Текст книги "Скажи (СИ)"

Автор книги: Элеонора Фео

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

А разве этого было недостаточно?

Девушка начинала откровенно злиться. На свои чувства, на свои мысли, на Егора. На то, что он делает с ней, чёрт возьми. Час от часу не легче. Она обречённо вздохнула, качая головой. Глаза обожгло набежавшими слезами, и Марина подняла голову, надеясь, что солёная влага не посмеет выкатиться. В самый неподходящий момент.

Как обычно.

– Знаешь, я бы тебе советовал смотреть на дорогу, – девушка вздрогнула, впиваясь пальцами в твёрдую тёмно-синюю обложку, и опустила глаза, находя ими виновника, что нарушил тихое спокойствие самобичевания. – Иначе можно легко познакомиться с ближайшей стеной.

Она безумно хотела что-либо ответить ему, но её хватило лишь на то, чтобы снова тяжело вздохнуть и упереть руку в бок, останавливаясь в метре от молодого человека, сложившего на груди руки. Он облокотился плечом о стену прямо рядом с дверью, ведущей к лестницам. И одно только выражение лица говорило о том, что Рембез смог-таки исправить оценку, которая его всё никак не удовлетворяла. Причём сделал это без особого труда.

Марина усмехнулась, выжидающе вскидывая брови.

– Ну?

– Закрыл, – Егор приподнял подбородок, растягивая губы в улыбке. Подтверждая её догадку.

Какое-то странное облегчение после его слов.

– Я рада.

– Верила в меня? – брови взметнулись вверх, и кончик языка коснулся краешка рта.

Взгляд жадно съел это движение прежде, чем Марина смогла это проконтролировать. А когда снова посмотрела на него, поняла, что было уже поздно.

Егор заметил – улыбка в одно мгновение превратилась в усмешку. До жути самодовольную, хищную.

– А как ты думаешь?

Откуда вдруг эта смелость? Могла бы просто сказать «нет» и быстренько смыться, но нет ведь! Надо поддаться на его провокации, надо попытаться спровоцировать самой. Как будто она не по уши уже в этом всём.

А он спровоцировался. Так легко. Ухмылка стала шире, хитрее. Глаза сверкнули удивлением, а на самом дне мягко мелькнула толика какого-то непонятного одобрения. Мол, какая ты умница. Да, давай, принимай мою игру.

Сыграй со мной.

Это обычно заканчивалось сумасшествием для Марины. Ей хотелось верить, что не для неё одной.

Ему однозначно нравилось то, что происходило. О, да, Марина могла поклясться, что он стоит и ловит кайф со всей ситуации. Не только сейчас. Ещё там – в классе. Этих чёртовых десять минут назад.

– Я продолжаю надеяться, что да, – голос низкий. Хриплый. – Моя группа поддержки.

Она едва слышно фыркнула.

– Надейся.

И откуда в ней столько храбрости после того, как она едва не свалилась с дрожащих ног там, в классе?

Наверное, и он не понимал, потому что его взгляд, долгий, изучающий и будто бы что-то подозревающий, заскользил по её лицу. Что он пытался найти? Что пытался понять? А чёрт его знает. Марина и сама не понимала.

– Нашла журнал? – поинтересовался он, едва взгляд наткнулся на твёрдую обложку в её руках.

– Как видишь, – она кивнула, пожав плечами, всё продолжая прижимать журнал к груди обеими руками.

– Какая умница.

– Я знаю. Не стоило.

– Да, не стоило. Но ведь надо было что-то сказать.

Взгляд, отражающий гладь океана, блеснул недовольством, и глаза совсем немного сузились. Егор лишь театрально улыбнулся в ответ.

– Ну, раз так, то я пойду, – девушка подняла брови, делая шаг чуть вбок.

Чисто случайно, интуитивно, будто бы надеясь обойти молодого человека полукругом. Но он заметил, и брови поползли вверх.

Чёрт, он смеялся над ней. Снова.

– Ты что, всё-таки боишься меня?

– Нет.

Голос дрогнул, и Марина чертыхнулась про себя.

