитесь, подвезу.
Он стоял у машины на Мясницкой, спиной к капоту, и ждал меня.
– Мне некуда.
– Тем более садитесь.
Я села. В салоне пахло кожей и чем-то холодным, и я поймала себя на том, что подтягиваю рукава чужой куртки, пряча запястья.
Он вёл сам, молча, минут десять. Потом заговорил, глядя на дорогу.
– У меня есть работа. Плохая.
– Насколько плохая?
– Двадцать шесть коробок документов. – Он перестроился. – Я захожу в фармацевтическую группу, у них четыре юрлица и восемнадцать лет истории. Мне нужно понимать, где у них дыры: залоги, поручительства, старые займы, кривые уступки. Это разбор бумаги. Сидеть и читать. Никаких переговоров, никаких заседаний, никакого вашего имени в документах.
– Сколько?
– Восемьдесят тысяч в месяц.
Я смотрела в окно.
Восемьдесят. У меня в холдинге выходило четыреста с бонусами, и я торговалась за пятьсот. Я вела сделки, где комиссия юристов шла восьмизначная. Мне предлагали разбирать чужие коробки за восемьдесят тысяч, и предлагал это человек, читавший мою позицию по тверскому арбитражу три дня.
Внутри у меня поднялось и стало горячо. Я сглотнула.
– Это работа для помощника после института, – сказала я.
– Да.
– Вы это понимаете?
– Я это понимаю лучше вас. – Он посмотрел на меня в первый раз за поездку. – Екатерина Андреевна, я предлагаю не то, чего вы стоите. Я предлагаю то, что могу взять, не объясняясь ни перед кем. Вас сейчас не возьмёт ни одна фирма в этом городе, и вы это знаете, вы утром пробовали.
Слушать было тяжело.
Он говорил без жалости, ровно, и от этого дышалось легче.
Я смотрела на его профиль и пыталась понять, где здесь ловушка.
Мужчина подобрал меня у чужого офиса, читал моё резюме с пола и через двадцать минут предлагает работу. Двое суток назад я верила человеку восемь лет и осталась на лавочке. Внутри у меня всё кричало: не бери, не влезай, за это выставят счёт.
А следом шло второе, тише и честнее: мне негде ночевать.
– Согласны?
– Мне нужен аванс, – сказала я. – Мне сегодня негде ночевать.
Он кивнул. Сообщение про пробки вызвало бы у него столько же эмоции.
– Аренда однокомнатной на Автозаводской. Восемь месяцев, оплачено вперёд из аванса, договор на ваше имя. Из зарплаты я буду вычитать половину, пока не закроется. Это долг, Екатерина Андреевна. Не подарок.
– Мне так удобнее.
– Я заметил.
Он подал мне телефон.
– Диктуйте паспортные данные.
– У меня нет паспорта.
Пауза.
– Ясно, – сказал Станислав. – Значит, сначала МФЦ.
Работала я в подвале.
У холдинга Ковалёва три этажа в бизнес-центре на Дубининской, а архив с коробками стоит на минус первом: стеллажи, стол, лампа, кулер в углу. Окон нет. Вентиляция гудит.
Меня оформили в пятницу, а в понедельник я спустилась туда в восемь утра и вышла в одиннадцать вечера.
Двадцать шесть коробок. Я разложила их по юрлицам, потом по годам, потом завела таблицу.
Первую неделю у меня немели пальцы от бумажной пыли, и я мыла руки по восемь раз в день. К концу второй я перестала замечать подвал. Я нашла первую дыру на четвёртый день: договор поручительства две тысячи девятнадцатого года, подписанный человеком, чья доверенность закончилась за одиннадцать дней до подписи.
Я положила справку Станиславу на стол в четверг вечером.
Он прочитал её при мне, стоя.
– Хорошо, – сказал он и вернул листок. – Ещё двадцать пять коробок.
Ни «спасибо», ни «отлично, Екатерина Андреевна». Я вышла от него и в лифте поймала себя на том, что улыбаюсь.
