355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Элис Клэр » Лунный лик Фортуны » Текст книги (страница 1)
Лунный лик Фортуны
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 20:46

Текст книги "Лунный лик Фортуны"


Автор книги: Элис Клэр



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Элис Клэр
Лунный лик Фортуны

Посвящается М. Д.

Спасибо.

Лик Фортуны,

Тайный, лунный,

Вечно изменяясь,

Либо прибывает,

Либо убывает…

«Кармина Бурана»

ПРЕЛЮДИЯ

Мертвая, она была узором из черного, белого и красного на редкой, сухой, полегшей июльской траве.

Черным был цвет тонкого шерстяного монашеского платья, совсем нового. Спереди на подоле еще не появились заплаты, которые говорили бы о годах, проведенных в коленопреклоненных молитвах. Подрубленная кромка юбки сзади была ровной и аккуратной – неосторожные прикосновения каменных ступеней еще не попортили ее.

Белым был цвет вимпла и барбетты, что обрамляли лицо монашенки, хотя вимпл уже не прилегал к шее и подбородку – он был сорван.

Белым был также цвет кожи, очень-очень бледной. Белым было лицо, застывшее в отчаянном ужасе, и это выражение останется на нем до тех пор, пока плоть не исчезнет навеки. Белыми были непристойно открытые бедра и колени – вздернутые вверх платье и нижняя юбка уже не скрывали их. Несчастная девушка лежала с разведенными белыми ногами и в своей смерти выглядела бесстыдной. Казалось, кто-то постарался придать ее телу красивый вид: раскинутые руки повторяли линии ног.

Красным был цвет крови.

Очень много крови.

Горло монашенки было рассечено точным ударом – здесь поработал тот же любитель симметрии, что укладывал ее тело. Разрез начинался точно под правым ухом и заканчивался под левым. На шее, чуть ниже маленького, слабого подбородка, он расширялся.

Обнаженные шея и горло были залиты кровью, несколько тонких струек просочились на воротник платья и впитались в шерстяную ткань.

Кровь была и на белых ногах. Много крови. Она мерцала на темных волосах лобка, пятнала внутренние стороны бедер.

Утреннее солнце поднималось над горизонтом. Сероватый рассвет набирал силу, делая черное более черным, а белое более белым, контраст между ними становился все разительнее. Солнечный свет упал на темно – красную кровь, и капли ее засияли, как драгоценные камни. Возможно, как рубины, яркие, ослепительные, подобные тем, что были вставлены в золотой крест, лежавший неподалеку от пораженного ужасом мертвого лица.

Утро набирало силу. Где-то поблизости закукарекал петух. Он кричал настойчиво, словно решил наконец быть услышанным. Зазвонил колокол, и вслед за его призывом раздались звуки жизни – люди начинали свой день.

Новый день.

Первый в бесконечной череде дней, которых мертвая женщина уже не увидит.

ПЕРВАЯ СМЕРТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ричард Плантагенет, тщетно пытаясь уделить внимание двум вещам одновременно, окончательно вышел из себя. Он запустил в слугу оловянную кружку, до половины наполненную элем, вскочил с кресла, ринулся вперед и споткнулся о край каменной плиты, выступающей из пола.

Его яростные проклятья эхом отозвались среди балок потолка и обрушились на людей внизу. Все умолкли. Ни у кого из присутствовавших не осталось сомнений в расположении духа короля-избранника.

– Все хорошо, сир? – отважно спросил один из духовников.

– Хорошо? – зарычал король, прыгая на одной ноге.

Схватившись руками за ушибленную ногу, он попробовал умерить боль, но у него ничего не получилось – Ричард был в сапогах.

– Нет, Абсолон, не хорошо!

Король замолчал, словно суммируя все причины своего недовольства. Он свирепо нахмурил рыжеватые брови и попытался сосредоточиться. Епископ Абсолон отступил на шаг, опасаясь худшего. Однако, вместо того чтобы дать волю своему гневу, Ричард поборол его, вернулся к креслу, сел и сказал необычайно мягко:

– Пожалуйста, Абсолон, продолжай.

