Текст книги "Милая любовь (СИ)"

Автор книги: Елизавета Горская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Елизавета Горская

Мила'я любовь

1

Я вспотела от усилия, но рук не разжала.

Блин. И кто только придумал эту физкультуру?! Я понимаю, конечно, в здоровом

теле – здоровый дух. Но это же издевательство какое-то! Эти турники просто

созданы для того, чтобы на них позорились такие низкорослики, как я.

Стиснув зубы, я тихо застонала, когда наш физрук Владимир Александрович дал

команду отдыхать и пообещал всем продержавшимся хорошую отметку. Я

спрыгнула на землю и посмотрела на свои жалкие мозолистые ладони. Жуть! Ради

пятерки, конечно, стоило попотеть и потерпеть, но видеть это уродство как-то...

грустно. Завтра вечером нас с мамой пригласили на частную вечеринку – не

хотелось показываться с такими руками, да еще коленку расшибла, когда кросс

бегали. Алла Викторовна вряд ли будет в восторге от моего внешнего вида. Хотя...

это может сыграть мне на руку. И послужить причиной никуда не идти.

Фух! Наконец-то прозвенел звонок с урока.

В раздевалке, как обычно, царило оживлённое столпотворение. Я быстро

переоделась, запихала в рюкзак бриджи с майкой и вылетела пулей в коридор.

Проклятье! До литры осталось минут десять, а у меня на голове черт знает что

творится, тушь потекла, лицо лоснится. В туалете я достала косметичку и кое-как

подправила макияж, затем наскоряк расчесала волосы, собрала на макушке в

пучок. В класс вбежала в унисон со звонком и с разбегу впечаталась лбом в чью-то

твердую – явно не женскую – грудь.

– Твою ма... – вырвалось у меня, когда я подняла глаза и встретилась с взглядом

нашего учителя по литературе, брови которого хмуро сошлись на переносице. -

Простите, – прошептала я, опустив голову.

Черт!

– Осторожнее нужно быть, – услышала я низкий, с легкой хрипотцой голос. – Не на

пожар ведь торопитесь.

– Ты где была? – принялась пытать меня Ксюха, когда я села за нашу с ней парту. -

В раздевалке такооое случилось!

– Опять Жанка с Иркой поцапались? – высунула я нос из ранца, из которого

доставала учебник с тетрадкой.

– Темный твой заявился! – поиграла бровями Ксюха.

Сердце сделало болезненный кульбит. Я сморщилась.

– Да ну? – попыталась я скрыть свою заинтересованность. – Кого-то искал или

просто так, поглазеть?

– О тебе спрашивал.

Руки, листающие учебник, задрожали. Черт бы побрал этого Темного!

– И что ты ему сказала?

– А что, по твоему, я могла ему сказать?! Ушла, говорю, твоя Милка. Куда – не

знаю. Школа большая.

– И вовсе я не его, – огрызнулась я.

– А что у вас там с ним произошло? – придвинулась ко мне Ксюха. – Ты так и не

рассказала толком, почему вы расстались. Из-за другой, да?

– Бережная! Кислицына! Общаться будете на перемене. Или у вас есть что сказать

по теме?

Арсений Валерьевич, скрестив на груди руки, выжидательно смотрел в нашу

сторону.

– Мы больше не будем, – насмешливо улыбнулась я ему.

– Я это уже слышал, – сдвинул брови учитель. – И не раз. Кислицына, прошу к

доске.

– Зачем? – недоуменно похлопала ресницами Ксюха.

– На предыдущем уроке я задавал вам выучить на выбор одно из стихотворений

Ивана Алексеевича Бунина, – терпеливо объяснил Арсений Валерьевич. – Я слушаю

вас.

– Эээ... Я... не готова.

– Жаль, – сев за стол, он что-то начеркал у себя в журнале простым карандашом и

поднял голову. Его тяжелый взгляд остановился на мне. – Бережная – к доске.

Черт!

Я тяжело вздохнула и медленно поднялась на ноги.

– Я не готова.

– Да? – вскинул он брови. – И почему я этому не удивлен?

– Потому что у меня память плохая! – дерзко встретила я его взгляд. – И я терпеть

не могу Бунина!

– Хм, – сцепил учитель руки в замок и оперся о них подбородком, – тогда можно

узнать, кого вы любите?