Квартира на Автозаводской была тридцать два метра, с продавленным диваном и чужими шторами. По вечерам я ела гречку с сосиской, стирала блузку в раковине и вешала её на батарею. Я купила себе паспорт, две блузки на распродаже и кроссовки своего размера.
Синий халат висел на крючке в прихожей. Я его не надевала. Я его и не выбрасывала.
По ночам я просыпалась в три и лежала с открытыми глазами. В эти часы ко мне приходило всё сразу: опенспейс, коробка, кактус, лицо Ленки, отвернувшейся к монитору. Я проговаривала им всем ответы, не сказанные вовремя, и от этих ответов становилось хуже.
Утром я вставала, ела гречку и спускалась в подвал.
Работа меня держала. Пока я читала бумагу, во мне работала одна голова, и голова эта была здоровой. Я поняла тогда простую вещь: думать – это единственное место, где меня никто не достанет.
Так прошло девятнадцать дней.
Сергей позвонил в среду, в обед.
Я сидела в подвале над коробкой с уступками, увидела на экране его имя и почувствовала, как под рёбрами всё сжалось в комок.
Я взяла на четвёртом гудке.
– Да.
– Живая, значит. – Голос ленивый, домашний. – А то мне сказали, ты по хостелам.
Я молчала.
– Кать, я по делу. Тебе завтра привезут документы. Отказ от прав на квартиру и соглашение об урегулировании. Подпишешь, отдашь курьеру.
– Взнос вносила я. Платежи идут с моей карты сорок один месяц.
– Ты слушать умеешь? – Он повысил голос. – Я тебе объясняю по-человечески. Ты подписываешь и уходишь тихо. Иначе я подаю на тебя за клевету и за то, что ты сделала с Викой.
– Что я сделала с Викой?
– Ты предлагала ей деньги за аборт. У неё скриншоты. У неё сорок свидетелей, слышавших, как ты требовала «показать доказательства». – Он усмехнулся. – Юрист, ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть в суде? Беременная женщина против бесплодной бабы, от зависти лезущей к чужому ребёнку.
Я держала телефон и смотрела в стеллаж.
– Дальше, – сказала я.
– Что «дальше»?
– Договаривай. Ты же не всё сказал.
Он и договорил.
Он говорил про то, что четыре года жил с калькулятором вместо женщины. Что у меня в постели надо было записываться. Что я даже забеременеть не смогла, потому что во мне всё сухое и мёртвое. Что Вика в тридцать три выглядит на двадцать пять, а я в тридцать один – на сорок. Что он терпел меня из жалости, а квартиру мне подарить он не обязан.
Я слушала до конца.
Я не бросила трубку, и вот это меня потом мучило сильнее всего. Я стояла и глотала каждое слово, как полагается по чину.
– Курьер завтра к двенадцати, – закончил он. – Не дури.
– Серёж.
– М?
– Скинь мне это соглашение на почту. Я почитаю.
– Вот. – Он даже подобрел. – Вот это разговор.
Он отключился.
Я положила телефон на стол экраном вниз.
До туалета я дошла на автомате.
Заперлась в кабинке, села на опущенную крышку, зажала рот ладонью – и меня прорвало.
На набережной я держалась. В хостеле держалась. Тут меня выламывало: я хваталась за колени, раскачивалась, и звук всё равно шёл наружу сквозь пальцы.
Я плакала не по квартире. Квартира – это сорок один платёж, это доказуемо, это выигрывается за два заседания.
Я плакала оттого, что он был прав.
Внутри у меня сидела женщина четырнадцати лет с чужой фразой про спайки, и эта женщина всё, что он сказал, приняла к сведению. Сухая. Мёртвая. Калькулятор. Она кивала на каждом слове.
Двадцать минут назад я нашла в коробке восемнадцатый год и вычислила подложную уступку. Я умная. Я хорошая. И один звонок разобрал меня до фундамента, потому что фундамент у меня был гнилой с четырнадцати лет.
