Текст книги "Пленница судьбы (СИ)"

Автор книги: Элиан Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

– Ты не инструмент, – сказал он, но в его голосе не было убежденности. Он даже не смог заставить себя посмотреть ей в глаза, произнося это.

– Врешь, – Ария откинула простыню одним резким движением и встала с кровати, не заботясь о том, что она абсолютно обнажена. Плевать. Пусть смотрит. Пусть видит ее – не пленницу, не вещь, не сосуд для вынашивания потомства. Женщину. Живую. Настоящую. – Для тебя я – инкубатор. Ребенок – лекарство. Народ – оправдание, ширма, за которой ты прячешь свой страх. А правда, единственная правда, которую ты отказываешься признавать, в том, что ты просто боишься умереть.

– Боюсь? – Даркейн поднялся одним текучим, змеиным движением, и его магия вскинулась вокруг него черным пламенем – жарким, потрескивающим, заставившим воздух в комнате задрожать. – Ты думаешь, я боюсь смерти? Я мечтаю о ней. Каждую ночь, каждую проклятую ночь, когда я просыпаюсь от криков тех, кого убил, когда я вижу их лица, я молюсь – молюсь, Ария! – чтобы следующее утро не наступило. Чтобы все это наконец закончилось.

– Тогда зачем? – крикнула Ария, и слезы – злые, горячие, отчаянные – брызнули из глаз, покатились по щекам, закапали на грудь. Она не вытирала их, не прятала. – Зачем ты борешься? Зачем убиваешь себя? Зачем заставляешь страдать меня? Если ты так жаждешь смерти – почему бы просто не остановиться⁈ Перестать использовать магию, перестать цепляться за эту жизнь⁈

– Потому что я не могу умереть, не оставив наследника! – он шагнул к ней, преодолевая разделявшее их расстояние, и Ария не отступила. Ни на миллиметр. Стояла, глядя ему в глаза, чувствуя, как его магия обжигает кожу, словно стоя перед жерлом вулкана. – Потому что если я умру сейчас, без преемника, без стабилизирующего якоря – империя рухнет! И моя смерть станет причиной большего числа смертей, чем вся моя жизнь!

– Ты боишься смерти, – повторила Ария, но теперь ее голос звучал по-другому. Мягче. Глубже. С пониманием, от которого у нее самой перехватило дыхание. – Но не своей. Чужих.

Он замер. Застыл, будто громом пораженный, и Ария видела, как расширились его зрачки, как дрогнули губы. Она попала в точку. В самую сердцевину его существа, в то, что он прятал за семью замками, за броней из льда и магии.

– Ты не чудовище, Даркейн, – сказала она, подходя ближе, сокращая последние дюймы между ними. Ее ладонь легла на его грудь – туда, где бешено колотилось сердце, – и она почувствовала, как он вздрогнул от этого прикосновения. – Ты человек – может, не совсем человек, но личность, – который взвалил на свои плечи ношу, непосильную ни для одного существа в этом мире. Ты держишь на своих плечах целую империю, миллионы жизней, и ты ломаешься. Медленно. Каждый день. А я… я вижу это. Чувствую через связь. Твою боль. Твой страх. Твое одиночество.

– Замолчи, – его голос стал низким, опасным, вибрирующим на той частоте, которая предвещала бурю.

– Нет, – Ария шагнула еще ближе, так что теперь их тела почти соприкасались – грудь к груди, бедра к бедрам. Она чувствовала жар его кожи, его сбивчивое дыхание на своем лице. – Ты хотел правду? Ты требовал ее от меня с первого дня? Получи. Ты не злой. Не жестокий по своей природе. Ты – загнанный в угол зверь, который кусается, потому что свято верит: если он не укусит первым, его убьют. Ты выстроил вокруг себя стены из страха и льда, потому что когда-то, давным-давно, тебе показали, что доверять нельзя. Что любовь – это слабость. Что близость – это нож в спину.

– Я сказал – замолчи! – он схватил ее за плечи, рывком, сжал так, что кости протестующе хрустнули, и в его глазах полыхнуло то самое темное пламя – яростное, дикое, неконтролируемое.