– Она все еще сохнет по Артему Жданову, – услышала я насмешливый голос

Жанки с ее привычными ленивыми нотками.

Я стиснула зубы. У меня уже руки чесались вцепиться этой стерве в волосы, когда

учитель, по-видимому заметив мое состояние, тихо произнес:

– Садитесь, Мила. Надеюсь, вы понимаете, что в программе еще много будет

писателей и поэтов, не вызывающих у вас симпатию. Что прикажете делать? Вас

устраивает двойка в аттестате?

– Нет, – опустила я голову.

– В таком случае жду вас с Ксенией завтра утром, перед занятиями. Иначе я

обведу ваши двойки ручкой. Понятно вам?

– Да, – процедила я сквозь зубы.

– Я не расслышал. Что вы сказали? – голос его был суровым, в нем так и сквозили

укор и недоумение.

– Хорошо. Мы придем завтра утром, – ответила за меня Ксюха. – А стихотворение

любое?

– "Крещенская ночь", "Одиночество" или "Последний шмель". И не забудьте

сделать его анализ. Все слышали? – обратился он уже ко всему классу. – Анализ к

стихотворению обязателен. Даю вам пять минут. Сначала буду спрашивать по

желанию, затем – по журналу. Время пошло!

Ненавижу этого Арсения Валерьевича! И школу эту бессмысленную ненавижу! И

Жанку-стерву, и Артема, и...

– Милка! – ворвался в мои мысли бодрый голос Ромки. – Ты что, такая хмурая?

Опять с матерью поцапалась?

– Нет, – буркнула я, дожевывая свой сэндвич с салатом и ветчиной. – Двойку

получила по литре. Завтра придется переться ни свет ни заря, чтобы рассказать это

чертово стихотворение Арсению Валерьевичу. Дался мне вообще этот Бунин! И

Пушкин, и Толстой, и Достоевский с Лермонтовым! Можно подумать без них и их

шизофренических писулек вся моя жизнь пойдет под откос.

– Твоя мать тебя за это по головке не погладит, – ухмыльнулся Ромка, но встретив

мой колючий взгляд, нахмурил брови. – Ты порвала с Темным?

– Угу.

– Что он сказал?

– Рассмеялся мне в лицо и послал на все четыре стороны, – хмуро сообщила я.

– Надеюсь, он не распускал рук? – сжал кулаки Ромка.

– Ромка! Это было всего лишь раз...

– Милка, ты дура влюбленная, а я – твой друг. Я вижу все так, как оно есть на

самом деле. Темный твой подлец, каких еще поискать. Я никогда ему не доверял, а

после того случая в баре...

– Ром, проехали. Давай не будем об этом.

– Ладно, – Ромка поднялся из-за стола. – Я побежал. У нас сейчас английский. А ты

не вешай нос. Завтра наступит новый день.

– Ага, – криво усмехнулась я. – Новый день – новые заморочки.

Ромка улыбнулся.

– Новый день – новые решения, Милка. Ну все, давай! Вечером спишемся.

– Пока, – улыбнулась я другу. – Спасибо, Ром.

– Не за что, – похлопал он меня по плечу и, закинув ранец за спину, выбежал из

столовой.

Я брела по узенькой аллее и размышляла над насмешками самой жизни, которые

с завидной очередностью сыпались на мою бедовую голову. Эта чертова школа

меня достала. А хуже всего то, что моя мать – директор этой самой школы. И

воспитывала она меня одна – отец погиб в аварии пять лет назад.

Алла Викторовна – интеллигентная, целеустремленная, абсолютно состоявшаяся в

жизни личность – мечтала о таком же будущем для своей дочери, которая – увы! -

представляла это самое будущее диаметрально противоположным. Можно

представить ее потрясение, когда я заявила, что после девятого класса хочу пойти

работать. Я ненавидела учебу и все, что с ней было связано. Единственный

предмет, который я по-настоящему любила, это урок рисования. Но с девятого

класса его заменили на черчение, и мое нахождение в школе и вовсе потеряло

смысл. Зачем мне эти косинусы, катеты, деепричастные обороты, если я рисовать

люблю и собираюсь посвятить этому свою жизнь? Может кто-то объяснит мне, к

чему весь этот бред с оценками, аттестатами, успеваемостью и неудами? Как это

скажется на моей дальнейшей жизни? Ведь существует куча примеров, когда

троечники становились успешными и всеми уважаемыми людьми, а отличники

спивались и побирались где-нибудь на паперти или работали техничками и

дворниками. Нет, я, конечно, с уважением отношусь к любому труду – будь то труд

шахтера или юриста. Я согласна с тем, что все профессии важны, все профессии

нужны. Но я не понимала – и вряд ли когда-нибудь пойму – зачем родители

муштруют своих чад, заставляя их зубрить, чертить, сочинять, – и все из-за каких-