Когда священник пустился в бесконечно долгие объяснения, почему коронация Ричарда должна состояться так скоро и почему каждая мельчайшая деталь должна быть столь исчерпывающе оговорена, несколько человек, стоявших ближе всех к новому королю, заметили, что он хотя и убрал письмо из Англии под тунику, но не забыл о нем. Короткие сильные пальцы Ричарда то и дело возвращались к письму, нащупывая его под тканью и теребя, – так человек в опасности перебирает четки.

Если бы кто-либо из священников, окружавших Ричарда и надоедавших ему своими предложениями, просьбами и требованиями, знал его получше, эти движения короля вряд ли показались бы ему странными. Ведь письмо было от его матери. Алиенора Аквитанская, недавно освобожденная из ее, по общему признанию, комфортного заточения и впервые за последние пятнадцать лет по-настоящему свободная, находилась сейчас в Англии, где готовила почву для прибытия своего любимого сына.

Ни Алиенора, ни Ричард, как бы страстно ни желали этого, не ожидали, что Ричард унаследует трон отца. В самом деле, кто бы мог такое предположить? Ведь Ричард был вторым из четырех выживших сыновей Генриха II и Алиеноры, а его старший брат не только процветал, но и пользовался особым расположением отца. Вера Генриха II в старшего сына была столь велика, что он поспешил короновать его, хотя сам по-прежнему оставался на троне. Казалось, Ричард должен был удовольствоваться Аквитанией, перешедшей к нему от матери. Неплохое наследство. Если не считать того, что правитель Аквитании был герцогом. А не королем.

Однако юный король скончался. В возрасте двадцати восьми лет, полный энергии, свойственной всем Плантагенетам, обладавший отменным здоровьем, он нежданно-негаданно свалился в горячке, от которой так и не оправился.

Генрих II, оплакав наследника и любимца, был вынужден смириться с крушением своих замыслов – замыслов, которые он столь долго вынашивал, – обеспечить династии надежное будущее. Доведенный до отчаяния враждой с сыновьями, терзаемый вечно вмешивающейся во все женой, которая, вместо того чтобы постоянно напоминать трем воинственным принцам об их сыновних обязанностях, на деле поощряла их козни против отца, король неохотно признал Ричарда – кровинушку Алиеноры, черт бы его подрал! – своим наследником. Наследником английского престола.

Спустя шесть лет Генрих II умер.

Последняя зима его жизни была ужасной. Генрих оградил себя от жены и ее бесконечного дьявольского вмешательства, заперши Алиенору в Винчестере и приставив к ней стражу, но он не мог поступить так же с наследником, как бы ему этого ни хотелось. Помимо всего прочего, у Ричарда была своя армия. Он вступил в союз с Филиппом II Августом, и эти двое изводили Генриха, бесчинствуя по всему северу Франции.

Уже этих вещей было достаточно, чтобы омрачить душу любого, даже короля. Тем более короля. Долгие зимние переезды в чудовищных условиях привели к тому, что у Генриха образовался анальный свищ, последовало гнойное воспаление, и он задержался во французском Ле-Мане, пытаясь поправить здоровье. Именно здесь Ричард и Филипп атаковали его и заставили бежать из города. Мирный договор был унизительным для Генриха, а когда он узнал, что его младший сын Иоанн присоединился к брату и французскому королю, к глубокой печали добавилась безысходная горечь.

Генрих вернулся в свой замок Шинон совершенно разбитым. К тому же его мучила такая боль, что он не мог ни ходить, ни спокойно сидеть. Для подписания мирного договора его пришлось выводить под руки. Гнойник вскрылся, молниеносно последовало заражение крови. Генрих скончался в четверг шестого июля, и те, кто знал истинную причину смерти не очень хорошо, говорили, что умер он от разбитого сердца.