– Нет, – она смотрела ему в глаза, не отводя взгляда, хотя плечи горели от его хватки, хотя магия вокруг него вибрировала на опасной частоте. – Ты можешь приказать мне замолчать. Можешь заставить меня силой. Можешь использовать свою проклятую магию, чтобы я проглотила каждое слово. Но я все равно буду знать правду. Потому что я чувствую тебя – не через слова, не через приказы, а через эту связь, которую ты же и создал. Потому что ты не можешь врать мне, как всем остальным. Я вижу тебя, Даркейн. Настоящего.

Он отпустил ее – резко, порывисто, будто ее кожа обожгла ему ладони. Отшатнулся на шаг назад, качнувшись, как пьяный, и Ария увидела то, чего, наверное, не видел никто за всю его многовековую жизнь. Его лицо – обычно непроницаемое, как гранитная маска, – исказилось гримасой чистой, незамутненной боли. Такой, какая бывает, когда срывают бинты с незажившей раны.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – сказал он, отворачиваясь к окну. Его голос был глухим, надтреснутым, лишенным всех защитных обертонов.

– Знаю, – она подошла к нему со спины, неслышно ступая босыми ногами по холодному полу, и коснулась его руки – легко, одними кончиками пальцев. – Ты не один, Даркейн. Больше нет.

– Нечем, – он дернулся от ее прикосновения, как от электрического разряда, но руку не убрал. Лишь плечи напряглись еще сильнее, превращаясь в камень. – Никто не может помочь. Проклятие темной магии не снимается. Его можно только отсрочить, растянуть, как растягивают последние капли воды в пустыне.

– Я могу, – она обошла его и встала перед ним, глядя снизу вверх, запрокинув голову. Ее волосы – спутанные после сна, золотистым водопадом спадающие на плечи, – щекотали его грудь. – Я могу родить тебе наследника. Я могу быть рядом – не как пленница, не как жертва, а как… союзник. Я могу… я могу быть твоим якорем. Тем, кто держит корабль на месте, когда вокруг бушует ураган. Тем, кто не даст тебе рассыпаться раньше времени.

Он смотрел на нее – и в его алых глазах шла битва. Такая же яростная, как те, что он вел на полях сражений. Желание поверить – острое, почти детское – боролось со страхом быть обманутым, растоптанным, преданным. Надежда – робкая, еще не оперившаяся – сражалась с многолетней, въевшейся в каждую клетку привычкой никому, никогда, ни при каких обстоятельствах не доверять.

– Ты не понимаешь, что предлагаешь, – сказал он наконец. – Каково это – быть якорем для обреченного корабля. Каково это – смотреть, как я медленно гасну, и знать, что ничего нельзя изменить.

– Понимаю, – она взяла его за руки – уверенно, крепко, – и потянула к столу.

Он позволил. Удивленный, растерянный, почти послушный – великий и ужасный темный король, который двигался сейчас за миниатюрной обнаженной девушкой, как привязанный на веревочке бык. Ария усадила его на стул, взяла с подноса тарелку с хлебом и медом, поставила перед ним с решительным стуком.

– Ешь, – приказала она тоном, не терпящим возражений.

– Что? – он уставился на нее так, будто у нее выросла вторая голова. Брови – черные, четко очерченные – поползли вверх, в глазах мелькнуло что-то среднее между изумлением и весельем.

– Ты не ел со вчерашнего дня, – сказала она, садясь напротив и подтягивая колени к груди. В ее голосе звучала та же деловитая, непререкаемая интонация, которую он использовал минутами ранее. – Я чувствую твой голод через связь – этот сосущий, ноющий комок под ложечкой. Это отвлекает.

Он усмехнулся. Впервые за все утро – по-настоящему, искренне, без обычной кривой иронии. И в этой усмешке проскользнуло что-то теплое, что-то человеческое, что-то такое, от чего у Арии сладко заныло сердце.

– Ты цитируешь меня, – сказал он, беря кусок хлеба. Его длинные пальцы сломали хрустящую корочку, макнули мякиш в мед.