Дверь туалета хлопнула.
– Екатерина Андреевна.
Я замерла и перестала дышать.
– Тут женский, – выговорила я.
– Тут этаж мой. – Шаги. – На третьем ремонт, все ходят сюда. Выходите.
– Я работаю.
– Вы плачете в кабинке. Выходите, у меня в руках ваша справка по восемнадцатому году, и у неё есть вопросы.
Я вытерла лицо рукавом, встала и открыла задвижку.
Он стоял у раковин, со стопкой моих бумаг. Посмотрел на меня – распухшее лицо, красный нос, размазанная тушь.
Он не отвёл взгляд. И не сделал шаг ко мне.
– Кто? – спросил он.
– Бывший.
– Что хочет?
– Отказ от квартиры. Иначе иск о клевете.
Станислав кивнул, положил бумаги на подоконник и достал из внутреннего кармана платок. Белый, глаженый. Протянул мне на раскрытой ладони.
Я взяла.
– Теперь слушайте меня, – сказал он. – Я вас жалеть не буду. Жалеют покойников, а вы живая.
У меня опять пошли слёзы, и я их вытерла его платком.
– Вы двадцать минут назад нашли мне дыру на двести миллионов, – продолжал он. – А сейчас сидите на унитазе и рыдаете, потому что мужчина сказал вам, что вы сухая. Он вам сказал это ровно потому, что больше ему сказать нечего. У него нет ни бумаг, ни позиции, ни денег на процесс. У него есть одна работающая кнопка, и он на неё жмёт.
– Она работает, – сказала я.
– Я вижу. – Он выдержал паузу. – Поэтому выплесните это сегодня. Всё, до дна, здесь, сейчас, в моём туалете. Я подожду.
Я стояла с платком в руке и смотрела на него.
– А завтра, – сказал Станислав, – мы начинаем выигрывать.
Он забрал бумаги с подоконника и пошёл к двери.
– Соглашение не подписывайте, – бросил он, не оборачиваясь. – Пришлите мне текст. И начните с сегодняшнего дня писать всё: даты, звонки, кто что сказал, кто при этом стоял. Каждый день, до сна.
Дверь закрылась.
Я подошла к раковине и умылась ледяной водой.
Из зеркала на меня смотрела женщина с опухшими глазами. Я разглядывала её, наверное, минуту.
И вот что я поняла у этой раковины.
Ему нужна квартира и нужно, чтобы я не дошла до суда. Каждое слово было инструментом и подбиралось с расчётом на четырнадцатилетнюю девочку внутри меня.
Он на неё жал.
Значит, он знал, что она там есть. Знал все четыре года и ждал момента.
Я убрала платок в карман.
Потом достала телефон, открыла заметки и напечатала первую строку.
«5 ноября, 12:41. Входящий, С. Требует подписать отказ. Угроза иском о клевете. Свидетелей нет, запись есть».
Записи у меня не было.
Со следующего звонка была.
Глава 11
Соглашение он мне так и не прислал.
Я написала Сергею на почту в тот же вечер: пришлите текст, ознакомлюсь. Ответа не было три дня. Курьер к двенадцати тоже не приехал.
Я разобралась в этом за минуту. Никакого готового соглашения у него нет. Есть блеф: напугать, дожать голосом, получить подпись под угрозой, пока я на дне и не соображаю. Юрист составляет документ и присылает. Человек с пустыми руками кричит про иск и вешает трубку.
Я записала звонок целиком – второй, вечерний, он позвонил добить. Диктофон в телефоне, приложение поверх разговора. Сорок одна минута его голоса: про калькулятор, про сухое и мёртвое, про то, что квартиру он мне дарить не обязан.
Я сохранила файл в трёх местах и легла спать. В эту ночь я спала ровнее, чем все предыдущие.
Я лежала и разбирала перемену в себе. Три недели назад его голос ломал меня в туалетной кабинке. Сегодня тот же голос я разложила на сорок одну минуту доказательства и убрала в папку. Слова остались прежними. Изменилась я: между мной и его словами встала работа, и работа держала.
