Текст книги "Развод. Две жены, одна правда (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 22

В день суда шел снег. Настоящий, крупный, апрельский, нелепый снег, который тает еще в воздухе, но все равно успевает сделать мир белее и тише. Я проснулась раньше будильника. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока в комнате медленно светлело. Ни слез. Ни паники. Ни истерики. Только пустота. Та особенная пустота, которая приходит после слишком долгой боли. Когда внутри уже не воет, а просто звенит.

Макс не спрашивал, как я. Сварил кофе. Поджарил тосты. Поставил передо мной тарелку и сказал: «Ешь». Я послушно ела. Как ребенок, которого ведут на прививку. На мне был темно-синий костюм – пиджак и прямые брюки. Волосы я убрала в низкий хвост. Минимум макияжа. Хотелось быть не красивой. Хотелось быть собранной. Хотелось быть собой. Хотя я все еще до конца не знала, что это теперь значит.

Мы почти не разговаривали по дороге. В машине играла тихая музыка, за окном таял снег, люди шли по своим делам, как будто сегодняшний день не был концом моего брака. А он был. И, наверное, именно эта будничность происходящего убивала сильнее всего.

У суда Макс припарковался, заглушил двигатель и посмотрел на меня.

– Я с тобой до двери.

– Хорошо.

– Если станет плохо – выходишь сразу. Не геройствуешь.

– Я поняла.

Он кивнул и вышел первым. У входа уже стоял Матвей. Конечно. Черное пальто. Темный шарф. Осунувшееся лицо. Серые глаза, в которых сегодня было нечто новое – не злость, не давление, не растерянность. Отчаяние. Он увидел меня сразу. Потом перевел взгляд на Макса. И на секунду в его лице снова мелькнуло старое – мужское, жесткое, территориальное. Но он быстро взял себя в руки.

– Лера.

Я остановилась. Макс встал рядом, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его плеча даже сквозь пальто.

– Нам нужно поговорить до заседания, – сказал Матвей.

– Нет, – ответила я.

– Пять минут.

– Нет.

– Ты даже не дашь мне…

– Нет.

Голос у меня был ровный. Именно это, кажется, добило его сильнее всего. Он шагнул ближе.

– Ты правда поставишь точку вот так? После всего?

Я посмотрела ему в глаза. И впервые не почувствовала, что тону. Больно – да. Жалко – возможно. Но не тону.

– Не я поставила эту точку, Матвей.

Его лицо дернулось.

– Я облажался. Да. Я сделал ужасные вещи. Но мы были счастливы, Лера. Это же было. Неужели ты можешь так просто перечеркнуть…

– Нет, – тихо перебила я. – Не могу. Я не перечеркиваю. Я просто больше не могу жить внутри этого.

Он смотрел так, будто все еще надеялся уловить привычную слабину. Ту старую Леру, которая дрогнет, если надавить на правильную ноту. Но той Леры уже не было. Или почти не было.

– Я любил тебя, – сказал он вдруг.

Прошедшее время. Удивительно. Вот так одним глаголом человек может окончательно подписать все бумаги за суд. Я медленно кивнула.

– Я знаю.

– И люблю сейчас.

– Нет, Матвей.

– Да.

– Нет.

Он резко выдохнул.

– Ты не можешь решать за меня, что я чувствую!

Я посмотрела на него очень спокойно.

– Могу – по поступкам.

Эта фраза, кажется, попала точно. Он побледнел. Рот дернулся, будто хотел сказать что-то резкое, злое, больное. Но не сказал. Потому что в эту секунду открылись двери, и нас пригласили внутрь.

Само заседание длилось недолго. Гораздо короче, чем длилась моя любовь. Гораздо будничнее, чем длилось мое разрушение. Судья задавала сухие вопросы. Проверяла документы. Формулировала. Уточняла. Вела себя так, будто через ее руки каждый день проходят десятки чужих жизней, и моя ничем не примечательна. Наверное, так и есть.

Матвей сидел напротив. Не смотрел на меня первые минуты три. Потом начал. Я чувствовала этот взгляд на коже. Горячий. Больной. Почти осязаемый. Но смотрела только на стол. На собственные пальцы. На черную ручку рядом с папкой.

Когда прозвучало окончательное: «Брак расторгнут», я не сразу поняла смысл. Точнее, поняла. Но тело отстало. Секунд на пять. А потом меня накрыло странным ощущением. Не свободы. Не облегчения. Не счастья. Пустоты. Как будто с меня сняли тяжелую, приросшую цепь – и кожа под ней пока еще болит так, что я не чувствую легкости.