– Ты сам научил, – она откинулась на спинку стула, наблюдая, как он ест, и не пытаясь скрыть легкой улыбки, тронувшей ее губы. – Браниться, командовать, приводить неопровержимые аргументы в стиле «это отвлекает». Теперь жалуйся.

Было странно – до головокружения, до сюрреалистичности – видеть его таким. Без маски, без короны, без претензий на величие. Он жевал хлеб, макая его в мед, слизывал янтарные капли с пальцев, и выглядел почти обычным. Почти человеком. Почти… ее.

– Ты мне не ответил, – сказала Ария, когда тишина между ними стала слишком наполненной невысказанным.

– На что? – он поднял голову, отправляя в рот виноградину.

– Насчет помощи. Насчет того, чтобы быть твоим якорем.

Он допил чай – медленно, не торопясь, смакуя каждый глоток, – поставил кружку на поднос и посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Таким, от которого по спине бежали мурашки, а дыхание сбивалось.

– Я подумаю, – сказал он, поднимаясь. Его высокая, мощная фигура нависла над ней, заслоняя утренний свет. – Но не жди быстрого ответа. Доверие… доверие – это не то, что я умею дарить. Или принимать.

– Я подожду, – она тоже встала, распрямляя плечи и глядя на него снизу вверх. – У меня нет выбора, помнишь? Прикована, заперта, браслет на ноге.

Вместо ответа он шагнул к ней, взял за талию – его ладони полностью обхватили ее, горячие, твердые, – и одним плавным, текучим движением усадил на стол. Тарелки жалобно звякнули, чайник покачнулся, грозя опрокинуться, но устоял. Ария даже не заметила – потому что его лицо было в дюйме от ее, его дыхание – прерывистое, сбитое, горячее – обжигало ее губы, его руки лежали на ее обнаженных бедрах, и от этих прикосновений по венам бежал жидкий огонь. Родной. Желанный.

– Что ты делаешь? – прошептала она, и голос предательски дрогнул.

– Целую тебя, – ответил он, и в его низком, вибрирующем голосе было столько обещания, что у Арии закружилась голова.

А затем его губы коснулись ее губ.

Медленно. Почти осторожно. Почти благоговейно. Не так, как раньше – не впиваясь, не нападая, не подчиняя своей воле. Он пробовал ее на вкус, как пробуют редкое, драгоценное вино, которое страшно расплескать. Его губы были теплыми, мягкими, с легким привкусом меда и мяты. Они двигались неторопливо, изучающе, словно картографировали ее рот, запоминая каждую деталь.

Ария закрыла глаза, отдаваясь этому поцелую целиком, без остатка. Ее руки, до этого сжимавшие край стола, скользнули в его волосы – черные, густые, шелковистые, – пальцы вцепились в пряди, притягивая его ближе, еще ближе, так чтобы между ними не осталось и миллиметра пространства. Она чувствовала его – всего, от макушки до кончиков пальцев на ногах, – через связь, через магию, через кожу, через этот поцелуй, который становился все глубже, все настойчивее, все отчаяннее.

Он целовал ее долго – целую вечность, сжатую в несколько минут, – и Ария таяла в этом поцелуе, как мед на солнце, как снег под весенним дождем, как свеча, горящая с двух концов. Ее тело выгнулось ему навстречу, словно стремясь вжаться в него, раствориться, стать единым целым. Ее ноги, будто по собственной воле, обхватили его бедра, скрестились за его спиной, притягивая его к себе с силой, которой она сама от себя не ожидала. Она хотела его – сейчас, немедленно, прямо на этом столе, среди тарелок и рассыпанного винограда.

– Даркейн, – прошептала она в его губы, и в этом шепоте, в этой единственной вибрации ее голоса, было приглашение. Обещание. Мольба. Признание. Все, что она не могла сказать словами, она вложила в его имя.

Он замер.

Застыл, будто превратившись в камень. А затем отстранился – медленно, преодолевая сопротивление каждой клеточки своего тела. Ария видела, как дрожат его плечи, как подрагивают пальцы, все еще лежащие на ее бедрах. Глаза горели алым – ярче, чем обычно, с безумными золотыми искрами в глубине. Дыхание сбилось, вырывалось из груди рваными, горячими толчками.