Где твоя деланая храбрость, а? Стояла и выделывалась, а теперь даже неосознанно бежишь от него. Слепо. Почти стихийно.

– Уверена?

Едва девушка хотела ответить, насколько сильно она уверена, он вдруг оторвался от стены и сделал шаг к ней. Она была готова броситься отсюда со всех ног, но буквально заставила себя стоять на месте, наблюдая, как он делает первый шаг, потом второй, и между ними не остаётся ни грамма воздуха.

Кивнула, медленно отходя назад – до тех пор, пока позволяло пространство. Через пару шагов Гейден уже подпирала спиной стену. Неудачно для себя, но удачно для него.

Они будто поменялись местами, и это мало радовало.

– Д-да.

Он тихо, почти что нежно рассмеялся. А потом сделал ещё один резкий шаг. Сокращая оставшееся расстояние за одно короткое мгновение.

Только путей к отступлению уже не было.

Глава седьмая

– А теперь?

А теперь она прижимала к груди журнал так, будто бы он был её единственной защитой. Или ориентиром. Потому что между ними опять слишком мало пространства и заряжённого, густого воздуха, которым она совершенно не могла дышать.

А теперь её лёгкие снова забились запахом его одеколона, ненавязчивого и приятного, который окутал её с ног до головы.

А теперь она в очередной раз могла пересчитать каждую из его длинных ресниц.

А теперь её вновь безнадёжно и медленно тянуло на дно.

– Не хочешь отойти? – шёпот. Дикий, задыхающийся, сбитый шёпот, который, кажется, что-то шевельнул в нём, потому что Егор как-то слишком лихорадочно вдохнул.

Марина почувствовала колебание воздуха.

Он смотрел на неё некоторое время и молчал. Будто пытался найти в её глазах что-то такое, что могло сейчас спасти их обоих. От этого сумасшествия, накрывающего с головой. Так, будто знал, что она что-то скрывает, что-то прячет от него.

С чего он так решил? Непонятно.

– Нет, – его голос был не громче, чем её.

Мозг ещё несколько мгновений не хотел воспринимать его ответ. Смысл слов дошёл до девушки лишь через пару секунд, и её вдруг отчаянно начал интересовать вопрос, почему же.

Почему, чёрт возьми, он не хотел дать ей возможность не сойти с ума окончательно?

Она смотрела на него почти что умоляюще.

– Помнишь, я говорил про поощрение? – произнесли снова его губы.

Яркой вспышкой где-то на задворках сознания.

«Всем вступившим от меня поощрение».

Девушка откровенно не понимала, при чём тут была эта фраза. Снова подняла глаза на него. Он спокойно смотрел, ожидая ответа.

– Ну, допустим, – с придыханием. Марина отчётливо слышала в своём голосе какую-то томность. Как показалось, лишнюю. Но иначе просто не получалось. – А что?

Егор усмехнулся краем рта – почти незаметно. Но она заметила. Её взгляд опустился к его губам, и вдруг она действительно осознала, насколько мало было между ними свободного пространства.

Настолько, что ей бы хватило только встать на носки и вытянуть шею, чтобы коснуться его губ своими. Они были слишком близко, чтобы не думать о них.

Она даже не успела полностью отполировать мысль о том, что бы было, если бы он сейчас поцеловал её. Не успела, потому что сразу же подоспела другая – даже не дождавшись осознания и осмысления предыдущей – «да ну нет, бред какой-то».

Просто. Не может. Быть.

А она стояла и смотрела, как заворожённая. Понимая, насколько вдруг сильно ей снова захотелось почувствовать это лёгкое касание хоть на мгновение.

На одно чёртово мгновение.

И страх от этих мыслей снова закупорил дыхание внутри Марины. Она буквально ощущала, как отключаются собственные мозги. Как медленно всё происходящее выбивает из неё последние остатки здравого смысла.

Вопрос, на который девушка так и не получила ответа, ещё оставался на кончике её языка, явно мешая ей. Она даже хотела снова задать его, как вдруг его губы с силой впечатались в неё. Настолько, что она ударилась затылком о твёрдую поверхность стены, но, кажется, не почувствовала ни толики боли, потому что это было уже неважно.

Уже ничего не имело хоть какую-то степень значимости. Ничего, кроме того, как Егор обсасывал и кусал её губы, вжимая их в стиснутые зубы, сталкиваясь с ней движущимися языками. Сразу – сильно. Жарко. Пылающе.

Она поддалась мгновенно. Не уловила момента, когда одна из ладоней заскользила по его плечу к затылку, зарываясь пальцами в волосы. Когда закрыла глаза и растворилась в этом моменте, позволяя Егору влажно и страстно изучать свой рот. Когда вдруг мысль, что это всё вполне себе могло бы быть адекватным развитием событий, посетила её голову.

Чувствовала лишь, как сладкой истомой на неё опускается осознание того, что всё… хорошо?

Всё прекрасно.

Мягко, несмело целовала его в ответ, поддаваясь напору. Ощущая, как его рука нежно скользит по её щеке к виску, и пальцы зарываются в волосы, убирая их назад, а ладонь замирает где-то у затылка.

Она лишь понимала, что ей катастрофически мало. Чувствовала, как внутри растёт желание, набирая и набирая обороты.

Реальность неумолимо плыла.

Ровно до того момента, пока в голове яркой молнией не сверкнула единственная за последние мгновения здравая мысль.

Что ты делаешь?

А… что она делала? Всего лишь…

Глухой грохот, с которым журнал приземлился на кафель, выпав из ослабевших пальцев, заставил Марину замереть и распахнуть глаза. И упереться взглядом в его – карие.

…целовалась с Егором Рембезом.

Девушка едва не умерла на этом самом месте, жадно глотая воздух в паре сантиметров от его рта, понимая, что глаза снова наполняются предательскими слезами. Что её всю трясёт, и всхлип едва не срывается с закусанных, зацелованных губ – они ещё ощущали горячие, влажные прикосновения.

Девушка упёрлась руками в его грудь, отталкивая от себя. В карем взгляде было и понимание, и непонимание одновременно. Ей хотелось проклинать себя всю оставшуюся жизнь, просто, потому что ты дура, Гейден! ты полная дура!

Она металась взглядом по его лицу, и недоумение с испугом заполняли её целиком, вытесняя тёплое, расслабляющее приятной истомой ощущение какого-то извращённого счастья, которое окутало её всего на несколько самых лучших мгновений в её жизни.

Они оба шумно дышали – Егору словно бы тоже не хватало воздуха. Марина стояла и понимала, до огромного разочарования в самой себе понимала, как сильно начала его ненавидеть.

Как первобытно, как правильно, как кристально-чисто ненавидит его и его чёртовы губы.

Она ещё раз мазнула по ним взглядом, прежде чем опуститься вниз на миг – захватить выпавший журнал – и, круто развернувшись, пуститься прочь. Пелена, вдруг наплывшая на глаза, не позволяла различить ровным счётом ничего. Девушка едва разобрала очертания ступеней в паре метров от себя.

Она откровенно не понимала, зачем он это сделал. А зачем она поддалась ему? Зачем снова было всё усложнять, если они неделю назад пришли к тому, что можно просто общаться. Просто, чёрт возьми, общаться.

Но что-то внутри – колкое, упрямое, безжалостное – отчаянно вопило: «Не будете вы нормально общаться!». И игнорировать этот голос было просто невозможно.

Марина прекрасно понимала, насколько не всё равно ей было на человека, оставшегося за спиной. И осознание этого скручивало все внутренности ледяным жгутом, отчего становилось просто до безумия больно. Ей хотелось кричать. В первую очередь, на него.

Просто потому что он что-то значил для неё. Возможно больше, чем она для него. Скорее всего больше, чем она для него. И это было, как минимум, нечестно.

Глаза пекло, и Марина стиснула зубы почти что до скрежета. Когда она ступила на первую ступень, на локте сомкнулись хваткие пальцы, и её ощутимо дёрнули назад, разворачивая. Взгляды вновь столкнулись, когда девушка в очередной раз оказалась лицом к лицу с Егором, при этом стараясь настолько, насколько позволяли его пальцы, крепко вцепившиеся в её плечо, отклониться назад.

Просто чтобы опять не находиться с ним так близко, когда мысли о его губах вытесняют из её головы любые другие.

Его прикосновение обжигало сквозь ткань шифоновой рубашки, и это было единственным, что отрезвляло её. Она заставила себя вздёрнуть подбородок, вкладывая в горящий взгляд как можно больше недовольства.

К человеку, который абсолютно не считался с её чувствами.

Который стоял и пылал не меньшей степени злостью. Карие глаза были опасно прищурены; у основания скул ожили желваки.

– В чём дело, Гейден? – голос шёл в резкий резонанс с его состоянием. Пропитанный таким холодом, будто между ними сейчас была целая бездна полного непонимания и безразличия.

Будто не он минуту назад так жарко вылизывал её рот изнутри.

От этого в носу неприятно закололо. Марина стояла и упрямо молчала, надеясь лишь, что солёная влага не посмеет скатиться по щекам, полностью выдавая состояние хозяйки. Она заставила себя не обращать внимания на те неприятные чувства, что буквально вспарывали её живот изнутри.

– Отпусти, – сквозь зубы, сужая глаза.

– В чём дело, ты мне скажи? В чём, Марина?

Своё имя, произнесённое его голосом, заставило её вздрогнуть. Пальцы на её плече сжались чуть сильнее, будто в попытке успокоить.

Получалось с точностью да наоборот.

– Как ты смеешь вообще, – Марине показалось, что она слышала шипение змеи, а не собственный голос, – ко мне прикасаться? Кто тебе дал право? Какого чёрта здесь было?

Она говорила медленно и негромко, стараясь произносить слова как можно отчётливее. Пальцы руки, не держащей журнал, сжались в кулак, и короткие ноготки впились в ладонь.

– Зачем из всего делать такую проблему? – он старательно кривил губы. От его тона ей стало не по себе.

Она дёрнулась, стараясь сбросить его пальцы со своей руки. Попытка оказалась тщетной – всё же Егор был сильнее. Это лишь больше разозлило его.

– Обязательно вести себя как законченная истеричка?

Слова резанули по сознанию, и она сжала губы.

– Как только, – её голос будто взлетел на несколько октав вверх за одно мгновение, – ты прекратишь вести себя как циничная сволочь.

– В чём же мой цинизм?

– В том, что тебе абсолютно наплевать на людей и на то, что они чувствуют, – Марина бессильно всплеснула свободной рукой. – А ведь они чувствуют, Егор!

– Да что ты? – нарочито невинно поинтересовался он, сжимая тонкое плечо ещё сильнее. – И что же они чувствуют, позволь спросить?

– Иногда если с ними поступают не очень по-человечески, это приносит боль, представь себе!

Его глаза недобро блеснули, и напряжённые губы растянула гадкая ухмылка. Марине на секунду сделалось страшно. Будто бы она понимала, что он сейчас выкинет что-то мерзкое.

Ждать не пришлось.

– Интересно, – он растянул слово настолько, насколько смог, отстраняясь от девушки. Она даже не заметила, когда он снова успел придвинуться к ней так сильно, что между ними почти не осталось свободного пространства. – Конкретно в какой момент, когда ты стояла у той стены, – он ткнул пальцем куда-то себе за спину, где ещё около двух минут назад они целовались, – и едва не высасывала из меня мой язык, тебе было больно, Марина?

Она задохнулась воздухом. Это укололо побольнее, чем всё, что было до этого, вместе взятое. Девушка почти не могла дышать, чувствуя, как на глаза снова навернулись слёзы, едва не грозясь сорваться с мокрых ресниц.

– Признай же уже: ты чувствуешь ко мне какую-то химию. Пусть даже самую мизерную. Какой смысл бегать от этого? Какой, Марина?

Он повторял её имя, будто надеялся докричаться до неё. Не понимал, что каждое слово било по её сознанию в десятки раз громче, чем это было на самом деле.

Марина опустила взгляд, переставая что-либо воспринимать, и он упёрся куда-то в его грудь на уровне третьей пуговицы его рубашки. Тяжело дыша, разбирая мысли, что крутились в голове со скоростью света, кажется.

Слова бились о черепную коробку, с каждым ударом доставляя новую порцию боли. Душевной, физической. Голова разболелась, и девушке отчаянно захотелось потереть виски пальцами, хоть немного облегчая неприятные ощущения. Руки чуть не рванулись вверх. Чисто на уровне рефлексов.

Признай же…

Что он хотел, чтобы она признала? Разве можно было что-то чувствовать к человеку, с которым вы просто общаетесь? Ей безумно хотелось верить, что нет. Однако вылетающее сердце и горящие от недавних поцелуев губы твердили обратное.

И только за это Марина безумно ненавидела юношу, что сейчас стоял перед ней, сжимая её руку.

Она слишком резко подняла на него глаза, потому что он, видимо, ещё не был готов встретить её взгляд привычной стеной отчуждения. Девушка успела заметить обеспокоенность и, как ни удивительно, сожаление. Буквально мгновение – и эти чувства растаяли. Могло даже показаться, что их не было вовсе, но она-то знала: она видела.

Она надеялась, что ему было хоть на толику так же больно, как и ей.

Вторая попытка стала удачной: Марина легко вырвала локоть из его пальцев. Он не стал удерживать. Лишь молча смотрел на неё, слегка приподняв подбородок.

– Ответь же ты! – с явно ощутимым нажимом, снова наклоняясь к ней ближе.

Опять лишая возможности нормально воспринимать реальность вокруг. Почему он был так близко?

Марине хотелось сделать шаг назад. Хотя бы один. Никто не держал её теперь, и она могла спокойно сделать это, однако осталась стоять, сжимая ладонь в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Это каким-то непонятным образом отрезвляло.

Наверное, поэтому она снова вскинула подбородок.

– Я не понимаю тебя, Егор. Ты сам хотел просто нормально общаться. Что это было тогда только что?

Он вопросительно поднял брови. Так, словно не понимал её. Словно она говорила какую-то ерунду несусветную.

– А что не так? Разве мы не нормально общаемся?

Он смеётся, должно быть. Девушка едва не хохотнула сама – больше от нервов и, возможно, неверия.

– Это не просто общение, чёрт тебя дери! – она всплеснула рукой, повышая голос. В попытке достучаться до него. Неужели он не понимал?

Видимо нет, потому что злился пуще прежнего. У основания скул опять ожили желваки, и Марина краем глаза заметила, что Егор сжал руки в кулаки. Взгляд карих глаз впивался в неё так, словно он был готов взорваться. Здесь и сейчас.

Оба дышали так, будто только что оббежали всю школу вокруг, а теперь остановились передохнуть. И уже не верилось, что ещё несколько минут назад они целовались, так сильно утопая и отдаваясь своим эмоциям.

Марине об этом до сих пор напоминали только горящие губы, и, пожалуй, всё.

– Даже если так! – гаркнул он, отчего она вдруг вздрогнула, моргнув. – Ты вроде была очень даже не против. А сейчас сваливаешь всё на меня, будто это я виноват. Будто принудил тебя, – слова напоминали яд. Густо стекающий по горлу, ошмётки которого летели прямо ей в лицо. – Но что-то я не заметил твоего большого сопротивления, когда ты с таким напором целовала меня. А знаешь, почему? – она промолчала, упрямо просверливая его взглядом. Чувствуя, что ещё немного – и что-то внутри неё разорвётся уже безвозвратно. – Потому что сопротивления не было, – выплюнул он. – Так нечего тогда разыгрывать здесь этот спектакль и строить из себя недотрогу. Ты хочешь ровно того же, чего и я, и только бежишь от тех чувств, которые у тебя уже есть по отношению ко мне. Открой свои глаза наконец-то!

А в следующий момент она зачем-то замахнулась, чтобы ударить его.

Звук получился хлёстким, и его голова даже слегка развернулась по инерции от получившейся пощёчины. Уже потом девушка старалась не обращать внимания на то, как сильно горела её ладонь после этого.

Когда он снова посмотрел на неё, возвращая голове нормальное положение, она не увидела лютой ярости, что искрилась в глазах того же Гордеева. Нет. Здесь, перед ней, стоял совсем не Артур. В этом взгляде она различила злости ровно столько же, сколько понимания и усталости. Они смешались в одну жгучую смесь, и на секунду даже создалось ощущение, что Егор злился только на себя самого.

Однако Марина очень скоро поняла, что ей не хотелось разбираться во всём, что она видела. Ей не хотелось абсолютно ничего, кроме как уйти.

Что она и сделала.

Развернулась и поспешила к лестнице, опуская ресницы, позволяя двум бесконечным потокам разрезать неровными линиями щёки, прикрывая ладонью рот, чтобы вырывающиеся всхлипы не получились слишком громкими.

Такими громкими, чтобы он услышал их.

* * *

Марина рваными, судорожными движениями расчёсывала пальцами волосы, которые и без этого лежали, в принципе, не так уж и плохо. Просто ей нужно было хоть чем-нибудь занять руки. Девушка наблюдала, как русые пряди проходили сквозь тонкие пальцы, а потом легко падали на плечи и спину, и тяжело дышала.

Она до сих пор пыталась успокоиться.

Так же, как и десять минут до этого.

И каждый раз, вроде, вот, всё спокойно. Глубоко вздыхала и смотрела на себя в зеркало, видя в отражении вполне себе собранную и практически не дрожащую девушку со слегка приподнятым подбородком. А потом по щекам неровными змейками скатывались слёзы, и всё начиналось по новой.

Она изо всех сил пыталась разобраться в том, что сейчас бушевало внутри неё, где-то далеко-далеко за рёбрами, в самом тёмном углу. Сжавшись просто от панического страха, оно старалось спрятаться как можно дальше.

Или Марина сама его прятала. Усердно, настойчиво, чтобы никто не мог найти. Понять. В том числе и она сама.

Девушка снова опустила голову. Отстранила от столешницы, на которую опиралась, правую руку – ту самую, что десять минут назад отпечатала на щеке Егора хлёсткую оплеуху. Ладонь перестала нещадно саднить, неприятные ощущения стихли, и теперь она лишь слегка покалывала, время от времени. Как будто напоминание о том, что произошло.

Марина не хотела помнить, поэтому сжала ладонь в кулак и с силой опустила на столешницу. А помнил ли он? Наверное, уже сидел на уроке и преспокойненько себе успел забыть обо всём, что было. Почти обо всём. Кроме пощёчины.

Девушка горько усмехнулась и покачала головой. Коснулась кончиками пальцев щеки, проверяя, высохли ли слёзы на ней. В конце концов ей пора было тоже отправиться обратно на химию. Её ждали с журналом, и не будет же она отсиживаться в туалете до конца урока. Нужно было идти.

Это непосредственно означало вернуться в класс, на своё место. Которое она безнадёжно делила с человеком, которого предпочла бы не видеть ещё энное количество времени.

Когда произошел вдруг момент, после которого Марина начала делить всё на правильное и неправильное, она не знала. Просто в голове ненужным, но – снова, блин! – таким будто бы стойким фундаментом засело, что сближаться с Егором было чем-то неправильным. Неправильным было также позволять разуму заполняться воспоминаниями и мыслями, греющими душу, о двух поцелуях, его пальцах, мягко зарывшихся в её волосы, и тёплой улыбке, что иногда тоже могла растягивать его губы.

Обречённо неправильным.

Дохлый номер.

Что же тогда было правильным?

Правильным было бежать в туалетную комнату и умываться до тех пор, пока из зеркала не исчезла девушка, глаза которой были воспалены до такой степени, что на несколько долгих мгновений становилось даже жаль её.

Правильным было кусать губы, едва не прокусывая насквозь, и зарываться дрожащими пальцами в волосы, стараясь вытянуть себя из состояния безнадёжной паники. Не дать себе упасть, рухнуть камнем в эту пропасть, из которой, увы, выбраться уже было навряд ли можно.

Правильным было в сотой попытке поправлять блузку, потому что каждый раз отчего-то казалось, что что-то не так. Что-то не то. А ведь единственным не тем был лишь почти что бьющийся в жутких конвульсиях испуг, наполняющий грудь и мечущиеся голубые глаза.