В разгар жаркого лета 1189 года Ричард Плантагенет стал королем Англии. Он родился на английской земле – Алиенора, много путешествовавшая, не позволила беременности убавить эту ее активность и разродилась Ричардом во время краткой остановки в Оксфорде, – но с детства лишь изредка посещал Англию. Ричард с трудом говорил по-английски и имел смутное представление о том, что это за земля и что за люди там живут. Родным краем была для него Аквитания; родным домом – двор в Пуатье; само имя, под которым его знали во Франции, было Ричард Пуатевен.

Самым главным сейчас было не столько продемонстрировать Ричарду его новое королевство, сколько продемонстрировать подданным их нового короля. За личностью, способной выполнить эту задачу, не пришлось ходить далеко. Энергичная, даже более энергичная, чем обычно, даром что пятнадцать с лишним лет провела в заточении, предельно искренняя в своей преданности сыну, беззаветно к нему привязанная, – Алиенора на шестьдесят восьмом году жизни взялась за подготовку вступления Ричарда на престол.

У нее было мало времени. Ричард должен был прибыть в Англию в августе – сейчас он как раз находился на другом берегу Канала. Предполагалось, что его коронация состоится в начале сентября; говорили, что третьего. Возможно, спешка была причиной того, что обычное благоразумие покинуло Алиенору. Ко всеобщему удивлению, а может быть, даже ужасу, она объявила, от имени Ричарда, человечного и свободолюбивого, что двери английских тюрем распахиваются и все те, кто ожидает суда или наказания, обретают свободу.

Возможно, этот ход был обдуманным риском. Рисковать в игре было типично для Алиеноры. И типично для Ричарда.

Если все пройдет гладко, в английское общество до самого дна – в буквальном смысле – просочатся сотни искренне благодарных освобожденных узников, распространяя весть о том, какой мудрый у них новый король и какой он добрый христианин. Да и в самом деле, большинство из них оказалось в тюрьме не за какие-нибудь страшные грехи, а всего лишь за нарушения суровой и бесчеловечной «Лесной ассизы».

Но если задуманное не удастся, если хоть один отпущенный преступник осквернит великий подарок – полученную свободу – и возьмется за старое, то как отзовутся на это подданные? Не станут ли говорить, что Ричард – глупец, наивно верящий, будто стоит освободить преступника и его благодарность сразу обернется честностью? Не станут ли говорить – с еще большим уроном для короля, – что новое правление, обещавшее так много, началось под несчастливой звездой?

Да. Именно так они и скажут.

Так и скажут. Более того – уже сказали.

Потому что задуманное не удалось.

В письме из Англии, которое Ричард то и дело нащупывал под тканью туники в тот жаркий июльский день на севере Франции, Алиенора сообщала о необычайно жестоком убийстве, совершенном совсем недавно в одной из областей этого проклятого нового королевства, которое он вот-вот должен унаследовать. Область носила название Уилд.

Уилд. Что это еще за Уилд? Что означало его название? И главное, где, ради Бога, он расположен? Его мать упомянула какой-то город. Что-то начинающееся на «Тон». Тон… – а дальше? Какое-то место, к которому она питала особый интерес. Место, которое она хорошо знала – что бы это знание ни означало, – потому что там был женский монастырь. Некое аббатство, вроде ее любимого бенедиктинского Фонтевро. Что же такое она говорила о нем? Будто бы им управляет, как и Фонтевро, женщина.

«Божьи подметки! – воскликнул про себя Ричард. – Аббатство, возглавляемое женщиной!»

Его подмывало достать письмо и перечитать сообщение более внимательно. Но Абсолон продолжал бубнить, а за ним выстроились еще три епископа, желающие высказать собственные мнения. Плюс ко всему ожидался папский легат – он должен был появиться позднее.

Ричард вздохнул, пытаясь сосредоточиться на том, о чем говорил священник. Но это давалась королю с трудом: его отвлекала левая рука Абсолона, которой тот с жаром жестикулировал, отвлекала плохо подровненная борода епископа с одним выбившимся волосом, торчащим отдельно от всех остальных, отвлекали желтые зубы старика.

Со двора донеслось радостное ржание. Лошади тут же ответила другая. Кто-то рассмеялся, но смех быстро смолк. «Мои люди собираются на охоту», – подумал Ричард.