Я вышла из зала на прямых ногах. И только в коридоре поняла, что дрожу. Сильно. Макс поднялся с лавки сразу.

– Все? – спросил тихо.

Я кивнула. И в этот момент сзади раздался голос Матвея.

– Лера.

Я закрыла глаза. Ну пожалуйста. Ну не надо. Хватит. Но он уже подошел. Я обернулась. Он был бледный. Совсем. Глаза красные, как будто не спал несколько суток.

– Я не подпишу это внутри себя, – сказал он глухо.

Я устало посмотрела на него.

– Это уже не моя ответственность.

– Я буду ждать тебя.

– Не надо.

– Буду.

– Не надо, Матвей.

– А если ты ошибаешься? – прошептал он. – Если потом поймешь, что любишь меня больше этой боли?

Я почувствовала, как рядом напрягся Макс. Но подняла руку, чуть касаясь его запястья. Не сейчас. Это – мое. Я подошла к Матвею ближе. Очень близко. Впервые за все это время сама. Он дернулся навстречу. Наверное, решил, что я сдаюсь. Господи, как же плохо он меня все еще понимал.

– Послушай внимательно, – сказала я тихо. – Я, возможно, еще долго буду тебя любить. Это правда. Но я никогда больше не пойду туда, где меня предали. Никогда. Запомни это.

Он замер. В глазах что-то сломалось. Я увидела. Правда увидела. И мне стало жаль его. На одну секунду. А потом – нет. Потому что жалость больше не имеет права быть сильнее памяти. Я развернулась и пошла к выходу. Макс – за мной. Снег все еще шел. И когда мы вышли на улицу, он вдруг положил ладонь мне между лопаток. Легко. Почти невесомо. Но именно это прикосновение удержало меня от падения. И я поняла: впервые за много месяцев я иду не за мужчиной. Я иду от него. И это, наверное, и есть начало.

–

Глава 23

После развода я не испытала облегчения. Это было даже как-то обидно. В книжках, фильмах, дешевых цитатах из интернета женщина после точки всегда или рыдает в душе, а потом возрождается, или идет в салон стричь каре и начинает новую жизнь с яркой помадой и распахнутыми окнами. У меня было не так. Я просто проснулась на следующий день и поняла, что у меня больше нет мужа. И ничего внутри от этого не стало проще.

Да, официально я была свободна. Да, теперь никто не мог сказать «твой мужчина» и не вызвать во мне спазм отвращения. Да, я больше не должна была оглядываться на его звонки, сообщения, требования, тон. Но любовь, как назло, не ушла вслед за штампом. Она просто потеряла право на реализацию. И вот это оказалось самым мучительным. Я сидела у Макса на кухне, водила ложкой по йогурту и чувствовала, как внутри меня медленно растет какой-то новый орган – гордость. Костлявый, злой, болезненный. Он только появился, был еще слабым, но уже не давал мне сорваться обратно.

Макс, как обычно, не лез. За последние недели я уже почти изучила эту его новую форму присутствия: он всегда рядом, но никогда не наваливается своей заботой. Не душит. Не делает из помощи спектакль. Просто остается в поле. Как будто на случай, если я все-таки начну падать. Это было чертовски непривычно.

– Ты сегодня куда-нибудь поедешь? – спросил он, наливая себе кофе.

– Не знаю.

– Это ответ человека, который хочет лежать мордой в подушку и разлагаться.

– Очень точная психодиагностика.

– Работаю с тем, что вижу.

Я криво усмехнулась и подняла взгляд. На нем была темно-синяя футболка, джинсы, волосы чуть влажные после душа. Такой бытовой, живой, нормальный. И от этой нормальности мне временами становилось страшно. Потому что рядом с ней мой прежний брак казался почти бутафорией.

– Мне надо заехать домой, – сказала я после паузы.

Он замер на секунду.

– К Матвею?

– Нет. В нашу квартиру. Забрать остатки вещей.

– Я с тобой.

– Макс.

– Даже не спорь.

Я и не стала. Честно? Не хотелось. Потому что сама мысль снова войти туда одной вызывала у меня почти физическую тошноту. Мы поехали ближе к обеду. В пути я молчала. Смотрела в окно и считала светофоры, чтобы не думать о том, что через двадцать минут снова окажусь внутри пространства, в котором когда-то была счастлива.