то оценок, баллов, отметок. Бред! Другое дело, если ребенку нравится чертить или

сочинять или рисовать. А иначе какой в этом смысл? Аттестат – это бумажка,

которая с годами истрепется, выцветет, потеряется, а вот тумаки, обидные слова и

клише, ярлыки типа "неуч", "бездарь", "тупица" выжигаются на детских сердцах и

сердцах подростков жестоким лазером и их не сотрешь, не замажешь, не

вычеркнешь.

Я ожесточенно вытерла катящиеся по щекам слезы и пнула валявшийся под

ногами камушек. Вот папочка понимал меня. Он называл меня "моя маленькая

леди" и всегда учил творить добро – не важно как, лишь бы это исходило из сердца.

Он был единственным в нашей семье – включая маминых родителей и ее бабушку с

дедушкой, учителей в четвертом поколении, – кто просто жил и получал

удовольствие от этого. Бережной Эдуард Александрович был художником. Я до сих

пор помню отведенную под его студию крохотную каморку, заставленную

мольбертами, баночками с краской, его полотнами и поддельными картинами

любимых художников, которым он пытался подражать – Айвазовский, Маковский,

Лагорио. Чаще всего на его набросках или работах была изображена маленькая я.

Едва продрав утром глаза, я надевала самое нарядное свое платьице и взбиралась

на единственный в той комнате стул, задрапированный тяжелой алой или белой -

в зависимости от папиного настроения – тканью, а папа, всучив мне в руки

очередную безделушку, которая на картине перевоплощалась то в очаровательную

птаху, то в гроздь винограда, то в яблоко, то в букетик фиалок, с алчным блеском в

глазах принимался за работу. Замерев в не всегда удобной позе, я с восхищением и

щемящей сердце любовью ловила каждое его движение, любой его жест, в то

время, как он, закусив кисточку, нахмурив красивые густые брови, задумчиво

исследовал мои глаза, губы, лицо, а затем медленно, четкими, выверенными

штрихами переносил это на холст. Ах, как же я любила эти моменты, когда мы

принадлежали только друг другу, когда мир вокруг словно растворялся,

становился эфемерным, беспредметным, и существовали лишь мы вдвоем – папа с

палитрой и кистью в руках и я на своем высоком стуле, вроде бы одинокая, но

счастливая.

Именно любовь к одиночеству и стала камнем преткновения в наших с мамой

отношениях. Алла Викторовна, всегда стремящаяся быть признанной и нужной

всем и каждому, не понимала моего стремления отгородиться от ее назойливого

внимания, постоянных расспросов "где была?", "что делала?", "а не прогуляться бы

мне с подружками?".

И однажды, устав от ее нравоучений и предложений проветриться, я сбежала из

дома на одну из шумных вечеринок одноклассницы Жанки, где и познакомилась с

самым красивым и сексуальным парнем нашей школы, Артемом Ждановым. Он

учился в параллельном классе и имел репутацию альфонса, то есть спал и

встречался только с женщинами намного старше себя, опытными, обеспеченными,

не скупыми на подарки и денежные поощрения, благодаря чему в свои неполные

семнадцать лет уже разъезжал на новенькой "ауди" и сорил деньгами, как Билл

Гейтс.

В тот вечер я немного выпила и разрешила ему себя поцеловать. Он тут же

попытался затащить меня в постель. Еще бы! Дочка самой директрисы строит ему

глазки – как не воспользоваться моментом? Но я, не церемонясь, заехала

красавчику коленом в пах и, чмокнув на прощанье в губы, исчезла из виду. И

появилась на его пути лишь спустя полтора месяца – вернее, слезно умоляла его

сыграть перед матерью влюбленного придурка, лишь бы та отстала от меня своими

каждодневными расспросами о личной жизни, которой у меня отродясь не было.

Если я думала, что Алла Викторовна успокоится и оставит меня в покое, то я

жестоко ошибалась. Мама, наслышанная о похождениях Темного, пришла в ужас

от моего нежного щебетания в адрес моего якобы возлюбленного и заставила меня

пообещать расстаться с ним. Иначе она отправит меня учиться в Штаты.

Мама знала мое слабое место – а именно то, что я мечтала жить и писать картины

в городе, где жил и рисовал мой отец. Я мечтала воплотить в жизнь давнюю мечту

отца – нарисовать в хронологическом порядке историю их с мамой любви: парк,

где они впервые познакомились, ресторан, в который папа пригласил маму на их

первое свидание, откуда они потом, смеясь, сбежали, потому что у отца не было

денег заплатить за ужин... Мама знала об этой моей мечте и использовала в своих

целях то, что было самым ценным для меня – любовь к отцу.

С Артемом я порвала. Только вот перестать думать о нем было выше моих сил. А

он, похоже, по-прежнему верил, что я вернусь. В итоге, мы стали жертвами

собственной самонадеянности и уверенности, что у нас все под контролем. Как бы

не так. Три месяца ежедневной игры в любовь обернулись для нас настоящей

любовью, порой граничащей с сумасшествием. Что ж, на то они и ошибки

молодости, чтобы исправлять их и жить дальше. Я сделала свой выбор.

2

– Не хочу ничего слышать, Мила. – Мама, как всегда, была непреклонна, о чем

ярко свидетельствовали гордо поднятая голова и сверкающие решимостью глаза. -

Или ты подтягиваешься по всем предметам или тебе не видать учебы в мастерской

Марининой как собственных ушей.

– Но, мама! – возмутилась я. – Я не смогу так быстро наверстать упущенное. У меня

практически по всем предметам, кроме черчения и физкультуры, четверки, а по

русскому и литературе и вовсе наверное трояки будут.

– Мне все равно, Мила, как ты собираешься исправлять свои оценки. Можешь

заниматься с репетиторами, оставаться после уроков на дополнительные занятия,

ходить на факультативы, мыть полы, поливать цветы. Мне. Все. Равно.

Выкручивайся, как хочешь. Думаю, если ты попросишь Арсения Валерьевича

позаниматься с тобой какое-то время, он не откажет тебе.

– Не буду я его ни о чем просить! – заартачилась я. – Он терпеть меня не может и

оценки специально занижает.

– Мила, – покачала головой мама, – ты как всегда преувеличиваешь. Арсений

Валерьевич – один из самых принципиальных и беспристрастных педагогов в

нашей школе. Поверь мне. Он одинаково относится ко всем своим ученикам,

никого из них не выделяя. А это сложно, если учесть, что он мужчина, а

преподавать ему приходится среди такого количества симпатичных, в

большинстве своем не совсем сексуально уравновешенных девушек.

– Ага! – усмехнулась я. – Порой я вообще сомневаюсь, что он живой мужчина и у

него все в порядке с ориентацией. Может он... робот? Или гей? Девчонки перед

ним иной раз такое вытворяют. А ему хоть бы хны. Лицо каменное, челюсти

сжаты, лишь хмуриться немного. Вот и вся его реакция.

– Ох, и доведете вы его когда-нибудь. Уйдет он от нас. А мне действительно жаль

расставаться с таким сильным и нравственно устойчивым педагогом.

– Я тебя умоляю, мама! Нравственно устойчивый? Это с виду он такой весь

правильный, а копни поглубже...

– Мне достаточно того, что я вижу! – отрезала мама. – Так ты согласна на мои

условия?

– А у меня есть выбор? Ты умеешь загнать в угол...

– Тебя загонишь... – вздохнула мама. – С тобой по другому невозможно, Мила. Ты

же упрямая, как... Вся в отца. Это ты не оставляешь мне выбора.

– Ладно, мам. Давай не будем разводить демагогию. Я принимаю твои условия. Я

подтягиваю оценки по предметам, а ты подписываешь договор, заверенный у

нотариуса, что обязуешься оплатить мою учебу в мастерской Марининой,

проживание на съемной квартире. Ну и... прочие расходы. По рукам?

Мама как-то обреченно вздохнула, немного помолчала, затем протянула руку и

пожала мою вымазанную в краске ладонь.

– По рукам.

Я ненавидела утро. Ненавидела овсянку, которую мама неизменно готовила на

завтрак. Ненавидела дорогу в школу.

Закинув рюкзак за спину и воткнув наушники, я брела от остановки с видом

человека, идущего на казнь. Я пообещала матери поговорить с Арсением

Валерьевичем и вчера мне казалось это вполне осуществимым. Ну что мне стоит

подойти к нему и попросить для себя дополнительные часы? Не исключено, что в

восторге от этого он не будет. Может скривится немного. Вздернет этак удивленно

– или насмешливо – одну бровь. Но как отказать дочери директрисы? У него, как и

у меня, нет выбора. А так может "премию" получит в благодарность от Аллы

Викторовны. Мама у меня человек благодарный и об оказанных ей услугах не

забывает. Тем более, что наш Арсений Валерьевич не женат и девушки постоянной

не имеет – если верить слухам, конечно. Так что времени у него – хоть отбавляй.

Черт! Кислицына машет. Эта странная девчонка вдруг ни с того ни с сего решила,

что я остро нуждаюсь в жилетке, в которую могла бы поплакаться – если что. Она

так и сказала: "Обращайся, если что." Ага. Бегу и падаю. С чего она это взяла, я до

сих пор не понимала. Уже недели две как она делила со мной парту – обычно я

сидела одна, зачастую на задних рядах – и, возомнив себя моей закадычной

подружкой, всячески выпытывала подробности наших с Темным отношений. Не

иначе кем-то подослана. Но я орешек крепкий. И не такие зубы об меня ломали. Я

наплела ей, что мы с Темным до сих пор любим друг друга и ждем

совершеннолетия, чтобы пожениться. Ну прямо как современные Ромео и

Джульетта! Ксюха горестно вздыхала, даже слезу пустила – так ее взволновала

история нашей несчастной любви. В результате это она рыдала на моей довольно

скромной – по современным меркам – груди, оставив на любимой белой футболке

черные следы от туши. Похлопав "подругу" по плечу, я заверила ее, что лить слезы

пока еще рано. Мы с Темным так просто не сдадимся и будем бороться за свою

любовь – на зло всему миру. Согласиться ли она на роль подружки невесты на

нашей свадьбе? Слезы тут же высохли на наращенных ресницах Ксюхи. Она

просияла.

Ну ладно, с этой все ясно. Что, собственно, делать с Темным? Его нахальная

улыбка и антрацитово-черные глаза до сих пор снились мне по ночам. Да он и в

реале не давал мне покоя. Зажимал по углам и требовал объяснений, а я лишь

кусала губы и, улучшив момент, по-детски сбегала. Конечно, он злился. Я хорошо

помнила тот день, когда сообщила ему, что между нами все кончено, как сжалась

его челюсть и побелели костяшки на кулаках, когда он, замахнувшись на меня,

отвел тяжелый взгляд и что есть силы ударил в стену за моей спиной. Я закусила

до крови губу, по привычке придерживаясь когда-то заключенной с самой собой

договоренности, что как бы не было больно, я не буду плакать. Весь свой слезный

лимит я исчерпала, когда погиб отец. Для Темного мои слезы означали бы

зеленый свет. А пустых надежд я давать не хотела. Все кончено – и точка.

Переживет он, переживу и я. Тем более, что я не первая у него и далеко не

последняя. Пройдет неделя-другая, и он забудет мое имя, и наши с ним отношения

останутся в прошлом.

– Ну что, Милка, готова к экзекуции? – подхватила меня под локоток Ксюха. – Я

пол ночи учила эту дребедень.

– Я тоже.

На этот раз я не лукавила. Учить стихи для меня то еще наказание. Но если

выучила, то на всю оставшуюся жизнь. Запоминалось надолго.

К кабинету литературы мы подошли в пятнадцать минут восьмого. Я громко

постучала. Тишина.

Блин. Это еще что такое? Неужели наш литературный гуру опаздывает?

Я толкнула дверь и замерла с отвалившейся челюстью. Ксюха за моей спиной

пораженно охнула, затем захихикала.

Наш Арсений Валерьевич, одетый как всегда с иголочки, стоял возле доски и как-

то уж очень равнодушно целовался с Катькой Перовой из параллельного класса.

Или отвечал на поцелуй. Или был застигнут врасплох. Так сразу и не поймешь.

Заметив нас краем глаза, Арсений Валерьевич обхватил Катю за талию и

буквально оторвал от себя. Хм. Смущенным и виноватым он не выглядел. Лишь

немного уставшим. Понятно. Катька подлым образом совращает нашего учителя.

Решила взять его нахрапом. Разоделась вся: шпильки, блузка в облипочку, юбка-

мини.

– Арсений Валерьевич, а что... – начало было язвительно Ксюха и резко умолкла от

болезненного тычка в бок. Молчала бы уже, подхалимка несчастная.

– Перова, – обратилась я к блондинистой пигалице, – изобрази сквозняк, будь

любезна. Нам с Ксюхой стих сдавать нужно. А времени в обрез.

Катька сжала челюсти, глаза ее метали молнии, но зубоскалить, видимо, не

решилась. Знала, что связываться со мной не стоит. Схватила крохотную сумочку, в

которую и помада-то едва помещалась, и выбежала из класса, раздраженно

хлопнув дверью. Хм. Не страшно. Двери-то казенные.

Я запихнула рюкзак под парту в первом левом ряду, прямо напротив

учительского стола, и стрельнула глазами в сторону Кислицыной.

– Ты долго еще там стоять будешь? Скоро звонок на урок. Мне нельзя опаздывать.

Арсений Валерьевич, – повернулась я к взиравшему на меня из-под нахмуренных

бровей учителю, – вы готовы принять мой должок или вам все еще нужно время,

чтобы прийти в себя после... кхм... сексуального домогательства со стороны

Перовой?

Ни один мускул не дрогнул на лице учителя, когда, скрестив на груди руки, он

холодно произнес:

– Начинайте, Бережная. Я весь внимание.

Проводив глазами последнего учащегося, покинувшего кабинет литературы, я

скромно постучала по косяку, встретила задумчивый взгляд Арсения Валерьевича,

прошла в класс и села напротив него.

– Слушаю вас, Мила, – опустил голову учитель, заполняя что-то в журнале.

Я посмотрела на его красивые, поросшие темными волосами руки, на длинные,

нервные пальцы, с ухоженными ногтями. Да уж! Арсений Валерьевич любил

следить за собой: аккуратно подстриженная бородка, короткие волосы, с

торчащей, уложенной гелем челкой, безукоризненно белая рубашка, тонкий

черный галстук, зауженные книзу темно-синие брюки с идеально отутюженными

стрелками. Такое ощущение, что он сошел со страниц какого-нибудь немецкого

каталога. Правильные черты лица, темные волосы и глаза, стройная, подтянутая

фигура – в меру худощавая и мускулистая. Лощеный франт! Руки чесались – так

хотелось взъерошить слишком безупречную – волосок к волоску – прическу,

сорвать новомодный галстук, освободить смуглую шею от тесного, застегнутого на

все пуговицы воротничка... в общем, устроить художественные беспорядок,

придать его внешности больше жизни, спонтанности, всплеска.

Артем же, напротив, ненавидел все идеальное и правильное. Его гардероб

пестрил всеми цветами радуги, и сочетанием этих самых цветов он никогда не

заморачивался – одевал первое, что попадалось под руку. Поразительно, но даже в

этом хаосе стиля и не сочетающихся друг с другом оттенков он умудрялся

выглядеть гармонично и... сексуально. Преобладающим же цветом в его гардеробе

был все-таки черный. Отсюда и его прозвище Темный.

Мой Темный...

Как же я любила, когда он небрежным движением откидывал назад длинную,

вечно мешающую ему, челку или убирал за уши пряди иссиня-черных, доходящих

до плеч волос. Жгучие черные глаза его, в оправе удивительно длинных загнутых

ресниц, сверкали, когда он смотрел на меня, слегка прищурившись и вздернув

правую бровь. На чувственных губах играла его фирменная насмешливо-

издевательская ухмылочка, словно все, что происходило вокруг, забавляло его и

нисколечко не трогало.

Видимо, я задумалась и не заметила внимательного взгляда темно-карих глаз,

изучающих отрешенную меня.

– Мила... – услышала я тихое и вздрогнула.

– Ой! – захихикала я. – Простите...

– У вас ко мне что-то есть? – улыбнулся в ответ Арсений Валерьевич.

– Да, – закусила я губу. – Мне... нужно подтянуть оценки по вашим предметам.

Эээ... Как я могу это сделать?

– Кхм... Ну для начала выполнять все домашние задания... все, что я даю вам на

дом, выучить правила грамматики, орфографии, отвечать, по мере возможности,

на уроках, желательно на отлично написать предстоящие диктант и сочинение...

– Вы меня не поняли, Арсений Валерьевич, – перебила я его. – Мне нужна помощь.

Ваша помощь.

Арсений Валерьевич молчал, вертя в пальцах шариковую ручку. Я нахмурилась.

– Я имела в виду дополнительные занятия, – пояснила я, раздраженная его

реакцией. К чему делать такое загадочное лицо? Словно я предлагаю ему себя, а он

размышляет, стоит ли ему соглашаться или нет.

– Я понял вас, – кивнул он наконец. – К сожалению, я не могу вам ничем помочь,

Мила. У меня очень плотный график, на носу подготовка к Олимпиаде. Я не могу

выделить для вас время. Мне жаль...

Он что, издевается?

– Вы отказываете мне?

– Я действительно очень занят, Мила. Может вам стоит поговорить с каким-

нибудь другим преподавателем? Или нанять репетитора? Я могу вам дать парочку

телефонов...

Он это всерьез?

– Арсений Валерьевич, может я... в чем-то провинилась перед вами? Я могу...

– Мила, за кого вы меня принимаете? – резко перебил он меня. – Вы тут

совершенно ни при чем. Я... в общем, это очень личное. И у меня нет времени.

Правда. Я бы с радостью помог вам, но... не сейчас... не в этом учебном году...

Я так была уверена в том, что он согласится позаниматься со мной, что

растерялась и сразу не нашлась, что ответить. Лишь бегала глазами по его

сочувствующему лицу, по каким-то фразам, написанным на доске его

каллиграфическим почерком, по сжатым в кулаки рукам...

Возможно, он действительно занят, но... Черт! Я так надеялась на него. Ни один

из учителей не смог отказать мне. Все проявили понимание – даже учитель по

физике, а я его ой как доставала предыдущие годы. Или они просто боялись не

угодить Алле Викторовне... Какая разница! Они пошли мне навстречу, согласились

помочь. А этот... пижон твердит, что у него нет на меня времени. Он, видите ли,

занят. Личной жизнью пусть занимается в свободное от работы время! Из-за его

предвзятого ко мне отношения у меня по литературе трояк будет. Я уже молчу о

русском. Да за кого он себя возомнил, черт возьми? Может он ждет, что я буду его

умолять? Или... ему нужна иная плата? Может он не так прост, как кажется, и...

чтобы потешить его амбиции, нужно нечто большее, чем благодарность?

Наверняка, тот поцелуй с Катькой был его инициативой. А я клюнула на его

равнодушное личико... Черт побери! Да этот Арсений Валерьевич – тот еще

лицемер!

Что ж, не захотели по-хорошему, будет вам... по-другому!

Арсений Валерьевич в это время достал из ящика своего письменного стола

бумажник и, порывшись там пару секунд, достал несколько изящно выполненных

визиток. Одну из них он протянул мне.

– Это мой очень хороший друг. Он занимается репетиторством уже лет десять.

Лучше него педагога вам не найти. Буду рад, если вы воспользуетесь его помощью.

Я повертела в руках серебристый прямоугольник, засунула его в карман джинс,

улыбнулась.

– Спасибо, – встала я из-за парты. – Извините, что отняла у вас время.

Арсений Валерьевич поднялся вместе со мной. Он немного хмурился.

– Мне жаль, Мила. Я рад бы вам помочь...

– Ничего, – пренебрежительно махнула я рукой. – Надеюсь, это ваше личное того

стоит.

Я бросила на него холодный взгляд и вышла из класса.

3

Мы сидели с Кислицыной в школьной столовой и лакомились мороженным. Я

задумчиво ковырялась в своем шоколадном и не заметила, как к нам подсела

Катька Перова.

– Привет, девчонки! – Она поставила на стол поднос с сэндвичем и колой.

– Привет, – удивленно откликнулась Ксюха и посмотрела на меня.

Я промолчала.

– Как делишки? – с насмешливой улыбочкой спросила Перова. – Как грызется

гранит науки?

– Нормально, – буркнула я, облизывая ложку. – Тебе чего нужно, Перова? -

поинтересовалась я, поднимая на нее глаза. – Или тебе поболтать не с кем?

– Хотела уточнить один момент, – перестала улыбаться Катька. Она слегка

наклонилась и заговорила уже шепотом: – Вы это... про тот поцелуй... ну с

Арсением Валерьевичем... никому не расскажете? Не хочу, чтобы у него были

проблемы. Я сама... сама его поцеловала... Он не хотел этого, – добавила она после

небольшой паузы. – Он честный. И вряд ли способен на такое...

– Не делай поспешных выводов, Перова, – усмехнулась я. – Он мужчина – и этим

все сказано.

– Да, но... – Катька закатила глаза, словно подбирая слова. – Он... он особенный. Не

такой, как все. Он добрый. И смотрит на нас, как на учениц, а не на будущих

женщин, – закончила она с легким вздохом.

– Ага. Скажи еще, что он святой и все такое прочее, – я воткнула ложку в

растаявшее мороженое и встретилась с ней глазами. – Прежде всего, он мужик,

самец, понимаешь? Его просто никто еще по-настоящему не соблазнял.

– Вряд ли это кому-то удастся, – с сомнением произнесла она. – В нем чувствуется

какая-то непонятная сила... стержень что ли, который не дает ему расслабиться ни

на минуту. Такой мужчина вряд ли влюбится с сопливую девчонку, вроде меня,

тебя или Ксюхи. Скорее всего его интересуют зрелые... высоко интеллектуальный

женщины, с четкими планами на жизнь.

– Перова, ты вроде девчонка не глупая, а несешь бред полный. – Я тряхнула

волосами. – Мужики все одинаковые, поверь мне. Им же только секс подавай. А что

там у нас в голове творится им глубоко наплевать. Не будь наивной, Перова.

Арсений Валерьевич – тот еще кобель. Он просто умело это скрывает. Хочешь

докажу?

– Как? – округлила глаза Катька. – Тебе что-то известно о нем?

– Нет. Но я выясню. Я выведу нашего учителя на чистую воду. Спорим?

Глаза Перовой загорелись.

– Спорим!

– На тысячу долларов, – предложила я, сощурившись.

– Окей! – не задумываясь, согласилась та. – Если к концу года ты не соблазнишь

Арсения Валерьевича или не накопаешь на него какой-нибудь компромат, я стану

богаче на тысячу долларов. И наоборот.

Она протянула мне маленькую ладошку с наманикюренными ноготками.

– Идет, – улыбнулась я, пожимая ее руку.

– Ты это всерьез? – удивленно воззрилась на меня Кислицына, когда Перова

пересела за соседний столик.

– Я пошутила, – вновь принялась я за мороженное. – Конечно, я серьезно, -

нетерпеливо закатила я глаза. – Но мне будет нужна твоя помощь. Ты согласна со

мной сотрудничать?

– Но тысяча долларов... У тебя есть такие деньги?

– Если бы они у меня были, я бы не спорила, – раздраженно нахмурилась я. – Так

ты со мной? Или мы больше не подруги?

Я умела не церемониться и расставлять все точки над "i".

– Я с тобой, – после легкой заминки произнесла Ксюха. – Помогу, чем смогу.

– Я знала, что могу на тебя положиться, – похлопала я ее по плечу.

Подняла глаза и увидела входящего в столовую Арсения Валерьевича. Он

улыбнулся мне – весело, по-доброму – и сделал жест рукой, приглашая подойти к

нему. Я нахмурилась. Хм. Это что-то новенькое.

– Мила, я могу поговорить с вами наедине? – спросил он, когда я приблизилась к

нему.

Неуверенно кивнула. Как-то странно все это. Или он клюнул на меня? Так

быстро? Вот удача!

Я улыбнулась своим мыслям. Арсений Валерьевич, заметив мою улыбку,

насмешливо вздернул брови.

– Я вижу, Мила, у вас сегодня хорошее настроение?

– Да уж!

– Надеюсь, оно станет еще лучше, если я сообщу вам, что готов заниматься с вами

в течении этого года.

Я сглотнула.

– Но вы же говорили, что... у вас нет времени.

Он улыбнулся. Я замерла, пораженная – настолько теплой и доброй была эта