Он снова встал. Сошел с высокого кресла, на этот раз осторожно перешагнув через выступающий край плиты. Учтиво поклонился Абсолону, который стоял с открытым ртом, демонстрируя несколько гнилых зубов.

Ричард хотел было пробормотать извинения, но передумал и покинул зал, не сказав ни слова.

В конце концов, он был королем.

Ричард так и не выехал со своими людьми. Во всяком случае, он выехал не на охоту и не с охотниками, чье мальчишеское возбуждение так мешало королю сосредоточиться на нескончаемой болтовне Абсолона. Вместо этого Ричард призвал одного из оруженосцев и нескольких зрелых мужей, среди которых были два рыцаря, и направился в лес, так погнав своего коня, что свите пришлось приложить немало усилий, дабы не отстать. Они проскакали несколько миль, а затем, когда его люди ослабили поводья и, перейдя на шаг, направили коней вдоль бегущей через лес речушки, Ричард оставил их.

Он спешился, привязал коня и уселся на травянистом берегу, благоухающем дикими цветами. Когда конь начал щипать сочную зелень, Ричард наконец вернулся к письму матери.

Факты были ужасны. Молодую монахиню, проведшую в послушничестве менее года, изнасиловали и убили, перерезав горло, а тело бросили на тропе, и любой прохожий мог его увидеть. Бедное невинное дитя – на самом деле женщине было двадцать три года, но мать короля любила звучные фразы – зарезали без каких-либо причин, если только не считать причиной ограбление. Неподалеку от трупа был найден крест с драгоценными камнями – судя по всему, убийце помешали, и он, испугавшись, выбросил добычу.

Место убийства вряд ли могло быть менее подходящим. Жертва принадлежала к общине аббатства Хокенли, расположенного всего в нескольких милях от города Тонбридж. Здесь проходит, пересекая реку, главная дорога, соединяющая Лондон с Гастингсом, а значит, ужасные слухи, которые достигли города из аббатства, распространятся и до Лондона, подобно пожару на пшеничном поле. В Лондоне слухи дойдут до власть имущих, а те не замедлят обсудить их, дать оценку и вынести соответствующее решение.

– Пойдут сплетни, – проворчал Ричард. – Без сплетен никогда не обходится. Как бы мне это дело пресечь? И кто, Бога ради, посоветует мне, что делать с этим варварским краем?

– Сир?

Ричард повернулся на обращение, подумав, что он ушел достаточно далеко и свита не могла его услышать. Перед ним стоял мужчина зрелого возраста – один из рыцарей, – и, когда Ричард посмотрел на него, тот опустился на колено.

– Встань, муж мой! – раздраженно сказал Ричард. – Здесь грязно.

– О да… Так и есть. – Мужчина покорно посмотрел на свое промокшее колено. – Почти новые штаны. Теперь придется чистить, – тихо произнес он. Впрочем, недостаточно тихо.

– Тронут, – лаконично сказал Ричард.

Мужчина вздернул голову.

– Сир, прошу вас, я не имел в виду… Конечно, я надел бы для вас самое лучшее! Я только хотел сказать, что…

– Неважно. – Ричард отмахнулся от извинений. Он пытался вспомнить, кто этот человек и почему его стройная фигура и привлекательное, мужественное лицо кажутся такими знакомыми…

– Как тебя зовут? – резко спросил он.

Мужчина опять опустился на колено. На то же самое колено, заметил Ричард. Это его слегка развеселило. Либо мужчина всегда опускался на это колено, либо он не хотел испачкать обе штанины.

– Жосс Аквинский, сир, – ответил рыцарь, вертя в руках свою шапку. Сделав неловкое движение, он уронил ее. Вот досада! Шапка тоже выглядела совсем новой и была сделана по самой последней моде. Эта деталь Как-то не увязывалась с обликом мужчины. Вероятно, он попытался принарядиться, зная, что окажется в компании придворных.

– Итак, Жосс Аквинский, – величественно произнес Ричард. – Я пытаюсь вспомнить, как и когда мы познакомились, но у меня что-то не получается. Ты не просветишь меня?