Дом встретил меня привычно равнодушно. Консьержка кивнула как обычно, только взгляд у нее был немного более цепкий. Конечно. В таких домах новости распространяются быстрее вай-фая. В лифте меня начало подташнивать. Я прижалась затылком к зеркалу и закрыла глаза.

– Дыши, – тихо сказал Макс.

Я кивнула. Дверь квартиры открылась легко. Запах внутри ударил сразу – мой любимый диффузор с инжиром, свежесть кондиционера для белья, что-то древесное, матвеевское. Слишком знакомое. Слишком родное. Слишком мертвое. Я стояла на пороге и не могла сделать шаг. Макс мягко коснулся моей поясницы.

– Если не можешь, я сам соберу все.

– Нет.

Голос у меня был чужой. Я вошла. Квартира была идеальной. Чистой до стерильности. Как музей моей прошлой жизни. Подушки ровно. Книги по алфавиту. Ни чашки в раковине. Ни пылинки на поверхностях. Матвей никогда раньше не наводил такой порядок сам. Значит, либо клининг, либо… Я резко отвернулась от этой мысли. Не хочу. Не сейчас.

– Я быстро, – сказала я.

Макс молча остался в прихожей. Не пошел за мной по комнатам. И именно это опять тронуло сильнее, чем любые слова. Он понимал границы даже тогда, когда мне самой хотелось их снести и заорать.

Я начала с гардеробной. Сумки. Коробки с обувью. Несколько платьев, пальто, документы, косметика, ноутбук, фотоальбом, который я почему-то не взяла в прошлый раз. О, этот чертов альбом. Свадьба. Италия. Новый год. Дача. Смешные селфи в машине. Я у него на плече. Он целует меня в висок. Мы на кухне, измазанные мукой. На фото все выглядело таким настоящим, что у меня подогнулись ноги. Я села прямо на пол в гардеробной, прижала альбом к груди и закрыла глаза. Как он мог? Как можно было это иметь и все равно полезть в грязь? Почему мужчины вообще так устроены – умеют быть нежными, заботливыми, любящими, а потом одним движением превращают все это в мусор? Глаза защипало. Но я не заплакала. Не дала себе.

В какой-то момент услышала шаги. Макс остановился в дверном проеме, увидел меня на полу с альбомом в руках и ничего не сказал. Просто опустился рядом на корточки.

– Нужна минута? – спросил тихо.

Я кивнула. Он молча забрал из моих рук альбом, сложил в коробку и поднял меня с пола. Сильный. Теплый. Надежный. Господи. Только не это. Только не начинай, Лера.

– Спасибо, – прошептала я.

– Не за что.

Я кивнула и пошла дальше.

Последней осталась спальня. Та самая. Кровать с мягким изголовьем, шторы блэкаут, серое покрывало, книги на тумбочке. Все как прежде. Даже хуже – слишком как прежде. Я открыла ящик комода, достала белье, пару футболок, свою старую пижаму. Потом зачем-то подошла к кровати и провела ладонью по покрывалу. Глупо. Больно. Память тут же подкинула все: его ладони, поцелуи, смех, сонное «иди ко мне», то, как он сгребал меня ночью к себе, даже не просыпаясь. Я быстро отдернула руку. Как будто обожглась.

И в этот момент услышала голос.

– Я знал, что ты вернешься.

Я обернулась так резко, что сердце ударило прямо в горло. Матвей стоял в дверях спальни. Бледный. Не бритый. В домашней футболке и спортивных штанах. Настоящий. Домашний. Опасный именно этой домашностью – как будто ничего не кончилось, как будто он не имеет права так выглядеть в этом пространстве теперь.

– Что ты здесь делаешь? – выдохнула я.

Он горько усмехнулся.

– Вообще-то живу. Это моя квартира.

Сволочь. Хлестко. Спокойно. Больно.

– Ты следил?

– Нет. Консьержка позвонила, что ты пришла.

Конечно. Я молча выпрямилась.

– Мне нечего тебе сказать.

– А мне есть.

– Мне неинтересно.

Он сделал шаг в комнату. Потом еще один.

– Ты не одна.

Это был не вопрос. Я почувствовала, как холодеет спина.

– Не твое дело.

– С ним?

– Не твое дело, Матвей.

В глазах его мелькнуло что-то темное, дикое.