– Нет, – сказал он, и слово это прозвучало как выстрел в тишине. Он опустил ее со стола – аккуратно, но решительно, – и отступил на шаг.

– Что? – Ария не поняла. Ее тело все еще горело, требовало продолжения, пульсировало желанием. – Почему? Я думала, ты…

Он отошел к окну, встал спиной к ней, и Ария видела, как напряжены его плечи, как сжимаются и разжимаются кулаки, как побелели костяшки. Солнечный свет падал на его спину, обрисовывая карту шрамов – старых и новых, ее и чужих.

– Не путай долг с чувствами, – сказал он, и голос его прозвучал холодно. Слишком холодно. Так холодно, что этот холод обжег ее, как прикосновение к раскаленному металлу.

– Я не путаю, – Ария шагнула к нему, подошла вплотную, коснулась ладонью его спины между лопаток. Мышцы под ее пальцами моментально окаменели, превратились в гранит. – Я чувствую, Даркейн. И ты чувствуешь. Я знаю, что чувствуешь, – я ощущаю это через связь, каждую твою эмоцию, каждое твое желание. Зачем отрицать очевидное?

Он развернулся – резко, порывисто, – и в его глазах Ария увидела лед. Не холодную сдержанность, не маску, а самый настоящий лед – древний, как вечная мерзлота, твердый, как алмаз.

– Затем, что чувства делают слабым, – сказал он чеканно, роняя каждое слово как приговор. – А слабый король – мертвый король. Это истина, которую я усвоил много веков назад, и она еще ни разу меня не подвела. Я не могу позволить себе привязываться к тебе. Ты – долг. Задача. Цель. Средство достижения цели. И все, что между нами – только это. Физиология. Магия. Связь, которую можно разорвать.

– Врешь, – прошептала Ария, и слезы – горькие, жгучие, нежеланные – снова защипали глаза, размывая его силуэт. – Ты врешь самому себе. И мне.

– Может быть, – он коснулся ее щеки – легко, едва ощутимо, самыми кончиками пальцев, – и в этом прикосновении была такая бездна нежности, что захотелось выть. Но он убрал руку прежде, чем она успела прижаться к ней щекой, прильнуть, как кошка. – Но это не имеет значения. Важны только результаты. А ты… ты выполнишь свое предназначение. Родишь наследника. И уйдешь.

– Я не хочу уходить, – призналась Ария, и в этом признании, вырвавшемся из самой глубины души, было все, что она прятала неделями, месяцами, вечность. Всю свою гордость, всю свою злость, всю свою боль. Она выложила их к его ногам, как приношение.

– Захочешь, – он отвернулся к окну, и теперь она видела только его профиль – резкий, чеканный, словно высеченный из мрамора. – Когда поймешь, кто я на самом деле. Когда увидишь все. Не ту версию меня, которую я позволяю тебе видеть в редкие моменты слабости, а того, кем я становлюсь в тронном зале. На поле боя. В камере пыток.

– Я уже поняла, – сказала она в его спину, и голос ее звенел от напряжения.

– Нет, – он направился к двери. Каждый его шаг был уверенным, тяжелым, отсчитывающим секунды до конца этого разговора. – Ты поняла малую часть. Ту, которую я позволил тебе увидеть. Остальное… остальное ты не готова принять. И когда ты это примешь – ты захочешь уйти. И я тебя отпущу.

– Дай мне шанс, – попросила она, и голос дрогнул, сорвался, превратившись почти в мольбу.

Он остановился на пороге. Замер, положив ладонь на дверную ручку. Секунду, две, три – целую вечность – он стоял неподвижно, и Ария видела, как сбивается ритм его дыхания, как подрагивают плечи. Борьба. Опять эта проклятая внутренняя борьба.

– Ты его уже получила, – сказал он наконец, не оборачиваясь. – Этот разговор. Это утро. То, что я принес тебе завтрак и рассказал о проклятии. Это и был твой шанс.