– Это было много лет назад, сир, – с готовностью ответил мужчина. – Ничего удивительного, что ваша светлость не помнит. Ну да, ведь мы были мальчишками, всего лишь мальчишками, и вы сами были очень молоды, и ваши братья тоже, я имею в виду молодого короля, да пребудет с ним Господь, и Жоффруа. Бог мой, Жоффруа было всего пятнадцать! А вы, сир, вряд ли были годом старше. Что до нас, пажей и оруженосцев, думается, я принадлежал к числу самых старших, хотя мне было немногим больше тринадцати.

Уже не заботясь об одежде, Жосс переменил положение тела, чтобы его не такой уж немалый вес приходился на оба колена, и продолжил:

– Это было в семьдесят третьем, сир. В том году вы и молодой Генрих справедливо возвысили голос против вашего отца, да пребудет с ним Господь…

– Аминь, – набожно отозвался Ричард.

– …Когда он отказался предоставить вам больше самостоятельности в разного рода делах, особенно в управлении вашими собственными поместьями, и…

– Мы сражались вместе! – Память вернулась к Ричарду, принеся с собой в полном объеме картины, звуки, деяния и сильные чувства шестнадцатилетней давности. – Мы наткнулись на разведывательный отряд моего отца, и Генрих сказал, что мы должны уносить ноги, поскольку ты и другие оруженосцы слишком молоды и мы не вправе вовлекать вас в столь безрассудное предприятие при таком неравенстве сил, а ты…

– А я и другие парни сказали, что мы останемся с вами, что мы хотим драться, что мы только и мечтаем о возможности пролить кровь, и…

– И потому мы неожиданно атаковали их, разоружили и спешили четырех разведчиков, а остальные удрали…

– Четырех? – спросил Жосс Аквинский с комической миной, и его полные губы изогнулись в усмешке. – Сир, я поставлю свою жизнь, что их было шестеро. – Он посмотрел на Ричарда. – По меньшей мере шестеро.

– Шестеро, говоришь? – Ричард тоже улыбнулся. – А может, их было семь? Или восемь?

– Хороший был денек, – задумчиво проговорил Жосс, усаживаясь на корточки.

– Да уж.

Король внимательно посмотрел на рыцаря, машинально заметив, что вода из грязной лужи пропитала седалище его штанов и узорчатую кайму туники.

– Я никогда не забываю лиц, – сказал он. – Я совершенно точно знал, что раньше встречался с тобой, Жосс.

Рыцарь опустил голову.

– Сир.

Несколько секунд оба были неподвижны, словно внезапно превратились в живописное полотно. В иллюстрацию на тему рыцарской жизни: верный слуга, склонив голову, ожидает приказаний своего повелителя. Своего короля.

Только король в данном случае не отдавал приказаний, он размышлял. «Вот, – думал Ричард, – возможно, я и получил ответ на туманную мольбу о помощи, которую послал в небеса прямо перед тем, как здесь возник этот человек из прошлого».

Усилием воли Ричард освободил себя от всяких мыслей, решив стать просто сосудом для Божьего волеизъявления.

Мгновение спустя он уже полностью уверился, что получил послание, которого так ждал.

Ричард наклонился и легонько коснулся плеча Жосса Аквинского.

– Аквинский! – начал он торжественно, но продолжил менее формально – Жосс. Ох, да встань же ты наконец, муж мой, у тебя вся задница в луже!

Жосс вскочил и тут же склонился в полупоклоне; оба сразу заметили, что Жосс был чуть ли не на голову выше короля.

– Жосс, – продолжил Ричард, – ты местный? Нормандского происхождения, ведь так?

– Мое родовое поместье лежит в Аквине, сир. Близ города Сент-Омер, немного южнее Кале.

– Аквин? – Ричард поспешно покопался в памяти, пытаясь понять, слышал ли он когда-либо об этом местечке, и решил, что нет, не слышал. – А… знаю. А как насчет Англии, нашего нового королевства по другую сторону пролива? Ты знаком с Англией?