– Ты живешь у него?

– Да.

– Спишь с ним?

Я усмехнулась. Правда усмехнулась. Так зло, что сама удивилась.

– Какая тебе теперь разница?

Он замер. Секунда. Вторая. Потом выдохнул сквозь зубы:

– Не делай этого.

– Чего именно? Живу дальше?

– Не ложись с ним в постель назло мне.

Вот тут я засмеялась. Громко. Почти истерично.

– Невероятно. Ты правда до сих пор думаешь, что все в этом мире крутится вокруг тебя.

– Лера…

– Нет! Это ты послушай. Ты полгода жил двойной жизнью. Потом позволил своей любовнице прийти ко мне с беременностью, потом выяснилось, что ты еще и мой медицинский страх использовал как оправдание своей грязи. И после этого ты смеешь спрашивать, с кем я сплю?

Он побледнел так резко, что я поняла – попала туда, куда нужно.

– Она тебе сказала.

– Да. Представляешь? Женщины в твоей жизни почему-то оказались честнее тебя.

Матвей закрыл глаза. На секунду мне показалось, что он сейчас сядет.

– Я не использовал это как оправдание.

– Да ну? А как? Как повод? Как удобный толчок в сторону чужой постели?

– Я был зол.

– А я должна теперь это понять и простить?

– Нет! – резко сказал он. – Нет, Лера. Я не прошу тебя это понять. Я и сам себя за это ненавижу.

И вот на этом «ненавижу» что-то внутри меня дернулось. Потому что я услышала правду. Он правда себя жрал. До крови. До мяса. Только мне-то что с этого?

– Поздно, – сказала я тихо. – Слишком поздно.

В дверях появился Макс. Спокойно. Без суеты. Но от одного его присутствия воздух в спальне натянулся сильнее.

– Все в порядке? – спросил он, глядя только на меня.

– Да.

Матвей резко повернулся к нему.

– Выйди.

– Нет.

– Я с женой разговариваю.

– Бывшей, – сказал Макс. И голос у него был таким ровным, что я сразу поняла: еще один шаг – и кто-то кого-то ударит.

– Хватит, – сказала я. – Оба.

Они замолчали.

– Я забираю вещи и ухожу.

– Ты не обязана жить с ним, – глухо сказал Матвей.

Я посмотрела на него и внезапно ощутила такую усталость, что едва не села снова.

– А с кем мне жить? С тобой? В этой квартире, где каждая стена пропитана ложью? С тобой, зная, что в любой момент ты можешь снова решить, что устал, зол, потерян и тебе нужен выход через другую женщину?

Он ничего не ответил. Потому что нечего было. Я подхватила коробку и пошла к двери. Поравнявшись с ним, остановилась. Очень близко. Он пах домом. Вот в чем был весь ужас. Не предательством. Не другой женщиной. Не даже болью. А тем, что он все еще пах домом. И мне пришлось собрать всю себя в кулак, чтобы не сломаться от одного вдоха.

– Больше не звони мне, – сказала я еле слышно. – Пожалуйста. Не мучай.

И вышла.

–

Глава 24

После той встречи в квартире я заболела. Не метафорически. Обычным, человеческим, мерзким образом. С температурой, ломотой в костях, саднящим горлом и ощущением, будто меня переехали катком, а потом забыли собрать обратно. Макс сказал, что это неудивительно.

– Организм тоже человек, – произнес он, укрывая меня вторым одеялом. – Ему тоже надоело.

Я лежала в его спальне красная, мокрая, злая и беспомощная. Ненавидела свое тело за слабость, себя – за слабость еще больше, и все происходящее целиком.

– Не смотри на меня так, – прошептала я, когда он в очередной раз принес чай.

– Как?

– Как будто я сейчас развалюсь.

– А ты и развалилась.

– Очень поддерживающе.

– Зато честно.

Я отвернулась к стене. Температура сносила фильтры. Эмоции становились громче, обиды – острее, страхи – почти физическими. И все-таки в болезни было одно странное облегчение: я наконец перестала быть сильной. На время. По уважительной причине. Мне не нужно было держать лицо, отвечать на письма, принимать решения, строить новую жизнь. Нужно было только лежать, пить воду и выживать до вечера. Иногда телу приходится свалить тебя в постель, чтобы мозг заткнулся.

Макс ухаживал молча. Слишком хорошо. И это тоже было невыносимо. Он мерил температуру, заставлял есть бульон, менял воду у кровати, ночью вставал проверить, не стало ли хуже. Однажды я проснулась от того, что он сидит на краю кровати и прикладывает прохладную ладонь к моему лбу.

– Макс…

– Тшш. Спи.

– Ты что, вообще не ложился?

– Ложился.

– Врешь.

– Немного.

Я прикрыла глаза. Меня тогда вело от жара, я почти ничего не соображала, но даже сквозь температуру понимала: к такому отношению привыкают слишком быстро. Опасно быстро.

На третий день болезни мне позвонила Галина Андреевна. Я не хотела отвечать. Совсем. Но телефон звонил раз за разом, и в какой-то момент я подумала: если не возьму, она, пожалуй, и сюда доберется.

– Да, – хрипло сказала я.

– Лера, здравствуй. Ты больна?

Я чуть не рассмеялась. Конечно. Даже голос мой уже выглядит прилично только для похорон.

– Немного.

– Матвей тоже болеет.

Я прикрыла глаза. Ну разумеется.

– И что?

– Ничего. Просто… он очень плох.

– Галина Андреевна, – перебила я устало, – если вы позвонили, чтобы вызвать во мне жалость, не тратьте время. У меня нет ресурса на его страдания.

На том конце повисла пауза.

– Я позвонила не за этим.

– А за чем?

– Чтобы сказать: он уезжает.

Я открыла глаза.

– Куда?

– В Лондон. На несколько месяцев. Работа.

Сердце дернулось странно. Больно. И облегченно. Одновременно.

– Понятно, – сказала я.

– Он просил не говорить тебе. Но я все равно говорю.

– Почему?

– Потому что так тебе будет спокойнее.

Я молчала. И только сейчас поняла, насколько все это время жила внутренне стиснув зубы в ожидании, что он снова прорвется ко мне – в квартиру, на улицу, в суд, в телефон, в воздух. А теперь он уезжает. Далеко. Надолго. И, возможно, впервые за все эти недели я действительно смогу вдохнуть без ожидания новой атаки.

– Спасибо, – сказала я тихо.

– Лера.

– Да?

– Он любит тебя.

Я закрыла глаза. Господи. Да когда же это закончится.

– Пожалуйста, – сказала спокойно. – Больше не говорите мне этого.

И отключилась.

Вечером я рассказала Максу. Он как раз принес мне тост и лекарство, сел в кресло у окна и посмотрел внимательно.

– И что ты чувствуешь?

Я подумала. Долго.

– Будто мне вырвали занозу, которая уже вросла в мясо. Больно. Но дышать легче.

Макс кивнул.

– Хорошее сравнение.

– Спасибо, я стараюсь быть поэтичной в страдании.

Он слабо улыбнулся.

– У тебя получается.

Я пила воду мелкими глотками и смотрела на него. На то, как он сидит, чуть сутулясь, с книгой на коленях, не уходя далеко даже тогда, когда я сплю. На то, как он не задает вопросов о Матвее, если я сама не начинаю. На то, как бережно касается только тогда, когда это действительно нужно. И понимала, что влюбляюсь. По-настоящему. Медленно. Страшно. Почти против воли. Не как в Матвея – с восторгом и благодарностью за то, что выбрали. И не как в молодого Макса когда-то – с лихорадкой и внутренним голодом. Иначе. Теплее. Глубже. Взрослее. Это чувство еще не имело формы, но уже дышало. И меня от этого одновременно тянуло к нему – и хотелось бежать. Потому что я все еще не доверяла себе рядом с любовью. Вообще.

–

Глава 25

Я выздоровела к маю. Солнце стало ярче, дни – длиннее, и Москва, как назло, начала хорошеть вместе со мной. Люди оголили щиколотки, на верандах появились первые отчаянные оптимисты в футболках, воздух пах пылью, зеленью и чем-то новым, от чего хотелось жить даже через боль. Я вдруг заметила, что снова крашусь по утрам. Не потому что надо. Не потому что кто-то смотрит. Просто потому что мне захотелось видеть в зеркале не только женщину, которую предали. Захотелось возвращать лицо. Себе.

В один из таких майских дней я вышла из душа в халате, с влажными волосами, зашла на кухню и увидела там Макса. Он стоял у окна с телефоном и смеялся. Смеялся. Не хмыкал, не усмехался своим уголком губ, а именно смеялся – тихо, низко, живо. И меня ударило в солнечное сплетение каким-то почти детским восторгом. Как же я раньше не замечала, что у него от смеха в глазах появляются теплые морщинки? Господи. Опасно. Очень опасно.