Он открыл дверь и вышел, аккуратно притворив ее за собой. Замок щелкнул – не запираясь (он никогда не запирал ее, поняла вдруг Ария, никогда по-настоящему), а просто возвращаясь в исходное положение.

Ария осталась одна.

Она стояла посреди комнаты – обнаженная, с припухшими от поцелуев губами, с дорожками слез на щеках, с бьющимся где-то в горле сердцем – и чувствовала каждой клеточкой своего тела, как его магия, пульсирующая в ее крови, реагирует на его удаляющиеся шаги. Каждый шаг – как удар молота по наковальне. Каждое его движение отдавалось в ее груди тупой, ноющей болью.

Он уходил. Уходил прочь от нее, от того, что между ними только начинало зарождаться, от шанса, который сам же ей дал. И каждый его шаг рвал ее сердце на мелкие кусочки.

Она подошла к кровати на негнущихся, ватных ногах, села на самый край, скомкала в кулаке угол простыни и уставилась в стену невидящим взглядом.

– Он боится, – прошептала она самой себе, и звук собственного голоса в пустой комнате показался ей чужим. – Он смертельно, до дрожи в коленях, боится чувствовать. Боится, что я уйду, если узнаю всю правду. Боится, что я предам его, как предавали другие. Боится, что я погибну из-за него. И поэтому отталкивает первым – наносит удар раньше, чем это сделают ему. Тактика загнанного зверя.

Но понимание – это холодное, рациональное, аналитическое понимание – нисколько не облегчало боль, пульсирующую в груди. Она провела кончиками пальцев по своим губам – туда, где минуту назад были его губы. Они все еще хранили его вкус – мед, хлеб, мята, и что-то горькое, дымное, что было только его, что не спутать ни с чем. Ее губы все еще помнили его прикосновение – осторожное, почти благоговейное, не похожее ни на что, что было между ними раньше.

– Будь ты проклят, Даркейн, – прошептала она, и голос ее сорвался в хрип. – Будь ты проклят за то, что заставил меня чувствовать то, что я чувствую. За то, что дал надежду и тут же отнял ее. За то, что отталкиваешь именно тогда, когда я наконец-то протягиваю тебе руку.

Ответа не было. Только пульсация его магии в ее крови – неровная, взбудораженная, хаотичная, полная того, что он сам отказывался признавать и произносить вслух. Его магия не умела врать – в отличие от него самого. Она кричала о том, что хозяин запрещал себе чувствовать.

Он тоже чувствовал. Он тоже хотел. Он тоже боялся – до животного, первобытного ужаса, до дрожи в руках. Но этого было недостаточно – недостаточно, чтобы он рискнул. Чтобы он остался. Чтобы он поверил.

Ария легла на кровать, свернулась клубочком, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. Ее ладонь легла на живот – туда, где, возможно, когда-нибудь будет биться новая жизнь, их ребенок, то самое дитя, которому предстоит стать якорем для отца. Ребенок, которого он хочет использовать. Ребенок, которого она готова ему подарить – но не как лекарство, не как инструмент, а как плод любви, даже если сам он боится этого слова.

Сегодня она не будет плакать. Слезы – это для слабаков, а она не слабая. Сегодня она будет думать. Анализировать. Планировать.

О том, как пробить броню, которую он воздвиг между ними – слой за слоем, век за веком. О том, как заставить его признать – не перед ней, а перед самим собой, – что между ними не только долг. О том, как стать ему не просто необходимостью, не просто средством выживания – а выбором. Осознанным. Добровольным. Единственным.

Потому что она уже сделала свой выбор. Давно. Возможно, в тот самый момент, когда впервые увидела за ледяной маской темного короля проблеск чего-то живого. Чего-то, что стоило спасать.

Оставалось убедить его сделать свой. И Ария поклялась себе – глядя в потолок невидящим взглядом, сжимая кулаки до побелевших костяшек, – что она этого добьется. Чего бы это ни стоило. Даже если ради этого придется раз за разом разбивать его ледяную стену голыми руками. Даже если каждый удар будет ранить ее саму. Даже если уйдут годы.

Она будет его якорем. Даже если он сам пока этого не хочет.

Глава 8

Три дня после того утра Ария не видела Даркейна. Три бесконечных дня, каждый из которых тянулся, словно вечность, сплетенная из тумана и тишины. Она считала часы по тому, как солнце ползло по каменному полу ее покоев – сначала робкий луч у двери, потом золотая лужа у окна, потом багровый закат, окрашивающий стены в цвета запекшейся крови. Она засыпала в одиночестве, свернувшись калачиком на огромной кровати, которая казалась ледяной пустыней без его тела рядом, и просыпалась от собственного крика – ей снилось, что он стоит спиной к ней и уходит, уходит в темноту, а она бежит, но ноги вязнут в пепле. Мира приносила еду и уносила нетронутой, бросая на госпожу тревожные взгляды. Ария не могла есть. У нее не было аппетита к пище – у нее был голод совсем другого рода, голод, который грыз ее изнутри, острый, отчаянный, неутолимый. Голод по нему. По его голосу, низкому, с хрипотцой, который умел быть и ледяным клинком, и бархатом. По его рукам, которые знали ее тело лучше, чем она сама. По его запаху – смеси дыма, металла и чего-то темного, древнего, как сама магия.

Он не приходил ночью. Он не звал ее к себе. Даже через связь – ту самую связь, которая со дня помолвки пульсировала между ними, как натянутая струна, – Ария чувствовала только глухую, непробиваемую стену. Он закрылся. Спрятал эмоции так глубоко, за щитами из черного льда, что сквозь магию пробивались только слабые, искаженные отголоски: усталость – тяжелая, свинцовая, давящая на плечи; голод – но не телесный, а какой-то глубинный, почти звериный; и – если прислушиваться очень, очень внимательно, в те редкие минуты, когда его защита давала трещину – тоска. Чистая, обнаженная тоска, которая звенела в ее крови, как забытая мелодия.

Она сидела у окна, поджав ноги к груди, кутаясь в тонкую шаль, и смотрела в сад. Сад, где никогда не гуляла, потому что он был чужим, холодным, как и все в этом дворце. Черные деревья с серебристыми листьями, цветы, которые светились в темноте, дорожки из лунного камня. Она смотрела на эту красоту и думала. Думала так напряженно, что болели виски. О том, что он сказал в то утро. Его слова, брошенные с таким ледяным спокойствием, до сих пор жгли ее изнутри, как раскаленные угли. «Не путай долг с чувствами, Ария». Она снова и снова прокручивала эту фразу в голове, слыша его голос, видя его лицо – бесстрастное, как маска. «Ты родишь наследника и уйдешь». Уйдешь. Словно она – вещь, инструмент, инкубатор для его драгоценной крови. «Ты не готова принять остальное». А что есть «остальное»? Он сам? Его темнота? Его прошлое, израненное и окровавленное? Или его сердце, которое он прятал за семью печатями, боясь, что кто-то увидит его бьющимся, живым, уязвимым?

Ария сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до красных полумесяцев, и чувствовала, как внутри, в самой глубине души, зреет решение. Тяжелое, твердое, как алмаз, и такое же острое. Гнев – холодный, очищающий гнев – вытеснял страх и растерянность. Если он играет в холодность – она покажет ему, что значит хотеть и не получать. Она заставит его гореть так же, как горела она. Если он отталкивает ее, боясь привязаться, боясь, что близость сделает его слабым, – она докажет ему, что привязанность не слабость. Что чувства – это не цепи, а крылья. Если он думает, что власть всегда за ним, что он – темный король, повелевающий пеплом и кровью, а она – лишь игрушка в его руках, – она перевернет эту игру. Она перепишет правила так, что он не узнает собственную партию.

На третью ночь она действовала.

Мира ушла спать час назад, тихо притворив за собой дверь, предварительно заварив для госпожи успокаивающий чай, который так и остался нетронутым на столике. Стражники в коридоре сменились на рассвете – Ария выучила их график до мельчайших деталей, она знала каждый их шаг, каждый поворот головы, каждый момент, когда внимание притуплялось. В этот час дворец затихал полностью – даже слуги, даже повара, даже вездесущие тени, что следили за каждым ее движением, отсыпались перед новым днем. Идеальное время. Время, когда хищник дремлет, а добыча может стать охотником.

Она выскользнула из своих покоев босиком. Пол был холодным – камень обжигал ступни ледяным дыханием, но Ария даже не вздрогнула. Холод отрезвлял, холод не давал страху выползти из темных углов души. Она была в тонкой ночной рубашке – той самой, которую он любил срывать с нее жадными, нетерпеливыми движениями. Белый шелк струился по телу, подчеркивая каждый изгиб, каждый контур. Но под рубашкой ничего не было – ни белья, ни кружев, ни стеснения, ни страха. Только она сама – обнаженная, решительная, готовая ко всему. Ее волосы, распущенные по плечам, касались поясницы, шелковистые и тяжелые.

Коридоры тонули в полумраке. Высокие стрельчатые окна пропускали лунный свет, и он лился на каменный пол серебряными каскадами, отбрасывая длинные, причудливые тени. Ария шла по этим лунным дорожкам, как по реке, – бесшумно, плавно, почти не касаясь ступнями холодных плит, будто скользила над полом. Ее дыхание было ровным, но сердце колотилось где-то в горле, гулкое и частое. Она не знала, что скажет, не знала, что сделает. У нее не было плана – только цель. И эта цель пульсировала в крови, тянула вперед, как невидимый компас.

Она знала, где его покои. Видела однажды, когда стражники вели ее мимо, – тяжелые черные двери, украшенные драконом, выкованным из стали, с рубиновыми глазами, которые, казалось, следили за каждым, кто осмеливался приблизиться. Тогда, в тот первый раз, она содрогнулась от мысли, что когда-нибудь войдет туда – в логово зверя, в сердце тьмы. Сегодня она шла сама. Ступни несли ее вперед уверенно и непреклонно, как будто ноги знали дорогу лучше, чем разум.

Стражников у дверей не было. Даркейн не любил, чтобы ему прислуживали даже в охране, – он доверял только своей магии, древней и всесильной. Эта магия опутывала дверь, как черная паутина, – живая, пульсирующая, переливающаяся алыми и фиолетовыми искрами. Она шипела и потрескивала, когда Ария подошла ближе, предупреждая, отпугивая, угрожая. Любой другой отступил бы. Любой другой уже обратился бы в пепел. Но Ария не была «любой другой».

Она подняла руку и коснулась паутины кончиками пальцев.

Магия вздрогнула – и узнала. Паутина замерцала, заколебалась, как вода, в которую бросили камень. Узнала свою – ту самую, что текла в крови Арии с того дня, как Даркейн поставил на ней свою метку, вплел свою суть в ее естество. Черные нити расступились, как живые щупальца, нехотя, с тихим шипением, признавая в ней часть себя, часть хозяина. Дверь открылась беззвучно, будто ее толкнула невидимая рука, и Ария шагнула внутрь. В логово зверя. В его святая святых.

Покои Даркейна были огромными. Такими же темными, как и он сам, как его душа, как его прошлое. Стены из черного камня, гладкого и холодного, как зеркало ночи, отражали дрожащий свет. Тяжелые портьеры из бархата цвета запекшейся крови закрывали окна, не пропуская ни луча. Воздух был густым от запаха дыма, горячего воска и чего-то еще – терпкого, мускусного, его запаха. Камин, огромный, в полстены, догорал – угли мерцали алыми и оранжевыми огоньками, отбрасывая на пол пляшущие тени, которые казались живыми существами. Кровать – исполинская, с балдахином из черного бархата, расшитого серебряными нитями, – стояла в глубине комнаты, и на ней были скомканные простыни, сбитая подушка, вмятина от головы, говорившая о том, что хозяин не спал, а ворочался в постели, мучимый демонами. Но его там не было.

Пройдя несколько шагов и всмотревшись в темноту, она заметила его. Он сидел в высоком кресле у камина, спиной к ней, не двигаясь. Широкие плечи, обтянутые тонкой белой рубашкой, были напряжены до предела – каждый мускул, каждый позвонок выделялся под тканью, как натянутая тетива. Волосы, черные, как вороново крыло, были растрепаны, словно он снова и снова запускал в них пальцы. Рубашка расстегнута почти до пояса, открывая полосу смуглой кожи и выступающие мышцы. В правой руке он держал тяжелый хрустальный бокал с чем-то темным, густым, – вином или кровью, Ария не могла разобрать в этом дрожащем полумраке. Жидкость почти не плескалась, настолько крепко он сжимал бокал.

Он знал, что она здесь. Конечно, знал – магия внутри нее пульсировала, вторя ритму его сердца, гулкому и тяжелому. Связь, их незримая пуповина, не могла лгать, не могла молчать. Он не обернулся, не шевельнулся. Просто ждал. И его ожидание было тяжелее любой угрозы.

Ария сделала шаг. Второй. Третий. Ее босые ступни ступали по холодному каменному полу почти беззвучно, только легкий шорох шелка нарушал тишину. Она подошла к нему со спины, бесшумно, как призрак, как сон, и, замерев на мгновение, положила руки на его плечи. Ее ладони легли на твердые, каменно-напряженные мышцы – и она физически ощутила, как он весь подобрался, как каждая его клетка зазвенела от напряжения. Его тело на мгновение стало монолитом, а затем задрожало едва заметной, внутренней дрожью, которую он не мог контролировать.

– Что ты делаешь здесь? – спросил он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал ровно, даже скучающе, как у короля, обращающегося к слуге, но Ария чувствовала через их связь совсем другое. Внутри него бушевал шторм. Ярость, страх, дикое, безудержное желание – все это смешалось в тугой узел, вибрирующий и готовый разорваться в любую секунду.

– То, что ты боишься сделать сам, – ответила она, и ее собственный голос показался ей чужим – таким же низким, бархатным, полным скрытой силы. Она провела пальцами по его плечам, по крепкой шее, по затылку, запускаясь в мягкие волосы, массируя напряженные узлы мышц. Ее пальцы были прохладными после холодного пола, а его кожа – обжигающе горячей, как печь.

– Ария… – начал он предупреждающе, и в этом единственном слове, в том, как дрогнул его голос на гласных, смешались угроза и мольба.

– Тш-ш-ш, – она наклонилась ниже, так что ее распущенные волосы скользнули по его обнаженному плечу, и прошептала ему прямо в ухо, едва касаясь губами его мочки. Ее горячее дыхание обожгло его кожу. – Ты думал, что власть всегда за тобой, Даркейн. Ты думал, что я послушная кукла в твоей игре. Ты ошибался.

Он дернулся, пытаясь то ли встать, то ли отстраниться, но она удержала его – не физической силой, которой у нее не было и в помине, а голосом. Властным, спокойным, уверенным тоном, которого она сама от себя не ожидала.

– Сиди, – приказала она, и это короткое слово прозвучало именно так, как он приказывал ей в их первую ночь. Без тени сомнения. Без капли колебания. Как приговор, не подлежащий обжалованию.

Даркейн замер. Его тело, только что готовое взорваться движением, застыло в кресле, будто скованное невидимыми цепями. Ария обошла кресло и встала перед ним – в нескольких шагах, специально отмерив это расстояние, чтобы он видел ее всю. От босых ступней на холодном камне до макушки с распущенными локонами. Луна, пробившись сквозь щель в портьерах, светила прямо на нее, и тонкий белый шелк ночной рубашки становился почти прозрачным, обрисовывая каждый изгиб ее тела – высокую грудь, тонкую талию, округлые бедра.

Он наконец поднял на нее глаза. И в их алой, горящей бездне, в этой расплавленной магме, смешалось все: ярость и желание, гнев и восхищение, страх и надежда. Он смотрел на нее так, словно видел впервые – не данницу, не пешку в политической игре, не сосуд для наследника. Женщину. Равную.

– Ты пришла соблазнять меня? – спросил он, и в голосе сквозь напускную усмешку прорвалась хрипотца, выдающая, чего ему стоила эта маска безразличия. Он откинулся на спинку кресла, но пальцы, сжимающие подлокотники, побелели от напряжения.