– С Англией?! – отозвался Жосс примерно с той же интонацией, с какой кто-нибудь другой мог сказать: «С этим свинарником?!»

Затем, словно тут же пожалев, что его ответ не слишком тактичен – ведь этот земной престол был совсем недавно унаследован человеком, стоявшим сейчас перед ним, – он продолжил с явно фальшивым энтузиазмом:

– С Англией, да. В самом деле, сир, я знаю Англию довольно хорошо. Видите ли, моя мать была англичанкой. Она родилась и выросла в Луэсе – это город на юго-востоке, – и когда я был совсем юным, она требовала, чтобы я изучал ее страну, язык, обычаи и все такое прочее. – Он задумчиво улыбнулся. – Никто не мог сказать «нет» моей матери, сир.

– Я знаю таких матерей, – проговорил Ричард с чувством. – Итак, Англия и англичане не вызывают у тебя страха?

– Я бы этого не сказал, сир, нет, определенно не сказал бы. – Жосс нахмурил брови. – Неведомое всегда граничит со страхом. Ну, может, это не вполне страх, скорее – опасение. Или даже не опасение, а…

– Разумная доля осторожности? – подсказал Ричард.

– Именно. – Теперь Жосс улыбнулся во весь рот, и Ричард заметил, что его зубы были гораздо лучше, чем у епископа Абсолона.

Затем, словно вспомнив, с чего начался разговор, Жосс поинтересовался:

– Сир, почему мы говорим об Англии?

– Потому что я хочу, чтобы вы отправились туда, – просто ответил Ричард.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Жосс прибыл ко двору Ричарда Пуатевена ради теплых воспоминаний о прошлом, а вовсе не ради надежд на будущее. Для него было вполне достаточно – так он, по крайней мере, думал – находиться в обществе этих жизнерадостных и деятельных людей и ощущать, как неиссякаемая энергия Ричарда пронизывает весь двор до такой степени, что ты никогда, ни в какой момент времени даже представить не можешь, как твоя судьба повернется на следующий день.

В периоды, когда от двора не требовалось срочно собирать манатки и мчаться сломя голову вслед за Ричардом в какой-нибудь отдаленный уголок его владений, жизнь в Аквитании радовала изобилием впечатлений. С раннего детства Ричард ожидал, что унаследует этот богатый живописный край, он хорошо изучил его обычаи и теперь вовсю поощрял среди своих придворных любовь к музыке, пению и поэзии трубадуров и свободомыслие, столь характерные для его матери. Он был воистину сыном своей матери, и богатые круги пуатевенского двора верноподданно вторили нравам и привычкам их обоих.

Выехав из Гастингса на пыльную, переполненную народом лондонскую дорогу, Жосс задумался о том, какая разительная перемена произошла с ним, и всего лишь оттого, что он подчинился внезапной прихоти и примкнул тогда в Нормандии к рыцарям, выехавшим с Ричардом. Он не льстил себя мыслью, что Ричард выбрал его для столь затруднительного и деликатного поручения из-за каких-то особых достоинств, которыми он обладал; лишь неисправимый себялюбец мог подумать такое. Ведь королю даже пришлось напомнить, кто такой Жосс!

Нет, он просто оказался в нужном месте в нужный час.

«Все дело в том, – признался себе Жосс с должной скромностью, – что тот ангел– хранитель, который взялся направлять мои стопы, хорошо справился со своей работой».

Жосс, без сомнения, был крайне доволен доверенным ему делом. Ричард подробно изложил ему все обстоятельства происшествия – настолько подробно, насколько мог, потому что у него самого на руках было всего лишь первое и пока единственное сообщение королевы Алиеноры. Что особенно поразило Жосса, так это искренняя тревога Ричарда при мысли, что освобождение заключенных – его великодушный жест – пошло не так, как было задумано, и будет неправильно понято.

«Помни, – обратился к себе Жосс, пуская коня галопом, чтобы обогнать тяжело нагруженную повозку, поднимавшую облака удушливой пыли, – помни: ты с самого начала считал эту затею довольно дурковатой. Помни, что ты согласился с тем августинским каноником из Йоркшира – как его звали? Вильям Ньюбургский? – который, по слухам, заметил, что благодаря так называемому милосердию этого нового короля на головы многострадальной публики обрушились тучи паразитов, чтобы совершить еще более страшные преступления в будущем».

