Текст книги "Пленница судьбы (СИ)"

Автор книги: Элиан Вайс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

– Перестань, – выдохнула она. Она хотела, чтобы это прозвучало как приказ. Получилось как мольба.

– Нет, – он улыбнулся. Она не видела его лица, но чувствовала это движение губ у своего виска, эту насмешливую, жестокую улыбку собственника. – Ты хотела играть. Мы играем. Только правила здесь устанавливаю я. А ты сидишь, улыбаешься и получаешь удовольствие.

В зале продолжался прием. Жизнь не остановилась. Посол что-то монотонно вещал о северных торговых путях, о пошлинах на зерно. Ария не слышала ни слова. Звуки доносились до нее, как сквозь толщу воды – далекий, искаженный гул. Весь мир сузился до одного-единственного ощущения: ритмичного движения его пальца внутри нее. Он проник внутрь – медленно, неумолимо, заполняя собой пустоту, и начал двигаться. Не быстро, не грубо. Ритмично, с безжалостным знанием женского тела, находя те самые точки, те скрытые пружины, прикосновение к которым заставляло ее выгибаться навстречу его ладони.

Она вцепилась в подлокотники трона с такой силой, что ногти царапали черное дерево. Лицо горело – от стыда, от невыносимого, животного желания, от унижения. Все эти люди смотрели на нее и не видели, что творится под платьем. Они видели только бледную девушку на коленях у Темного Короля – наконец-то покорную, смирившуюся, побежденную его волей. Трофей.

Ни одна живая душа в этом зале не знала, что внутри нее бушует война. Что она из последних сил борется с собой, чтобы не застонать в голос. Никто не знал, что его пальцы, двигающиеся внутри ее сжимающейся, горячей плоти, заставляют забыть, где она находится, кто она и зачем сюда пришла. Никто не знал, что она на грани – на самом тонком, звенящем волоске от того, чтобы потерять контроль и рассыпаться на осколки прямо здесь, на глазах у иностранной делегации.

– Тебе нравится, – прошептал он. В его голосе не было вопроса, только удовлетворение ученого, подтвердившего гипотезу. – Тебе нравится, что они смотрят. Что ты – центр их вселенной в этот момент. Что они не знают наверняка, но догадываются, представляют себе то же, что делаю я. Тебе нравится быть моей, и чтобы все это видели.

– Нет, – выдохнула Ария, мотнув головой. Но в тот же миг ее бедра предательски, едва заметно, двинулись навстречу его руке, и он это почувствовал. Усмехнулся.

– Лжешь, – он добавил второй палец, растягивая ее, заполняя до предела, и Ария снова закусила губу, чувствуя на языке соленый, металлический вкус крови. – Ты влажная. Ты горячая и тугая. Ты готова. Ты хочешь, чтобы я взял тебя прямо здесь, на этом троне, при всех этих напыщенных ничтожествах.

– Нет… – прошептала она, но это было жалкое, беспомощное отрицание, в которое она сама не верила.

– Да, – он ускорил темп. Его пальцы двигались быстрее, глубже, и большой палец нашел ту самую, самую чувствительную точку снаружи, надавив на нее с безжалостной точностью. Ария почувствовала, как внутри нее, в самом низу живота, затягивается тугой, горячий узел. Тот самый, который она научилась распознавать за эти дни. Узел, который означал только одно: еще несколько движений – и ее выгнет дугой, сорвет в бездну удовольствия, и ей будет плевать, смотрит на нее весь мир или только он один.

– Не здесь, – попросила она. На этот раз в ее голосе звучало неподдельное отчаяние. – Пожалуйста, Даркейн, не здесь.

– Пожалуйста? – его пальцы замерли. Полностью. Внутри все сжалось от чудовищного, почти болезненного разочарования. Ария чуть не закричала от пустоты, от того, что ее оставили на самом краю. – Ты просишь меня?

– Пожалуйста, – повторила она, готовая на все, на любые условия, лишь бы он не останавливался. Лишь бы довел это до конца. Лишь бы не оставил ее в этом подвешенном состоянии, как в прошлый раз, когда она полночи металась по постели, сгорая от неутоленного жара.

– Хорошо, – он медленно убрал руку. Ария почувствовала, как ее покидает его тепло, как внутри нее образуется зияющая, ноющая пустота, превращающаяся в тупую боль. – Но не здесь. Здесь ты будешь сидеть и улыбаться, как будто слушаешь о ценах на пшеницу. А вечером – вечером ты придешь ко мне сама. На своих ногах. По своей воле. И мы закончим то, что начали.

Он аккуратно поправил подол ее платья, одернул шелк, закрывая то, что было так бесстыдно открыто. Ария сидела на его коленях, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках, а между ног все пульсирует, горит и требует продолжения.

– Ты чудовище, – прошептала она, не разжимая губ, не глядя на него.

– Я уже слышал, – ответил он равнодушно. Его ладонь снова легла на ее бедро, но теперь просто лежала, тяжелая, горячая, напоминая о себе каждым миллиметром соприкосновения.

Остаток приема длился вечность. Нет, две вечности.

Ария сидела на коленях у короля, как живой манекен. Она растягивала губы в улыбке, кивала послам в такт их речам, делала вид, что слушает о проблемах судоходства. А внутри нее все горело. Пульсировало. Требовало. Ткань белья, все еще влажная, неприятно холодила разгоряченную плоть, напоминая о том, что произошло и о том, что было безжалостно прервано.

Его пальцы на ее бедре не двигались – просто лежали. Но это прикосновение жгло сильнее огня. Она чувствовала каждый изгиб его ладони, тепло его кожи через тонкий шелк. Это было хуже любой пытки – быть так близко и не иметь возможности ни отстраниться, ни придвинуться ближе.

Она ненавидела его. Всей душой, каждой клеточкой своего измученного тела. Ненавидела за то, что он делал с ней. Ненавидела за то, что ее тело, вопреки разуму, откликалось на каждое его движение. Ненавидела за то, что она уже считала минуты до вечера. Что она уже знала: она пойдет. Пойдет, потому что связь будет жечь изнутри, потому что тело будет выть от неудовлетворенности.

Когда прием закончился и последний придворный, пятясь и кланяясь, покинул зал, Ария вскочила с его колен так резко, что едва не упала, запутавшись в подоле. Ноги затекли, не слушались.

– Я ухожу, – бросила она, не оборачиваясь.

– Уходи, – он даже не пошевелился. Откинулся на спинку трона, наблюдая за ней с ленивым интересом сытого кота. – Но помни наш уговор: вечером ты придешь сама.

– Я не приду, – она развернулась и пошла к выходу, чеканя шаг так, что каблучки звонко цокали по мрамору. Она чувствовала его взгляд спиной – он прожигал ее насквозь, скользил по открытой спине, по линии бедер.

– Придешь, – сказал он ей вслед. Его голос настиг ее у самых дверей, тихий, но наполненный абсолютной, непоколебимой уверенностью. – Потому что ты хочешь этого не меньше, чем я. Потому что твое тело помнит каждое мое прикосновение и будет требовать продолжения. Потому что без меня тебе будет больно – физически, из-за магической связи. Ты придешь, Ария. Вопрос только в том, сколько часов ты будешь метаться по комнате, прежде чем признаешь свое поражение. Во сколько ты переступишь порог моей спальни.

Она выбежала из зала, не оглядываясь.

В своих покоях Ария разбила вазу. Дорогую, фарфоровую, с тонкой ручной росписью и золотым ободком. Ту, что стояла на изящном столике у окна. Она схватила ее обеими руками, замахнулась и швырнула в противоположную стену с такой силой, на какую только было способно ее измученное тело. Ваза взорвалась фонтаном белых и золотых осколков, осыпавшихся на пол с мелодичным, прощальным звоном.

– Ненавижу! – закричала она, и голос ее сорвался на хрип. Она рухнула на колени прямо посреди этого блестящего крошева, не чувствуя, как острые края впиваются в кожу. – Ненавижу его! Ненавижу себя! Ненавижу этот проклятый дворец, эту чертову магию и эту гребаную связь!

Слезы текли по щекам – горячие, крупные, злые. Они капали на алый шелк платья, оставляя темные пятна. Она не хотела плакать. Она поклялась себе, что больше не прольет ни слезинки перед ним или из-за него. Но сила, которую она так долго копила, кончилась где-то там, на черном троне, когда его пальцы двигались внутри нее, а она сидела и улыбалась послам, как последняя дура.

Мира вбежала на шум. Она застыла на пороге, прижав ладони к груди, с ужасом глядя на разбитую вазу, на свою госпожу, стоящую на коленях среди осколков, на ее мокрое от слез лицо.

– Госпожа… – начала она, делая шаг вперед.

– Уйди, – голос Арии был глухим и мертвым.

– Но у вас кровь, госпожа! Ваши руки…

– Уйди, Мира! – Ария подняла голову, и в ее покрасневших от слез глазах горел такой огонь отчаяния и ярости, что служанка отшатнулась. – Пожалуйста. Просто оставь меня одну. Умоляю.

Мира ушла, тихо притворив за собой тяжелую дверь.

Ария осталась одна. Она поднесла к лицу ладони и посмотрела на них. Из нескольких мелких порезов сочилась кровь. Алые капли смешивались со слезами и пылью от разбитой вазы, падая на пол, на колени, на подол проклятого красного платья.

Она проиграла.

Не потому, что он был сильнее физически. Не потому, что магия держала ее на привязи. Не потому, что он угрожал расправой ее семье в далеком северном герцогстве.

Она проиграла потому, что хотела этого сама. Всем своим существом.

Она хотела его пальцев на своем теле. Хотела его горячего дыхания у своего уха. Хотела, чтобы он довел ее до самой грани, а потом грубо перешагнул через нее, оставив без сил. Хотела – вопреки жгучей ненависти, вопреки унижению, вопреки всем тем моральным устоям, в которые она свято верила до того, как попала сюда.

– Что ты со мной сделал? – прошептала она, глядя в высокий лепной потолок, на котором плясали тени от свечей. – Кем я стала? Я превращаюсь в животное, которое хочет только одного – быть рядом со своим мучителем.

Ответа не было. Только глухая, ритмичная пульсация чужой магии в крови. Его магии. Она отзывалась на каждую ее эмоцию, как чуткий камертон: страх усиливал желание, стыд разжигал жар внизу живота, а злость превращалась в острую, почти болезненную потребность в его присутствии.

Она чувствовала его даже сейчас, сквозь толщу каменных стен. Он был доволен. Спокоен. Он наслаждался триумфом – ее унижением, ее страстью, вырвавшейся из-под контроля, ее очевидным поражением. И хуже всего было то, что какая-то часть ее – темная, извращенная, ненавистная ей самой – наслаждалась вместе с ним.

Ария поднялась с колен. Медленно, морщась от боли в порезанных ладонях. Отряхнула платье от осколков и пыли. Кровь с ладони она слизала языком – соленую, металлическую, почти сладкую на вкус.

Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Красные, опухшие глаза – от слез. Красные, пылающие щеки – от стыда и возбуждения. Красное, вызывающее платье – как свежая кровь, как пламя, как знак ее глупого, самоубийственного бунта.

– Он не победил, – сказала она своему отражению твердо, глядя в собственные зрачки. – Это была лишь битва. Война продолжается. Я не сдамся.

Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда она боялась заглядывать, она уже знала правду. Война была проиграна в тот самый миг, когда она впервые почувствовала его прикосновение и не умерла от отвращения. Когда ее тело, помимо воли, раскрылось ему навстречу.

Ария повернулась к двери, за которой коридоры вели в его крыло.

Она не знала, пойдет ли к нему сама, как он приказал. Но она точно знала, что если он придет к ней – она не откажет. Не сможет. И это осознание было страшнее любых цепей. Страшнее любых оков. Страшнее самой смерти.

Вечер наступил быстро. Слишком быстро. Солнце село за черными шпилями дворца, и тьма, густая, как чернила, заполнила каждый угол. Ария стояла у окна, глядя на холодные, безразличные звезды. Тонкая серебряная цепочка на щиколотке холодила кожу, натирала ее, словно постоянно напоминая: «Ты принадлежишь ему. Ты – собственность».

В коридоре за дверью послышались шаги. Тяжелые, уверенные.

Ария замерла, перестав дышать. Ее сердце пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой, отдаваясь в висках и внизу живота.

Шаги приблизились. И прошли мимо. Тишина. Он не пришел.

Он ждал. Он выполнял условия своей же жестокой игры. Он ждал, что она, сломленная, мучимая магической связью, придет сама. На своих ногах. По своей воле. Признает свое поражение.

Ария закрыла глаза, чувствуя, как магия в крови пульсирует в такт ее сердцу, превращаясь в зудящую, невыносимую потребность. Желание разгоралось с новой силой, затмевая разум. Ее тело требовало его прикосновений, его голоса, его близости. Оно помнило, как его пальцы двигались внутри, и требовало завершения.

– Нет, – прошептала она в холодную темноту комнаты. Губы пересохли, голос дрожал. – Не сегодня. Я не приползу к тебе на коленях. Не дождешься.

Она отошла от окна, сбросила с себя ненавистное красное платье, оставшись в одной тонкой сорочке. Легла в огромную, пустую и холодную кровать, закуталась в одеяло до подбородка и зажмурилась. Магия ныла внутри, напоминая о пустоте, о незавершенности, о том, что он оставил ее на самом краю и бросил там.

Она не пошла к нему.

Но она не спала всю ночь. Она лежала с открытыми глазами в темноте, чувствуя через связь его дыхание – ровное, спокойное, насмешливое. Он не спал тоже. Он знал, что она страдает. Он знал, что она хочет прийти, хочет до дрожи в коленях. И он ждал. Ждал, когда ее гордость окончательно рассыплется в прах под натиском первобытного голода.

Игра продолжалась.

И Ария начала понимать самую страшную истину, леденящую кровь сильнее любого его заклинания: в этой игре у нее нет ни единого шанса на победу.

Потому что он играл не с ее телом.

Он играл с ее душой. Медленно, сантиметр за сантиметром, вынимая ее из самой себя и заполняя образовавшуюся пустоту собой.

Глава 6

Три дня. Три бесконечных, выворачивающих наизнанку дня Ария не подпускала его к себе. Это была пытка, добровольное заточение в аду, где она сама была и узником, и надзирателем. Не потому, что она была способна сопротивляться физически – их связь давно перешла границы телесного. Магия, что пульсировала внутри нее подобно второму сердцу, требовала его присутствия с животной, не терпящей возражений силой. Эта сила была ритмичной, как прибой, она пульсировала в такт его сердцебиению за десятки каменных стен, и каждая волна этой пульсации отдавалась в низу живота тупой, ноющей болью неутолимой жажды.

Каждую ночь, когда он не приходил, эта магия сводила ее с ума, превращая королевскую опочивальню в камеру чувственных пыток. Она лежала в кровати, вцепившись побелевшими пальцами в простыни, скручивая их в жгуты с такой силой, что трещала дорогая ткань. Её тело, предавшее разум, жило своей жизнью: по коже бежали колючие мурашки, соски твердели и становились болезненно-чувствительными, реагируя даже на скольжение прохладного воздуха. Низ живота пульсировал такой дикой, голодной пустотой, что хотелось кричать в подушку. Каждое нервное окончание, каждый волосок на теле кричали о нем – о его властных руках, о его запахе озона и пепла, о тяжести его тела, вдавливающей ее в матрас.

Но гордость, доставшаяся ей от предков-воинов, держала ее на цепи крепче любых кандалов. Она не шла. Она запирала тяжелую дубовую дверь на все засовы – жест смешной и бесполезный, ведь он мог открыть любую преграду одним лишь взглядом своих алых глаз. Она выставляла у дверей стражников, элитную гвардию в вороненой броне, но те бледнели и падали ниц при одном лишь появлении его высокой фигуры, не в силах даже поднять оружие на Темного Короля. В самые отчаянные моменты она пряталась в купальне, заливая свое пылающее тело ледяной водой, пока губы не синели от холода, пытаясь сбить внутренний жар. Но магия, свившая гнездо в ее утробе, была сильнее любой воды, сильнее воли, сильнее доводов рассудка. Это был пожар, который невозможно потушить изнутри.

Хуже всего было то, что он не приходил. И в этом молчаливом неподчинении было больше жестокой власти, чем в любом насилии. Потому что Ария знала: он ждет. Он испытывает ее на прочность, проверяет ее пределы, как кузнец проверяет клинок. Через их ментальную связь, тонкую, как паутина, и прочную, как сталь, он смотрел на нее. Он видел, как она мечется по комнате разъяренной тигрицей, как кусает угол подушки, заглушая стоны, рвущиеся из самой груди, как её собственные пальцы, дрожа и срываясь, скользят вниз по животу, пытаясь унять то, что не унималось без его властного вмешательства.

Но это был суррогат, жалкая пародия на то, что давал он. Настоящего освобождения не наступало. Оргазм без него стал невозможен – магия внутри требовала хозяина, его дыхания, его тембра, его сильных рук. Ария ненавидела себя за эту зависимость лютой, испепеляющей ненавистью, но физиология, помноженная на древнее колдовство, была беспощадна. Каждый раз, касаясь себя, она чувствовала лишь бледную тень того экстаза, что он дарил ей одним движением бровей.

На третью ночь она сломалась. Не пошла к нему – нет, крохи былой гордости еще теплились в душе, – но перестала прятаться. Это была капитуляция без слов, приглашение, выписанное языком тела. Она легла в кровать, распустив волосы цвета воронова крыла по подушкам, в той самой тонкой рубашке из драгоценного шелка, которую он любил срывать с нее одним резким движением, превращая одежду в лохмотья. Воздух в спальне был густым от предвкушения. И она ждала, глядя в темный потолок и считая удары своего безумного сердца.

Он пришел через час. Дверь распахнулась без стука, без скрипа петель, просто повинуясь его воле. Тьма ворвалась в комнату вместе с ним – не метафорическая, а вполне осязаемая, клубящаяся у его ног, как ручной зверь. Ария не видела его лица, пока он стоял на пороге – только два багровых угля, горящих в полумраке, и силуэт, огромный, широкоплечий, заполняющий собой все пространство, вытесняющий сам воздух.

– Ждала, – произнес он. Его голос был низким, вибрирующим, и в нем не было ни капли вопроса. Только утверждение факта, констатация ее полного и безоговорочного поражения.

– Не спалось, – ответила Ария, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она не поднялась с кровати, позволяя ему самому преодолеть разделяющее их расстояние.

Он подошел ближе, и ее окатило жаром его тела, словно от раскаленной печи. Этот жар проникал сквозь одеяло, сквозь кожу, прямиком в кости. Магия внутри нее запела, узнавая хозяина, забилась в экстазе, и Арии пришлось до крови прикусить щеку изнутри, чтобы не застонать в голос от одного лишь его присутствия.

– Три дня, – сказал он, садясь на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. – Три дня добровольной пытки. Ты не спала. Ты почти не ела. Ты только и делала, что думала обо мне. Я чувствовал каждую твою мысль. Они были громкими.

– Я думала о том, как чудовищно, до одури ненавижу тебя, – с вызовом бросила Ария, глядя ему прямо в глаза, в эти два алых озера, в которых плясало пламя. – И о том, почему ты выбрал именно меня.

Он замер. Даже магия вокруг него, казалось, перестала клубиться, став вязкой. Повисла звенящая тишина.

– Что ты сказала?

– Ты прекрасно слышал, – она резко села в постели, подтянув колени к груди в инстинктивном защитном жесте, но взгляда не отвела. Ее подбородок был гордо вздернут. – Почему я? В королевстве сотни, тысячи девушек с подходящей кровью, готовых на все. Ты мог выбрать любую – послушную, покорную, которая бы молилась на тебя и была благодарна за каждый плевок. Но ты выбрал меня. Ту, что огрызается, как дикий волчонок. Ту, что не боится твоего гнева. Ту, что смотрит тебе в глаза, даже когда ты рычишь мне «раздеться».

– Ты действительно хочешь знать, почему именно ты? – Даркейн медленно, по-птичьи наклонил голову набок, и в бездне его глаз мелькнуло что-то новое. Изумление? Или, быть может, невольное, глубоко запрятанное уважение? – Неужели ты думаешь, что я выбирал тебя по списку, как выбирают кобылу на случной конюшне?

– А разве это было не так? – ее голос сочился ядом.

– Нет, – он резко, как хищник в броске, подался вперед. Его лицо, пересеченное тонкими шрамами, оказалось в опасной близости от нее. Она чувствовала его горячее дыхание на своих губах, ощущала запах пепла, грозы и мускуса, и его магию, что тянулась к ней невидимыми щупальцами, словно тысячи ласковых, но настойчивых рук. – Ты оказалась единственной. Единственной на всем этом проклятом континенте, чья кровь подошла. Не сотни, Ария. Не десятки. Ты – одна. Ты – не выбор, который я сделал, перебирая варианты. Ты – неизбежность, предначертанная звездами и химией крови.

Ария моргнула. Внутри что-то гулко рухнуло. Это меняло всё.

– Ты врешь, – прошептала она, но в голосе уже не было прежней стали.

– Я никогда тебе не врал, – и это была чистая правда. Он мог умалчивать, но не лгать. Он коснулся ее щеки кончиками пальцев, и Ария вздрогнула всем телом от этого электрического разряда. Прикосновение было слишком долгим, слишком долгожданным, слишком выворачивающим душу. – Твоя кровь уникальна. В ней заключена спящая, но невероятно мощная магия древних. Только твое тело может выносить наследника, который не умрет в первые секунды жизни от переизбытка темной силы. Только ты.

– Моя магия? – Ария дернулась, как от пощечины. – Ты бредишь. У меня нет магии. Меня проверяли с детства.

– Есть, – он не отпускал ее, не позволял отвернуться, гипнотизируя взглядом. – Ты – последний потомок рода, чей дар спал веками, ожидая достойного импульса. И он проснулся. Проснулся в ту самую ночь, когда я впервые коснулся тебя по-настоящему. Ты чувствуешь меня на расстоянии не из-за моей силы, а потому что твоя магия тянется ко мне, как к своей паре. Ты чувствуешь мою ярость, мою боль, мой голод – потому что мы связаны. На равных.

Ария смотрела на него, не веря ни единому слову, но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, там, где пульсировал чужеродный узел энергии, она знала: он говорит правду. Этой правдой был пропитан сам воздух вокруг.

– Зачем? – хрипло спросила она. – Зачем ты сказал мне это сейчас? Тебе было в тысячу раз выгоднее, чтобы я считала себя просто сосудом, инкубатором без воли и права голоса.

– Потому что ты спросила, – ответил он просто, и в этой простоте было величие. – И потому что я смертельно устал врать. Тебе.

– Мне? – Ария нервно усмехнулась, и в усмешке этой не было ни грамма веселья, только горечь. – Ты никогда не был честен со мной. Между нами только приказы и насилие.

– Был, – его пальцы скользнули ниже, от щеки к шее, прочертили линию по трепещущей жилке, спустились на ключицу, задержались у глубокого выреза рубашки. – Каждый чертов раз, когда я брал тебя, я был с тобой предельно честен. Я не обещал тебе нежности, не пел дифирамбы. Я не говорил, что это будет легко и приятно. Я брал то, что принадлежит мне по праву магии, но и ты взамен, сама того не осознавая, брала то, что принадлежит тебе.

– И что же, по-твоему, принадлежит мне? – прошептала она, чувствуя, как подушечки его пальцев обжигают кожу, оставляя невидимые метки.

– Моя магия, – ответил он, наклоняясь к ее губам так близко, что их дыхание смешалось. – Моя первобытная страсть, которую я не испытывал ни к кому. Мое всепоглощающее одиночество. Все, что ты чувствуешь через эту связь – это я. Настоящий я. Без королевских масок, без тяжести шипастой короны, без ледяного этикета. Ты видишь меня голым, Ария. И я не про одежду.

– И кто же ты, Даркейн? – спросила она, и это был удар ниже пояса.

Она произнесла его имя. Впервые за все время она назвала его по имени, отбросив титулы, отбросив страх и формальности. Никто не смел. Для всего мира он был «Темным Королем», «Ваше Темнейшество», «Властелин Пепла». Даже заклятые враги в лицо ему сыпали эпитетами, но не смели фамильярничать.

Имя, произнесенное ее губами, прозвучало как заклинание. В этих трех слогах была интимность, от которой его темная магия вспыхнула вокруг их тел багряным заревом, настоящим северным сиянием, а глаза загорелись так ярко, что отблески легли на стены.

– Ты не должна была, – выдохнул он, и голос его был хриплым, с надрывом, словно ему перебили гортань.

– Я спросила, – она не отступила, не спряталась. – Так кто же ты без своих масок, Даркейн?

Он не ответил словами. Вместо этого он атаковал. Не поцеловал – именно набросился, как дикий зверь, которого слишком долго морили голодом в железной клетке. Его губы врезались в ее, это было грубо, собственнически, до хруста, до металлического привкуса крови на языке. Это был не поцелуй, а клеймение. Ария ответила тем же с яростью, рожденной тремя днями воздержания. Она запустила пальцы в его жесткие волосы и сжала их в кулак, причиняя боль в ответ, кусая в ответ его нижнюю губу, чувствуя, как солоноватая влага заполняет рот.

– Ты хотела знать правду? – прорычал он утробно, отрываясь от ее рта. Его зрачки затопили всю радужку. Одним движением он разорвал на ней рубашку, и треск дорогого шелка прозвучал как выстрел. – Так получай. Всю. Без прикрас.

Ткань жалкими лоскутами упала на простыни. Она осталась обнаженной под его взглядом, который обжигал сильнее открытого пламени. Она не стала прикрываться. Она тоже хотела. Три дня самоистязания превратили банальное желание в нечеловеческий голод, в первобытную, иссушающую жажду, которую нельзя было утолить ничем, кроме него.

– Покажи мне эту свою правду, – потребовала она, выгибаясь ему навстречу, впиваясь ногтями в его спину, сдирая с него тяжелую ткань камзола и рубашки. – Всю. Абсолютно всю. Без твоей королевской цензуры.

Он засмеялся. Это был низкий, гортанный, вибрирующий смех, который волной прошел по ее позвоночнику и отозвался сладкой судорогой в мышцах.

– Ты пожалеешь, маленькая глупая королева, – пообещал он, стаскивая с бедер остатки одежды.

– Пожалею, – согласилась она, обхватывая его мощные бедра своими ногами и притягивая к себе, чувствуя жар его естества. – Но не сейчас. Сейчас – заткнись и иди ко мне.

Он вошел в нее резко, одним глубоким, яростным толчком – без прелюдий, без подготовительных ласк, заполнив ее до самого предела, до легкой боли, граничащей с эйфорией. И Ария закричала. Это был крик не боли, а оглушительного облегчения. Как полно. Как анатомически правильно. Три дня агонизирующей пустоты закончились одним этим движением.

Он двигался жестко, яростно, первобытно, как будто хотел трахать саму ее душу, наказать за эти три дня молчания и гордыни. Каждый мощный толчок отдавался электрическим импульсом в позвоночнике, уходил в затылок, заставлял поджиматься пальцы на ногах. Ария кричала в голос, не сдерживаясь, не заботясь о страже за дверью и о репутации. Весь мир сузился до их сплетенных тел.

– Сильнее, – потребовала она, и он подчинился с рыком, переходя на животный темп. Кровать затрещала под ними, не выдерживая напора, подушки разлетелись в стороны, балдахин угрожающе закачался. Ария вцепилась в деревянную спинку кровати, чтобы не слететь на пол, и чувствовала, как каждое его резкое движение заставляет реальность меркнуть, превращая ее в чистый сгусток ощущений.

– Смотри на меня, – приказал он, схватив ее за подбородок.

Ария подняла затуманенные страстью глаза и посмотрела в его лицо. В алых провалах его зрачков она видела не только похоть, не только желание обладать. Там, на темном дне, плескалась вселенская боль. Там пряталось бесконечное, ледяное одиночество. И там была иссушающая тоска по чему-то, чему он даже не мог дать названия.

Не понимая, что делает, она потянулась к нему не телом, а магией – тем самым даром, что проснулся в ту ночь. И почувствовала. Её сознание провалилось в его, и видения хлынули потоком, смывая реальность спальни.

Вспышка. Маленький мальчик пяти лет, не старше. У него копна светлых волос и огромные, совсем не детские алые глаза, которые еще не горят адским пламенем, а лишь тлеют, как угольки в затухающем костре – в них плещется страх. Он сидит в углу огромной, холодной комнаты, обхватив руками острые коленки. Одежда на нем богатая – расшитый серебром бархат, – но она измазана грязью и чужой кровью. Не его. Кровью тех, кто приходил убить его сегодня ночью. «Никто не придет, – шепчет мальчик пересохшими губами, раскачиваясь из стороны в сторону. – Никто никогда не придет». Дверь открывается, и входит высокий мужчина с клубящейся черной магией. Мальчик поднимает голову, в глазах вспыхивает отчаянная надежда. «Отец!» Голос ломается в детском дисканте. Мужчина смотрит на него с брезгливым равнодушием: «Ты жив. Жаль. Я надеялся, что твои враги избавят меня от необходимости иметь дело с таким жалким наследником». Он поворачивается и уходит, и мальчик остается один. Снова. Всегда один.

Вспышка. Юноша пятнадцати лет стоит на коленях в тронном зале – том самом, где Арию когда-то раздели догола перед толпой придворных. Он держит спину прямо, хотя из лопатки торчит обломок стрелы, и кровь, черная в полумраке, течет по рубашке. «Ты убил своего отца», – рычит старый король с трона. «Он приказал моим братьям зарезать меня во сне, – отвечает юноша спокойно, и голос его не дрожит. – Я лишь защищал свою жизнь. Это была самооборона». – «Ты убил короля, щенок!» – магия старика, гнилая и черная, клубится в воздухе. «За это полагается смерть». – «Тогда казните, – юноша смотрит прямо в глаза старику. – Но знайте: я был единственным, кто был верен вам. До самого конца». Старик медлит, а потом скалится в подобии улыбки: «Ты полезнее живым. Будешь моим цепным псом. Будешь убивать тех, на кого я укажу. А когда я сдохну – сядешь на трон. Но не потому, что достоин. А потому что мои сыновья – никчемные идиоты». Юноша склоняет голову в знак согласия, но Ария видит его глаза – он не согласен. Он просто выживает. Как всегда.

Вспышка. Даркейну двадцать. Он возвышается над иссохшим телом старика-короля, из которого черная магия выпила все соки, оставив мумию. «Я свободен», – произносит он в пустоту огромного зала. Но нет. В глазах его нет радости. Только вселенская, бесконечная усталость зверя, загнанного стаей. Он садится на неудобный, шипастый трон и смотрит в темноту. И Ария понимает правду: он никогда не был свободен. Он всегда был один в своей клетке. Сначала – в детской, где его не любили. Потом – в роли палача при старом короле. Теперь – здесь, с короной, которую он не просил, но не может сбросить. Всегда. Один.

Ария вынырнула из этого омута с криком, жадно хватая ртом воздух. Она лежала, мокрая от пота и слез, которые текли по вискам в волосы, а Даркейн всё еще был сверху, всё еще внутри нее. Но теперь он двигался иначе – медленнее, глубже, почти задумчиво, почти нежно.

– Ты видела, – сказал он безэмоционально, не спрашивая. – Ты не должна была лезть туда. Я не хотел вываливать это на тебя…

– Ты был один, – прошептала Ария, перебивая его. Слезы душили ее. – Всю свою жизнь. Никто не любил тебя. Никто не хотел прижать к себе просто так. Никто не смотрел на тебя как на человека, как на живого мальчика, достойного ласки.