– Что смешного? – спросила я, проходя к чайнику.

Макс обернулся. И его взгляд на секунду замер на мне. На голых ногах. На мокрых волосах. На вырезе халата. Совсем на секунду. Но я заметила. И он понял, что я заметила. Воздух между нами сразу стал плотнее.

– Инга прислала фото стула, который заказчик хотел «как у скандинавов, но дешевле». В итоге это табуретка из ада.

Я усмехнулась, забирая у него телефон. На экране и правда было чудовище, собранное будто из обид дизайнера на человечество.

– Господи. Это же преступление.

– Вот и я говорю.

Мы стояли слишком близко. Слишком. Я ощущала тепло его тела, запах кофе и чего-то древесного. И вот эта простая утренняя близость вдруг накрыла меня с головой такой острой, ясной женской реакцией, что я едва не отшатнулась. Тело ожило раньше разума. Плохо. Плохо. Плохо. Я быстро отдала ему телефон и отошла к чайнику. Макс молчал. Я тоже. Но тишина уже была другой. Знающей.

Через час мы поехали в центр – мне нужно было встретиться с юристом по поводу раздела имущества. Матвей, как ни странно, не стал устраивать войну за квартиру и счета. Видимо, вина или усталость в нем были еще живы, и на том спасибо. После встречи я долго сидела на лавке у Чистых прудов и смотрела на воду.

– Ты чего притихла? – спросил Макс, садясь рядом.

– Думаю.

– Опасное занятие.

– Согласна.

Я облизнула пересохшие губы и наконец сказала то, что крутилось в голове с момента сегодняшнего взгляда на кухне:

– Нам нужно поговорить.

Он замер. Даже не внешне – тонко, внутренне.

– О чем?

– О нас.

Макс некоторое время молчал. Потом кивнул.

– Хорошо.

Я сцепила пальцы на коленях.

– Я не хочу делать вид, что ничего не происходит.

– И я.

– Но я не готова к отношениям.

Он посмотрел на меня внимательно. Очень.

– Я знаю.

– Правда?

– Да.

– И тебя это не бесит?

– Бесит. Но не настолько, чтобы давить на тебя.

Вот же. Вот почему с ним так невозможно. Потому что он не делает ни одного удобного шага, который позволил бы мне на него злиться.

– Я начинаю… чувствовать. Что-то. К тебе.

Сказала – и будто голой встала посреди улицы. Макс не отвел взгляда. Вообще.

– Я тоже, – ответил тихо.

У меня екнуло сердце.

– Но я боюсь, – продолжила я быстро. – Боюсь, что это не любовь, а спасательная реакция. Что я просто цепляюсь за человека, который оказался рядом в момент, когда меня разворотило. Что потом очнусь и пойму, что все это было не про тебя, а про боль. Понимаешь?

Он кивнул.

– Понимаю.

– И?

– И ты права.

Я моргнула.

– Что?

– Риск есть. Большой.

Вот уж чего я не ожидала – так это согласия.

– То есть ты…

– Я не хочу быть для тебя пластырем, Лера.

Господи. Он опять сказал именно то, что страшнее всего слышать, и именно поэтому вернее всего.

– А если ты не пластырь? – спросила я почти шепотом.

Макс смотрел прямо перед собой, на воду.

– Тогда мы это поймем не сейчас. Когда ты научишься дышать без оглядки. Когда твой бывший перестанет жить в твоей голове на правах хозяина. Когда ты сможешь выбрать меня не из боли, а из себя.

Я закрыла глаза. Тихо. Больно. Правильно.

– Ты всегда был таким терпеливым?

– Нет. Просто с тобой почему-то хочется не испортить.

И это было хуже поцелуя. Правда. Потому что от поцелуя можно отстраниться. А от таких слов нет. Я открыла глаза, повернулась к нему и тихо спросила:

– А если я когда-нибудь буду готова?

Он тоже повернулся. Взгляд темный. Глубокий. Беззащитно честный.

– Тогда я буду рядом.

И все. Никаких клятв. Никаких «я дождусь тебя вечность». Никакой слащавой романтики. Только это. Я буду рядом. И именно это врезалось в меня сильнее, чем все любовные речи, которые я когда-либо слышала.

–