Впрочем, должно быть, король и его добродетельная матушка не так хорошо знали подонков, обычно томящихся в английских тюрьмах, как знал их Жосс. Самого Жосса ничуть не удивляла мысль, что один из отпущенных преступников вернулся на прежнюю дорожку; в сущности, удивляться следовало тому, что за старое не принялись все поголовно.

Долгий ясный день тянулся нестерпимо медленно, и Жосса мучили жара, пыль и жажда. Он взмок от пота и чувствовал себя отвратительно. Ближе к вечеру Жосс уже стал подумывать о том, как было бы хорошо, если бы он оказался где угодно, но только не перед королем в тот самый миг, когда Ричард задумал отправить своего доверенного агента расследовать убийство.

«Ах, останься я в Аквитании, – думал Жосс, подбадривая измученного коня на пологом длинном подъеме к Верхнему Уиллу, – я сейчас наслаждался бы покоем в тенистом дворцовом саду, рядом был бы кувшин вина, я вдыхал бы благоухающий воздух, мой слух ласкала бы музыка, а впереди меня ждали бы вечерние увеселения. И чертовски хороший ужин. А потом я отправился бы на поиски и непременно настиг бы ту очаровательную вдовушку, ту самую, с загадочной улыбкой и неотразимой ямочкой на щеке…»

Нет, лучше не предаваться таким фантазиям, ведь в отсутствие Жосса вдовушка наверняка уже подставила свою соблазнительную ямочку кому-нибудь другому.

И Жосс стал думать о своих собственных землях. Об Аквине, крепком родовом гнезде. Быть может, приземистые здания и внутренний двор, окруженный толстыми стенами, не отличались изяществом, но они были надежны. Массивные дубовые ворота были снабжены железными засовами.

В грозные времена на просторном дворе могли укрыться не только члены семьи, но и большинство крестьян, которые имели полное право искать защиты у своего господина. Не то чтобы это случалось часто. Аквин, спрятанный в одной из складок долины реки А, стоял в стороне от проезжих дорог, и опасности обходили его.

Занятый мыслями о братьях, невестках и многочисленных племянниках и племянницах, Жосс с удивлением обнаружил, что находится на вершине пологого холма, подъем к которой был таким долгим и утомительным. Натянув поводья, он окинул взором открывшуюся перед ним долину реки Медуэй. Где-то левее, на окраине величественного Уилденского леса, стояло аббатство Хокенли, конечный пункт его путешествия. Еще не ведая о существовании Жосса, аббатство уже поджидало его. Аббатство и аббатиса. Когда Ричард рассказывал Жоссу об аббатисе, он явно испытывал благоговейный трепет. Неожиданная близость монастыря и его настоятельницы заставила Жосса собраться с мыслями; выпрямившись в седле, он пришпорил задремавшего коня и, перейдя с шага на рысь, поскакал по дороге, ведущей к Тонбриджу.

Жосс решил не появляться в аббатстве, пока не выяснит, что говорят об убийстве местные жители. Пока не узнает, к каким выводам пришло местное общество. Пока не поймет, прав ли был Ричард, полагая, что вина ложится на одного из этих чертовых отпущенных преступников. Жосс вынужден был признать, что последнее представлялось ему вполне правдоподобным. Именно так решил бы он сам, если бы не был произведен в следователи и тем самым не лишился права на поспешные и поверхностные суждения.

Тонбридж остался почти таким же, каким Жосс запомнил его после краткого пребывания больше десяти лет назад, разве что город стал более оживленным и многолюдным. Прекрасный замок, возвышавшийся над переправой через реку Медуэй, до сих пор принадлежал семье человека, который его отстроил. Этого человека звали Ричард, он был лордом Бьенфэт и Орбек и правнуком Ричарда I Бесстрашного, герцога Нормандии. Лорд Бьенфэт и Орбек сражался рядом со своим кузеном Вильгельмом, тоже герцогом Нормандии, в битве при Гастингсе. Когда Вильгельм Завоеватель взошел на английский трон, он наградил родственника и соратника поистине по-королевски: замки Тонбридж и Клер в графстве Суффолк выглядели жалкими крохами на фоне двух с лишним сотен других английских поместий, подаренных Ричарду.