Работать 24/7 оказалось не подвигом, а спасением.
Я приходила в подвал к восьми и уходила, когда охрана начинала обход. Двадцать шесть коробок я закрыла за три недели вместо обещанного месяца. К декабрю я знала фармацевтическую группу Ковалёва лучше их собственного юротдела: где залог висит на воздухе, где поручитель давно ликвидирован, где уступка подписана задним числом, а подписант в тот день лежал в больнице.
Станислав заходил ко мне вниз через день. Спускался по лестнице, вставал у стеллажа, забирал очередную справку, читал стоя. Иногда задавал один вопрос. Уходил.
Он ни разу меня не похвалил, и я поймала себя на том, что живу от справки к справке ради этой его короткой паузы над листом.
В обед я делала другое.
Свою работу я знала так, что она отнимала половину головы. Вторую половину я отдала холдингу Ковалёва – не этому, а тому, где сидела Вика в моём кресле.
Я не ушла оттуда чисто. Меня выставили за четыре минуты, но семь лет никуда не делись. Я писала половину их внутренних регламентов. Я помнила логины, помнила структуру папок, помнила, что бухгалтерия годами не меняет пароли, потому что смена пароля – это заявка в ИТ, а заявку никто не любит.
Я начала пробовать заходить.
Тихо, из дома, вечером, с ноутбука через чужой прокси. Я не ломала ничего – я стучалась туда, куда меня когда-то пускали, и смотрела, закрыли за мной дверь или забыли.
Корпоративную почту закрыли в первый же день, я проверила. Портал для сотрудников – тоже. А вот файловое хранилище отдела разработки, куда я лазила за формами договоров, встретило меня старым паролем и пустило внутрь.
Я сидела в темной кухне на Автозаводской, смотрела на знакомое дерево папок и чувствовала, как во мне работает то самое спокойствие из зала суда.
Я ничего не скачала в тот вечер. Просто убедилась: дверь открыта.
В пятницу Станислав спустился в подвал в десятом часу.
Я не ждала его так поздно. Подняла голову от коробки – он стоял у лестницы с моей папкой справок в руке.
– Вы сегодня ели? – спросил он.
– Да.
– Что?
Я промолчала.
– Пойдёмте. – Он развернулся. – Наверху есть переговорная и есть еда. Заодно объясните мне вот это.
Он поднял папку.
Мы поднялись на третий этаж. В переговорной на столе стояли контейнеры из ресторана – кто-то заказал ужин на совещание, и половина осталась. Он подвинул мне тарелку и открыл мою папку.
– Поручительство две тысячи двадцатого. – Он положил передо мной справку. – Вот тут у вас написано «ничтожно». Обоснуйте так, чтобы я поверил.
Я обосновала. С листа, на память, со ссылками на статьи и на два постановления пленума. Он слушал, глядя на меня, и не перебивал.
– Дальше, – сказал он, когда я закончила. – Залог по восемнадцатому году.
Я разобрала залог.
Мы просидели полтора часа. Он гонял меня по всем двадцати шести коробкам, как гоняют на защите, и я отвечала, и мне впервые за месяц было легко, потому что тут я стояла на своей земле.
В одном месте я ошиблась – перепутала дату регистрации уступки. Он поймал сразу.
– Проверьте, – сказал он и постучал пальцем по строке. – Тут не двадцать третье, а тридцатое. Исправьте, это не университет. Ошибка в дате уступки – это проигранное заседание.
Он сказал это ровно, без нажима.
И тут же, без паузы, добавил тише:
– Остальное сделано хорошо. Я такой разбор видел у людей с вашим стажем раз пять за карьеру.
Я подняла на него глаза.
– Вы же не хвалите.
– Я не хвалю плохую работу. – Он закрыл папку. – А эту хвалю.
У меня что-то тёплое поднялось от груди, и я быстро опустила голову к тарелке, чтобы он не увидел.
Мне стало неловко за эту реакцию. Мужчина сказал мне два ровных слова про работу, а меня повело, как девчонку. Я списала это на месяц без единого доброго слова. Голодный ест что дают.
Он собрал контейнеры, поставил их стопкой и посмотрел на меня.
– Домой вас отвезут. Внизу машина. – Он помолчал. – И, Екатерина Андреевна. Вы работаете с надрывом. Так пашут, когда доказывают. Не мне – кому-то другому.
Я не ответила. Он не ждал ответа и вышел.
Он попал точно. Я доказывала. Не ему и не Ковалёву. Я доказывала четырнадцатилетней девочке в больничной палате, что она чего-то стоит.
Досье я вела каждый день.
Заметки в телефоне выросли в файл, файл – в таблицу. Дата, время, событие, кто присутствовал, есть ли подтверждение. Я заносила туда всё: звонки Сергея, крик Вики в опенспейсе с примерным списком свидетелей, изъятие моих документов службой безопасности, смену замков без решения суда.
Я смотрела на эту таблицу вечерами и видела в ней не боль, а конструкцию.
У меня набиралось на несколько исков. Раздел общего имущества – квартира с моим взносом и сорок одним платежом, тут выигрыш чистый. Клевета – сложнее, но её крик слышали сорок человек, и хоть один из них согласится подтвердить. Незаконное лишение доступа к жилью.
Каждый из этих исков я могла подать хоть завтра. И каждый из них я откладывала.
Потому что суд по квартире вернёт мне квартиру, и всё. Сергей заплатит, разведётся с бумагой и уедет с Викой рожать чужого ребёнка в другой город. Он останется при своём: при уверенности, что победил, что бросил калькулятор ради живой женщины, что вышел из всей этой истории мужчиной.
А Вика останется при своём совсем. У неё ни имени, ни счетов, ни бумаг – с неё нечего взять в суде. Она уйдёт вообще нетронутой, с животом и с моим Сергеем, и через год будет рассказывать новой подруге историю про завистливую бесплодную юристку.
Мне этого было мало.
Я сидела над таблицей и понимала про себя вещь, от неё делалось неуютно. Я хотела не компенсацию. Я хотела, чтобы они оба однажды оказались там, где стояла я: посреди комнаты, полной людей, и чтобы правда про них прозвучала вслух, при всех, и деваться им было некуда.
Вот тогда я снова открыла ноутбук и вошла в файловое хранилище холдинга.
На этот раз я стала смотреть внимательно.
Отдел разработки хранил у себя не только формы договоров. Я нашла папку с технической документацией по офисным системам: схемы сети, инструкции, доступы. Я листала их спокойно, по-рабочему, и на четвёртой инструкции остановилась.
Система видеонаблюдения.
Холдинг ставил её при мне, в две тысячи двадцать первом. Камеры на входах, в опенспейсах, в переговорных. Записи хранятся на сервере, доступ – через веб-панель, логин и пароль администратор раздаёт по служебной записке.
В инструкции был указан адрес панели и учётная запись по умолчанию, заведённая при установке. Такие записи создают для наладки и забывают удалить. Я знала это, потому что сама, семь лет назад, писала регламент, где чёрным по белому значилось: удалить технические учётные записи после ввода в эксплуатацию.
Регламент я писала. Выполнял его кто-то другой.
Я открыла адрес панели. Ввела логин по умолчанию и пароль по умолчанию.
Панель подумала секунду и пустила меня внутрь.
Передо мной развернулась сетка камер. Живьё и архив. Вход, ресепшен, коридор шестого этажа. Опенспейс юридического отдела. Мой бывший кабинет со стеклянной перегородкой.
За моим столом сидела Вика.
Живая картинка, время в углу. Она сидела в моём кресле, в моём кабинете, с телефоном у уха, и что-то говорила, откинувшись назад и положив руку на живот.
Я смотрела на неё с кухни на Автозаводской, в темноте, подсвеченная одним экраном.
Архив хранил девяносто суток. Девяносто суток всего, что происходило в этих стенах, – с камерой и с микрофоном, потому что микрофоны в переговорных им ставили тоже, я помнила счёт от подрядчика.
Вика ходила в мой кабинет каждый день. Вика вела там свои разговоры, уверенная, что она хозяйка и что её никто не слышит.
Я сидела и очень долго смотрела на неё в кресле.
Потом закрыла ноутбук, налила себе воды и постояла у окна.
Я не чувствовала торжества. Внутри стояла та же холодная ясность, с ней я когда-то входила в зал заседаний и клала на стол документ с датой в углу.
Мелькнуло и другое, коротко: то, что я делаю, – за гранью. Чужой сервер, чужие камеры, чужие разговоры. Год назад я бы вычеркнула такое доказательство из дела и отчитала бы помощника, притащившего его мне.
Я подержала эту мысль секунду и отпустила.
Они забрали у меня дом, имя и работу за четыре минуты, и никто не спросил, по правилам ли. Правила закончились в тот день, когда меня вывели на набережную в халате.
У меня появились глаза и уши в стане врага. Оставалось дождаться, пока они сами скажут вслух то, что мне нужно.
Глава 12
– …а стенку эту снесём.
– Там несущая.
– Саня спрашивал, говорит, можно. Он смотрел планировку.
Я поставила на паузу и сняла наушники.
Половина второго ночи. Кухня на Автозаводской, ноутбук на столе, кружка остывшего чая. За окном пустая улица и один горящий подъезд напротив.
Я слушала их четвёртую ночь подряд.
Архив хранил девяносто суток. Камер в холдинге стояло двадцать две, микрофоны – в трёх переговорных и в кабинетах руководства. Мой бывший кабинет числился кабинетом руководителя направления, значит, микрофон там был.
Я скачивала архив кусками, по ночам, через прокси, и складывала на внешний диск. Просмотреть девяносто суток с двадцати двух камер человек не может. Я делала иначе: выбирала камеру в моём кабинете, гнала запись на шестнадцатикратной скорости и останавливалась там, где в кадре появлялись люди.
Работа шла медленно и тупо. Первые три ночи я вытащила из этого сорок минут пустоты: Вика листает телефон, Вика пьёт чай, Вика поправляет волосы перед чёрным экраном компьютера.
Смотреть на неё в моём кресле было отдельной пыткой. Она сидела там по-хозяйски, с ногами, ела мандарины и складывала кожуру в мою стеклянную подставку для ручек. За стеклом ходили люди, работавшие со мной семь лет, и никто из них ни разу не заглянул спросить, что она вообще тут делает.
Я ставила запись на паузу, уходила курить на балкон – я начала курить на второй неделе – и возвращалась.
На четвёртую ночь я нашла разговор про ремонт.
Я надела наушники и отмотала назад.
Сергей сидел на моём диване для посетителей. Вика – в моём кресле, боком, свесив ногу с подлокотника.
– Там несущая, – повторил Сергей.
– Сань спрашивал, говорит, можно. Он смотрел планировку. – Вика качнула ногой. – Серёж, ну там комната восемнадцать метров и коридор. Кровать всё равно надо двигать, я в этой спать не буду.
– Кровать поменяем.
– Кровать поменяем, шкаф поменяем, – Вика загнула палец, – и плитку в ванной, у неё эта плитка серая, как в морге.
Я сидела с прямой спиной и слушала, как обсуждают мою плитку.
Плитку я выбирала три недели. Я ездила по салонам, привозила образцы, прикладывала к стене при разном свете.
– Денег нет, – сказал Сергей.
– Ты о чём вообще? – Вика повернулась к нему всем корпусом. – У тебя же ипотека идёт с её карты.
Пауза в записи. Три секунды.
– Идёт, – сказал Сергей.
– И ты молчишь?
– Я не молчу. Я жду.
– Чего ждёшь?
– Пока она сообразит и отключит. – Он потёр шею. – Она отключит, а я скажу: неоплата по её вине, вот вам просрочка. Мне это в суде пригодится.
– А если не отключит?
– Тем лучше. – Он усмехнулся. – Тогда она мне ремонт и оплатит.
Вика засмеялась. Тем самым смехом, в два приёма, с придыханием на конце.
Я нажала паузу.
Открыла банковское приложение. Автоплатёж по ипотеке стоял активным. Сорок четвёртый платёж прошёл двенадцатого числа, восемьдесят шесть тысяч. Я жила на восемьдесят тысяч и платила восемьдесят шесть за квартиру, где чужая женщина собиралась сносить мою стену.
Палец завис над кнопкой отмены.
Я его убрала.
Пусть идёт. Каждый платёж с моей карты – это строка в выписке, и в суде эта строка стоит дороже любых слов. Он сам мне объяснил, зачем ему просрочка. Просрочки он не получит.
Я записала в таблицу: «Автоплатёж не отключать. Собрать выписку за сорок четыре месяца. Аудио: С. подтверждает осведомлённость о платежах с моей карты, планирует использовать неоплату как аргумент».
Потом закрыла глаза и посидела так.
Меня трясло от бешенства. Я держала руки на столе плашмя и ждала, пока пройдёт, потому что бешенство – плохой рабочий инструмент.
Дело было даже не в деньгах.
Я вспомнила, как выбирала эту квартиру. Я нашла её сама, я торговалась с продавцом две недели и сбила восемьсот тысяч. Я внесла первый взнос со своего счёта – деньги от премии за сделку, ради неё я год не видела выходных. Сергей тогда сказал: оформим на меня, тебе всё равно, а мне для кредитной истории.
И я согласилась. Я, юрист по сделкам, согласилась на устном слове.
Вот за это мне и было стыдно ночью на кухне. Меня обманули там, где я профессионал. Я двенадцать лет объясняю чужим людям, что бумага важнее обещания, а сама подписала себе четыре года жизни на честном слове мужчины.
Я записала в таблицу отдельной строкой: «Взнос – платёжное поручение от 14.03. Найти. Запросить дубликат в банке».
На шестую ночь я нашла тренера.
Двадцать девятое октября, четверть третьего дня. Камера на ресепшене: в холл входит мужчина.
Здоровенный. Метр девяносто с лишним, плечи в дверной проём, короткая стрижка, спортивная куртка, сумка через плечо. Он подошёл к стойке, что-то сказал, и ему выписали разовый пропуск.
Я переключилась на камеру шестого этажа.
Он прошёл по коридору мимо опенспейса. Люди за столами подняли головы. Он дошёл до моего кабинета, толкнул дверь и вошёл.
Вика встала ему навстречу.
Она обняла его. Положила руки ему на шею и потянулась вверх, он наклонился, и они поцеловались посреди моего кабинета, при стеклянной перегородке и тридцати сотрудниках за ней.
Он опустил ладонь ей на живот.
Я остановила запись и уставилась в экран.
Внутри у меня очень медленно начало разворачиваться понимание.
Я перебрала даты. Двадцать девятое октября – Вика на девятой неделе, она уже объявила Сергею. Она приходит в холдинг среди рабочего дня, идёт мимо всех, целует в моём кабинете здорового мужика и позволяет ему трогать свой живот.
Первая мысль пришла мелкая и злая: она даже не прячется.
Вторая пришла следом и накрыла первую.
Я восемь лет знала эту женщину. Я знала её маму, её съёмную комнату на Юго-Западной, её вечные истории про начальницу из регистратуры. Я ни разу не слышала ни про какого Костю.
Я откинулась на спинку и посчитала на пальцах, по-школьному.
Двенадцать недель на момент разговора в моей спальне – это середина июля. Сергей с ней с июля. А этот мужчина трогает её живот в конце октября и явно не первый день в курсе.
Значит, июль у неё был занят дважды.
Я включила запись дальше.
Камера пишет без звука, микрофон в кабинете писал отдельной дорожкой. Я нашла файл по дате и времени и свела их вручную.
Разговор шёл семнадцать минут. Первые двенадцать – про деньги: он спрашивал, когда, она отвечала, что скоро, что надо потерпеть, что у неё всё под контролем.
На тринадцатой минуте он сказал:
– Вик, я не понял. Мы вообще договаривались или нет?
– Договаривались.
– Тогда объясни мне, почему я узнаю про своего ребёнка последним.
Я поставила паузу и сняла наушники.
Кухня. Ноутбук. Кружка. Горящий подъезд напротив.
Я просидела, наверное, минуты три, глядя в стену.
Потом надела наушники обратно и включила.
– Про своего, – повторила Вика. – Ты уверен?
– А чей он?
– Кость, ну не начинай.
– Я не начинаю. – Голос у него шёл низом, спокойно. – Я тебя спрашиваю. Ты мне в августе что говорила?
– Я тебе говорила, что залетела.
– От кого?
Пауза.
– От тебя, – сказала Вика.
– Вот. А теперь ты живёшь у этого своего и говоришь ему, что от него.
– И что?
– Мне это не нравится.
– Кость. – Она заговорила мягко, тем тоном, с ним она восемь лет благодарила меня за кофе. – Ну сядь. Сядь, я тебе объясню, ты же взрослый.
Скрипнул стул.
– У тебя что есть? – спросила Вика. – Зал в аренде и долг за оборудование. Ты меня куда приведёшь, в свою однушку в Люберцах?
– Я работаю.
– Ты работаешь. Молодец. А у него квартира на Пресне за сорок миллионов, машина и должность. И он у меня вот тут. – Короткая пауза, в записи что-то шевельнулось. – Кость, я всё продумала. Мне надо два года. Я рожаю, сижу дома, оформляю на себя что могу, потом развожусь и забираю. И мы с тобой уедем куда захочешь, и у тебя будет свой зал, а не арендованный.
– А ребёнок?
– А ребёнок наш.
Молчание в наушниках. Восемь секунд.
– Ты ему скажешь? – спросил он.
– Конечно, я скажу ему, что ребёнок от него.
Я перестала дышать.
– Серёжа же импотент в плане зачатия, – продолжала Вика ровным, домашним голосом. – Он четыре года со своей Катькой жил и ни разу не попал. Он даже не знает, что у меня были другие. Он думает, у него всё в порядке, а у неё внутри поломка. Он в это верит, Кость. Он в это верит, потому что ему так спокойнее.
– А если проверится?
– Не проверится. Мужики такое не проверяют. – Она хмыкнула. – Я ему в первый же день сказала: у вас не получалось из-за неё. И он мне поверил быстрее, чем я договорила. Ему это удобно.
– Жёстко ты с ней.
– С кем?
– С подругой своей.
– Кость. – Вика вздохнула. – Я восемь лет ходила у неё в бедных родственницах. Восемь лет она мне платила за кофе и смотрела на меня сверху. Я просто хочу отжать бабки этого неудачника Катиного. Она переживёт, она сильная.
В наушниках зашуршало. Он что-то ответил, коротко, я не разобрала.
А я сидела на кухне на Автозаводской, в половине третьего ночи, с холодным чаем и с чужими наушниками на голове.
«Серёжа же импотент в плане зачатия».
«Он в это верит, потому что ему так спокойнее».
Я сняла наушники и очень аккуратно положила их на стол.
Потом встала.
Ноги не держали. Я села обратно на табурет и вцепилась в его край обеими руками.
Семнадцать лет. Семнадцать лет я носила в себе фразу усталого хирурга, сказанную матери вполголоса над моей койкой. Я строила поверх неё карьеру, я не подпускала к себе людей близко, я в тридцать один год приняла от чужой женщины приговор без единого анализа.
И вот эта же женщина сидит в моём кабинете и объясняет своему любовнику, что всё было ровно наоборот.
Меня начало разбирать изнутри.