Девушка в последний раз взглянула на себя в зеркало, надеясь, что то, что она видела, вполне можно было бы назвать нормой. Хотя бы со стороны, глазами других. Не её собственными. Сама она понимала, что выглядит так, как спокойный человек бы точно не выглядел.

Плевать. Больше тянуть было нельзя. Сейчас или никогда.

И если бы преподаватель не ждала её сейчас в этом злополучном классе, она бы не рискнула пойти туда. Если бы была хоть какая-нибудь возможность, Марина бы никогда больше не зашла туда, где могла натолкнуться на его глаза.

Она сжимала твёрдую обложку журнала слишком сильно. Когда взгляд наткнулся на дверь в кабинет химии, сердце подскочило в кульбите и начало шумно лупить по рёбрам. Девушка отсчитывала каждый удар – в такт собственным шагам.

Хотелось пуститься прочь отсюда.

Когда пальцы коснулись прохладной металлической ручки, сжимая её, Марина поняла, что она не дышит. Прикрыла глаза – всего на мгновение, чтобы успокоиться, хотя бы немного.

И открыла дверь, заходя, окунаясь в яркий свет помещения, резанувший по глазам. Лепеча извинения за долгое отсутствие.

Преподаватель тихо хмыкнула, но благосклонно кивнула, продолжая что-то записывать на доске. Девушка положила журнал на учительский стол и подняла глаза, почти против воли натыкаясь на свою парту, а следом – на его пристальный взгляд.

А дальше всё снова оказалось до чёртиков неправильным.

* * *

Егор уже по привычке запрокинул голову, что делал почти что всегда, когда его терроризировал поток жутко доставучих мыслей, и откинулся назад, ощущая, как низкая спинка деревянного стула врезается под лопатки, доставляя дискомфорт. Но это сейчас было неважно.

Вдобавок ко всему к вискам липла мерзкая мигрень, и это начинало потихоньку раздражать.

Вообще-то его раздражал весь сегодняшний день, но он предпочитал не акцентировать на этом внимание, чтобы не раздражаться ещё сильнее.

Звонок оповестил о том, что пятнадцатиминутный перерыв закончен и начинался седьмой по счёту урок.

– Твою мать, – тихо шепнули его губы.

Благо, этот урок считался на сегодня последним, и после него сразу можно было свалить отсюда, чтобы наконец прийти домой и спокойно дожидаться окончания дня за безумно полезным, а главное – приятным занятием: Егор собирался лечь спать. Желательно, конечно, чтобы он каким-то образом не просыпался до завтрашнего утра, но, в конце концов, надо было довольствоваться хотя бы малым, что он и планировал делать.

Кончики пальцев едва ощутимо постучали по его плечу, вынуждая открыть глаза и уставиться в голубые прямо над собой.

До жути недовольные.

Развалившись на стуле, он совершенно точно преградил ей дорогу к своему месту, и теперь она стояла над ним в ожидании, когда он соизволит-таки усесться покомпактнее или хотя бы на пару секунд придвинуться ближе к парте, чтобы пропустить её.

Знала бы она, как он не хотел шевелиться сейчас. И как не хотел видеть недовольство в её глазах. Почему – неясно. Но он всё сильнее осознавал это с каждой секундой, пока вглядывался в эти голубые радужки.

Молодой человек тяжело вздохнул и опустил веки, однако резким движением подался вперёд, облокачиваясь предплечьями о стол, давая девушке возможность аккуратно протиснуться за ним, что она и поспешила сделать.

Скользнула мягко и почти незаметно, старательно избегая соприкосновения с ним.

Когда сегодня Марина вернулась на треклятую химию, Егор понял одну вещь: он ждал её. Всё то время, что он провёл в классе после их ссоры в коридоре, он сидел в ожидании, когда повернётся ручка двери и покажется знакомая русая макушка.

Когда же это всё-таки случилось, у него заледенели ладони. Он опустил руки под парту, потирая их о ткань брюк. А когда они встретились взглядами, его будто прошибло током.

Для него не было неожиданностью, что она ударила его. Егор прекрасно понимал исход своего действия, ещё когда едкие слова, которые он потом выплёвывал в возмущённое, растерянное лицо, только оживали в голове.

Он злился. На себя, на неё, на её чёртовы губы, прикосновение к которым помнил наизусть даже сейчас. И он знал, почему она так долго не появлялась в классе. Точно знал. Тут и сомневаться не приходилось: за неё всё говорили её глаза. Блестящие от накатывающихся слёз. Там, у этой злосчастной лестницы.

У неё несколько раз едва не сорвался голос, и она дрожала.

А вслед за ней едва не дрожал уже он.

Буквально заставил себя успокоиться. Взять себя в руки. Чтобы в очередной раз окончательно не слететь с катушек из-за этой девчонки.

Стояла, сжимала этот журнал так, будто он был для неё самым важным ориентиром, смотрела на Егора как на врага народа. Кусала зацелованные, закусанные им же губы чуть ли не до крови.

Ему хотелось схватить её за плечи и хорошенечко встряхнуть – так, чтобы мозги встали по своим местам. В первую очередь, его собственные. Но трясти не пришлось. Вместо этого он просто наговорил ей целую кучу всякой фиговой ерунды.

Замечая, что делать это было почти что физически неприятно. А ещё неприятнее было видеть, как искажается от услышанного худое красивое лицо.

Она действительно вернула его к разуму – как только влажная ладонь соприкоснулась с его щекой. И он был ей благодарен. Хотя бы потому что ситуация из терпимой превращалась в жуткую, и это надо было заканчивать немедленно. Спасать их обоих. От этого сумасшествия.

Он так сильно помнил её губы.

Касание, перевернувшее всё наотмашь.

Егор чуть не откинулся, пока она зарывалась пальцами в его волосы, притягивая к себе, пока сталкивались их языки, пока она сбивчиво дышала, когда они на сотые секунды отрывались друг от друга, чтобы сделать хотя бы один вдох, наполняя лёгкие кислородом.

Егор надеялся, что это никогда не закончится. Надежда умирает последней, вроде как. Однако в этот раз он знал, что она умрёт одной из первых.

Раздражённый вздох проник в сознание, вырывая его из вихря мыслей, вынуждая открыть глаза и возвращая в класс. К девушке, что уже аккуратно протиснулась через него к своему месту и усаживалась. Глаза не выражали ничего кроме всепоглощающего негодования. И она сжимала губы.

Что-то не так, Гейден?

Раздражение стегануло Егора по рёбрам, и он стиснул челюсти чуть ли не до скрежета.

Ей, чёрт возьми, что-то ещё и не нравится. Ну-ну. Как будто она одна среди них двоих недовольна из-за этой фиговой перепалки.

Он уселся ровно и приподнял руку, проходясь ладонью по уложенным волосам. Прикусил щёку изнутри, глубоко, но тихо вздыхая. Делая нарочито спокойный тон, но не до конца осознавая, что действительно хочет обратиться к ней.

– Что такое, Гейден? – от взгляда не укрылось, как она вздрогнула, услышав свою фамилию, произнесённую им, хоть он и не смотрел на девушку в упор. – Чем ты так раздражена?

Наверное, этого делать не стоило, ещё и таким тоном, но забирать слова обратно было уже поздно. Егор с ничего не выражающим лицом наблюдал, как она распахивает от возмущения рот и медленно поворачивает к нему голову, пылая своими злющими глазами. Он мог поклясться: в этот момент она ненавидела его так, как ненавидела ещё никогда и никого в своей жизни.

Поэтому он не нашёл ничего лучше, чем усмехнуться ей в лицо. Неважно, что губы упрямо отказывались подчиниться, неважно, что ему пришлось приложить для этого все свои моральные силы.

В конце концов ухмылка всё-таки застыла на лице, обращённая к ней.

Она заводилась с полуоборота, потому что Егор прекрасно видел: ещё немного – и ресницы вспыхнут, а вся синева взгляда зажжётся ярким пламенем. От неё волнами шла злость поистине колоссальных размеров.

И – вот он.

Приподнятый подбородок. Убийственный взгляд глаз.