То ли из-за желания выдержать стиль, то ли от нехватки воображения, но семья владельцев замка с энтузиазмом следовала новейшей моде называть каждого старшего сына именем его отца. Непросвещенный путник, прибывший в Тонбридж и желающий навести справки о его владельце, мог совершенно спокойно употребить имя Ричард. Нынешний лорд Тонбриджа, Ричард ФицРоджер, унаследовал владения своего отца в 1183 году и теперь, шесть лет спустя, Жосс видел явные признаки того, что семья продолжала процветать.

Когда Жосс въехал в город, движение на дороге застопорилось. Из убогой повозки, запряженной мулами, вывалилось содержимое одного из тюков – нечто, выглядевшее и пахнувшее, как скверно дубленые кожи. Два юнца, по-видимому, виновные в случившемся, на глазах теряли как способность управлять мулами, так и способность соображать. Пускаясь в объезд среди общей неразберихи, Жосс призадумался, насколько быстро будет восстановлен порядок и какое наказание ждет юнцов за устроенный ими беспорядок. Возможно, им повезет и они отделаются лишь парой крепких оплеух.

Тонбридж и окружающие земли принадлежали могущественной семье, и в этом был большой плюс: закон и порядок поддерживались здесь, в общем-то, лучше, чем в иных, не так хорошо управляемых районах королевства. Жосс был не прочь узнать, что лорд и его помощники предпринимают по поводу убийства в Хокенли. Ведут ли они собственное расследование? А если говорить о самом Жоссе, не лучше ли будет, если он придержит свои намерения при себе и утаит, что прибыл прямо от нового короля?

Да, решил Жосс. Несомненно, так будет лучше.

Он даже вообразить не мог, что вызвало бы большее возмущение и большую неприязнь лорда и хозяина Тонбриджского замка, чем появление некоего выскочки, возомнившего, будто он знает о местных нравах и обычаях больше, чем человек, здесь родившийся и выросший. Выскочка и к тому же – чужак! Жосс не питал особых иллюзий, что английское происхождение его матери придаст ему большой вес в этих местах.

Он вспомнил тактику, которую обычно применял в своих путешествиях, и, поискав, нашел самый посещаемый постоялый двор. Он располагался в пятидесяти– шестидесяти шагах от реки. Высокие ворота, выходившие на улицу, были широко открыты, и Жосс мог видеть внутренний двор. По всем признакам, стойла были в процессе чистки; поздновато, пожалуй, день уже клонился к вечеру, но хорошо, по крайней мере, то, что у гостиничной прислуги руки наконец дошли и до конюшни.

Узколицый человек тащил через двор на вилах добрый пук соломы. Жосс спросил его о комнате, и тот озабоченно кивнул. Положив вилы и взяв коня Жосса под уздцы, человек показал на дверной проем в противоположном конце двора. Каменный порог был стерт чуть ли не до основания тысячами пар ступавших на него ног. За порогом, посреди длинного прохода, выложенного каменными плитами, стояла дородная женщина, уже слегка перевалившая за возраст, который можно было бы назвать средним. Женщина, наделенная богатейшими формами, выкрикивала приказания двум девушкам, застывшим в благоговейном страхе:

– …И не копайтесь здесь целый день, у меня для вас еще полно работы! Да?

Сообразив, что «Да?» адресовано ему, Жосс произнес:

– Я полагаю, мадам, вы в состоянии предложить мне еду и комнату на ночь.

Толстуха оглядела его с ног до головы.

– Не из местных, что ли?

– Нет, не из местных.

Жосс подивился, как женщина догадалась об этом. Ему не часто приходилось изъясняться по-английски, однако он был уверен, что говорит без сильного акцента.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю