Текст книги "Развод. Две жены, одна правда (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 14

На десятый день меня нашла Галина Андреевна. Не знаю как. Возможно, Матвей все-таки давил на знакомых эффективнее, чем я думала. Возможно, Полина проговорилась. Возможно, у женщин вроде Галины Андреевны вообще есть какой-то отдельный внутренний навигатор на катастрофы собственного сына. Факт оставался фактом: утром, когда Макс уехал на объект, а я сидела одна на кухне в его футболке и пыталась заставить себя съесть йогурт, в дверь позвонили.

Я не собиралась открывать. Вообще. Но потом услышала ее голос:

– Лера, я знаю, что ты внутри. Открой, пожалуйста. Я одна.

И вот это «я одна» почему-то заставило меня встать. Открыла не сразу. Через цепочку. Она стояла на лестничной клетке в светлом пальто, безупречно прямая, но какая-то… уставшая. Сильно. Как будто за эти дни постарела лет на пять.

– Можно?

Я несколько секунд смотрела на нее. Потом сняла цепочку. Она вошла, огляделась, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление. Ну да. Старый дом. Мужская квартира. Чужая жизнь. Не того она, видимо, ожидала от бегства законной жены ее сына.

– Чай? – спросила я автоматически.

Галина Андреевна посмотрела на меня так, словно не ожидала этой вежливости. Потом кивнула.

– Да. Спасибо.

Пока я ставила чайник, она молчала. И это молчание было другим, чем в прошлый раз. Не собранным. Не стратегическим. Более человеческим. Я поставила перед ней чашку и села напротив.

– Как вы меня нашли?

– Через Полину.

Я усмехнулась. Конечно.

– Она знает, что вы приехали?

– Нет. И если хочешь, я не скажу ей, что была здесь.

Мне было все равно. Честно. Сил на злость по поводу утечек информации уже не оставалось.

– Что-то случилось? – спросила я прямо.

Галина Андреевна опустила ладони на чашку, будто грела пальцы.

– Да.

И сердце у меня неприятно дернулось. Первой мыслью было: Матвей. Попал в аварию. Напился. Умер. И я с ужасом поняла, что даже сейчас одна часть меня мгновенно рванула к нему – внутренняя, безусловная, несчастная. Но свекровь покачала головой.

– Не с ним.

Я неосознанно выдохнула. Она заметила. Конечно, заметила.

– У Алины угроза срыва. Ее увезли в больницу вчера ночью.

Я застыла. Странно, но первой эмоцией не была ни радость, ни злорадство, ни жалость. Только усталость. Бесконечная усталость от того, что эта история опять тянет ко мне свои грязные руки, даже когда я пытаюсь исчезнуть.

– И… при чем тут я?

Галина Андреевна подняла глаза.

– Матвей уверен, что это из-за тебя.

Я даже не сразу поняла смысл сказанного. Потом медленно поставила чашку.

– Что?

– Он считает, что Алина поговорила с тобой, после этого у них произошел тяжелый разговор, и…

– И я виновата? – перебила я. – Серьезно?

– Я не говорю, что он прав.

– Но он так считает.

– Да.

Я засмеялась. Глухо. Неверяще. Почти красиво, если не знать, что от этого смеха у человека внутри разрывает все в лоскуты.

– Господи. Конечно. Конечно, я виновата. Не он, который жил с двумя женщинами сразу. Не она, которая полезла в чужой брак и забеременела. А я. Потому что посмела существовать и знать правду.

– Лера, послушай…

– Нет, это вы послушайте! Ваш сын совсем охуел? Это уже какой-то новый уровень наглости даже для него.

Галина Андреевна не дрогнула, но взгляд стал тяжелее.

– Я приехала не обвинять тебя.

– А что тогда?

Она помолчала. Потом очень тихо сказала:

– Предупредить.

Я медленно выпрямилась.

– О чем?

– О том, что он сейчас не в себе. И если раньше хотел вернуть тебя, то теперь еще и злится. А злой Матвей – очень плохая версия Матвея.

По позвоночнику прошел холод.

– Вы думаете, он может…

Я не договорила. Но она поняла.

– Я не думаю, что он причинит тебе физический вред. Никогда не думала. Но он может начать действовать жестче. Через деньги. Через давление. Через людей. Через твои слабые места.

– У меня больше нет слабых мест, связанных с ним.

Галина Андреевна посмотрела на меня очень пристально.

– Ошибаешься. Ты сама – твое слабое место. Потому что все еще его любишь.

Господи. Я отвернулась. Иногда чужая точность оскорбляет сильнее, чем ложь.

– Уже меньше, – сказала я.

– Хорошо.

– А чего вы хотите от меня сейчас? Спрятаться еще глубже? Написать ему письмо? Исчезнуть официально?

– Я хочу, чтобы ты подала на развод первой.

Я медленно повернулась обратно.

– Что?

– Не жди, пока он соберется. Не давай ему пространство для маневра. Подай сама. Чем раньше, тем лучше.

Я смотрела на нее и вдруг ясно поняла: это не совет. Это стратегия. И, возможно, единственная верная.

– Вы хотите, чтобы я помогла вашему сыну проще пережить последствия?

– Нет. Я хочу, чтобы ты защитила себя.

Мы сидели молча. Чай давно остыл. За окном моросил мелкий дождь. В голове медленно, очень медленно складывались детали. Развод, поданный мной, – это не просто бумага. Это выбор. Это точка, поставленная моей рукой. Не ждать, пока меня снова выберут или не выберут. Выбрать самой.

– Я подумаю, – сказала я.

– Думай быстро.

Она поднялась. Я тоже встала. У двери Галина Андреевна вдруг остановилась и повернулась ко мне.

– Он сейчас тебя ненавидит за то, что не может дотянуться.

Я замерла.

– Это должно меня испугать?

– Нет. Это должно отрезвить.

И вышла. А я осталась стоять у двери, чувствуя, как во мне окончательно, с тихим щелчком, умирает последняя иллюзия о великой любви Матвея. Любящий мужчина может быть слабым. Трусливым. Даже подлым. Но если в ту минуту, когда рушится его жизнь, он делает виноватой тебя – это уже не любовь. Это власть. И я, кажется, наконец увидела ее чистое лицо.

–

Глава 15

На развод я подала через три дня. Не потому что стала сильной. Не потому что перестала любить. Не потому что вдруг проснулась другой женщиной, у которой внутри все на месте и ни одной трещины. А потому что устала бояться момента, когда придется это сделать. Иногда решимость – это не высокий порыв. Это просто предел унижения.

Мы с Максом поехали в МФЦ утром. Он не навязывался, не спрашивал лишнего, только молча стоял рядом, пока я держала в руках папку с документами и чувствовала, как внутри мелко, почти незаметно, трясется что-то живое. Как перед операцией. Как перед прыжком. Как перед смертью чего-то очень большого.

– Ты можешь еще передумать, – сказал он тихо, когда мы стояли в очереди к окошку.

Я подняла на него глаза.

– Хочешь, чтобы я передумала?

Он выдержал мой взгляд.

– Хочу, чтобы это было твое решение, а не реакция на боль.

Я посмотрела вперед, на табло с цифрами.

– Боль – это тоже часть решения.

– Да.

– И нет, я не передумаю.

Он кивнул.

Когда женщина в окошке забрала у меня документы, пролистала их, попросила поставить подпись в трех местах и будничным голосом сказала: «Ожидайте уведомление», мне вдруг захотелось рассмеяться. Или закричать. Или лечь прямо на этот стерильный пол и больше не вставать. Потому что как так вообще? Два года и четыре месяца жизни – и вот они теперь лежат тонкой бумажной стопкой между скрепкой и штампом.

На улице я достала сигарету. Хотя не курила уже года три. Макс молча отобрал у меня пачку и выкинул в урну.

– Эй.

– Ты же даже не умеешь нормально затягиваться.

– Может, научусь.

– Не сегодня.

Я зло выдохнула.

– Ты все контролируешь.

– Нет. Просто не хочу, чтобы тебя еще и тошнило.

Справедливо. Опять.

– Можно я напьюсь? – спросила я.

– Можно.

– Серьезно?

– Да. Вечером. Дома. Под моим надзором. Как подросток после первого расставания.

Я фыркнула.

– Издеваешься.

– Немного.

И слава богу. Потому что если бы он сейчас начал смотреть на меня жалостливо, я бы, наверное, ударила.

Напилась я действительно вечером. Не в хлам. Не так, чтобы ничего не помнить. Но достаточно, чтобы слои внутренней обороны размокли и поползли вниз, как плохо нанесенная штукатурка. Мы сидели на кухне. Макс открыл бутылку красного. Потом вторую не дал, несмотря на все мои уговоры и угрозы.

– Ты жадина.

– Я разумный.

– Это одно и то же после третьего бокала.

Он усмехнулся и убрал бутылку подальше. Я сидела, поджав одну ногу под себя, в его сером свитере, и чувствовала себя как-то неприлично по-домашнему. Это тоже злило. Все, что давало хотя бы каплю комфорта, теперь казалось почти изменой той женщине во мне, которая еще недавно рыдала из-за мужа.

– Скажи честно, – спросила я, крутя пустой бокал за ножку. – Ты меня жалеешь?

Макс оперся локтями о стол.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем.

Я подозрительно сузила глаза.

– Врешь.

– Не вру. Мне тебя очень жаль – это да. Но я не жалею тебя как человека. Это унизительно.

Я моргнула.

– А как?

– Как сильную женщину, которой сейчас очень больно.

Боже. Вот именно это и было в нем теперь страшнее всего – он научился говорить так, что не хотелось защищаться.

– Ты всегда был таким? – спросила я тихо.

– Каким?

– Нормальным.

Он рассмеялся. Настояще. Негромко. С хрипотцой. И это прозвучало так неожиданно живо, что я тоже невольно улыбнулась.

– Нет, Лера. Я был ужасным.

– Это правда.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Некоторое время мы молчали. Потом я вдруг спросила:

– Почему ты не женат?

Он посмотрел на меня поверх бокала.

– Серьезно?

– Да.

– Это пьяный допрос?

– Возможно.

Макс пожал плечами.

– Не встретил женщину, рядом с которой захотел бы остаться надолго.

И почему-то именно этот ответ уколол. Слегка. Но ощутимо. Потому что очень легко дорисовать себе лишнее. Особенно когда ты слегка пьяна, эмоционально голая и рядом сидит мужчина, который когда-то был для тебя всем. Я отвела взгляд.

– Понятно.

– А у тебя?

– Что – у меня?

– Почему ты за него вышла?

Я не сразу ответила. Потому что ответов было слишком много. И все – унизительно честные.

– Потому что он выбрал меня, – сказала наконец.

Макс молчал.

– После тебя мне хотелось чего-то… устойчивого. Понимаешь? Чтобы без качелей. Без неизвестности. Без этого вечного чувства, что я должна заслужить любовь.

Я усмехнулась и добавила:

– Иронично, да?

– Очень.

– Он был надежным. Спокойным. Большим. Рядом с ним я чувствовала себя защищенной.

– А сейчас?

Я подняла на него глаза.

– Сейчас я понимаю, что защита и контроль – не одно и то же.

Он кивнул.

– Хорошо понимаешь.

– Поздновато.

– Лучше поздно, чем в сорок пять с ипотекой, двумя детьми и любовницей на соседней улице.

Я рассмеялась и тут же почувствовала, как к глазам подступают слезы. Вот ведь подлая штука – алкоголь. Размывает границы между смехом и плачем так быстро, что не успеваешь выбрать.

– Эй, – тихо сказал Макс.

– Все нормально.

– Нет.

– Я сказала, нормально.

– А я говорю – нет.

Я с силой потерла глаза ладонью.

– Меня бесит, что ты прав почти во всем.

– Меня тоже, если честно. Это новая, непривычная версия себя.

– Самовлюбленный.

– Немного.

И вдруг я спросила, не думая:

– Ты когда-нибудь меня любил?

Тишина в кухне стала густой, как кровь. Макс не шелохнулся. Вообще. Только взгляд изменился. Стало в нем что-то такое, от чего у меня моментально пересохло во рту.

– Не надо, – сказал он очень тихо.

– Почему?

– Потому что ты пьяна. И тебе сейчас не нужен этот разговор.

– А если нужен?

– Нет.

– Макс…

Он резко встал, взял наши бокалы и пошел к раковине. Плечи под свитером напряглись.

– Я не отвечу на этот вопрос сегодня, – произнес, не оборачиваясь.

И это был самый честный ответ из всех возможных. Я смотрела на его спину и вдруг поняла, что, наверное, знаю ответ и без слов. И это знание было опасным. Очень. Потому что одна разрушенная любовь за другой – не путь к исцелению. Это путь к новой пропасти. А падать я больше не хотела. Совсем.

–

Глава 16

Утром мне стало стыдно. Не за вопрос даже. За тон. За сам факт, что я позволила себе эту опасную, скользкую территорию между прошлым и настоящим. Между болью и потребностью быть увиденной. Между спасением и попыткой сразу привязать к нему смысл. Макс вел себя так, будто ничего не произошло. И именно это бесило сильнее всего. Он сварил кофе. Поставил передо мной тарелку с тостами. Ушел на созвон. Вернулся. Спросил: «Поедешь сегодня со мной в мастерскую? Или хочешь остаться?» Как будто вчера я не лезла к нему в душу с пьяными вопросами. Как будто между нами вообще никогда ничего не было.

Я сидела за столом, намазывала масло на тост и чувствовала себя полной идиоткой.

– Ты можешь хотя бы раз посмотреть на меня осуждающе? – спросила не выдержав.

Он поднял глаза от ноутбука.

– За что?

– За вчера.

– А что вчера?

Я прищурилась.

– Ты сейчас серьезно?

– Более чем.

Я отложила нож.

– Я задала тебе вопрос, на который нормальные люди не отвечают бывшим женщинам, сидя с ними на кухне после бутылки вина.

– Полбутылки.

– Какая принципиальная разница?

– Для биохимии большая.

Я закатила глаза.

– Невыносимый.

– Спасибо.

Я пару секунд смотрела на него, потом все-таки выдохнула:

– Ладно. Прости.

Он закрыл ноутбук.

– Не за что.

– Есть за что. Это было нечестно.

– Почему?

– Потому что я сейчас в таком состоянии, когда любое теплое слово воспринимается как… спасательный круг. А это опасно.

Макс долго смотрел на меня. Спокойно. Не мигая. Потом очень тихо сказал:

– Спасибо, что понимаешь.

И вот эта фраза – простая, честная, взрослая – одновременно и отрезвила, и ранила. Потому что да. Он тоже понимал. И не собирался пользоваться моей слабостью. Это было правильно. Это было достойно. И от этого притягивало еще сильнее.

– Я поеду с тобой, – сказала я, просто чтобы перестать смотреть ему в лицо слишком долго.

– Хорошо.

Его мастерская находилась в старом кирпичном здании во дворе бывшей фабрики. Пространство было невероятно красивым – бетон, свет, стекло, огромные столы, рулоны чертежей, образцы тканей, дерева и камня. В воздухе пахло кофе, пылью и чем-то творческим, что я всегда считала полумифом, пока не почувствовала сама.

– Ничего себе, – выдохнула я, входя.

Макс слабо усмехнулся.

– Нравится?

– Очень.

– Не ожидала?

– Если честно, ожидала увидеть мужское логово в стиле «я художник, я так вижу». А тут все… красиво.

– Спасибо, что невысоко оцениваешь мои эстетические способности.

– Это не невысоко. Это исторически обоснованно.

Он покачал головой, но уголок губ дрогнул.

В мастерской было еще трое человек – молодая девушка-дизайнер, бородатый инженер и очень серьезный парень с планшетом, который говорил исключительно короткими фразами и смотрел на меня так, будто пытался встроить в проект.

– Это Лера, – сказал Макс. – Несколько дней побудет у меня.

И все. Без объяснений. Без неловкости. Как будто это абсолютно нормальная фраза. И я вдруг очень остро почувствовала, насколько разными могут быть мужчины. Матвей в любой ситуации сначала думал бы, как выглядит картинка. Что подумают люди. Как это подать. Как сохранить контроль над впечатлением. Макс просто назвал факт. И пошел дальше работать.

Я сидела у окна с чашкой кофе, листала какой-то архитектурный альбом и впервые за последние недели чувствовала не только боль, но и… интерес. К пространству. К людям. К чужой работе. К чему-то вне собственного разрушения. Это было маленькое чувство. Совсем крошечное. Но живое.

В какой-то момент ко мне подсела девушка-дизайнер. Звали ее Инга.

– Простите за любопытство, – сказала она шепотом, – но вы жена Макса?

Я поперхнулась кофе.

– Что?

Инга покраснела.

– Нет? Ой, простите. Просто вы так…

– Как?

Она совсем стушевалась.

– Никак. Забудьте.

Я невольно рассмеялась.

– Нет, правда. Как?

– Просто он никого сюда не приводит.

Улыбка застыла у меня на губах. Вот так. Одной небрежной фразой чужой человек может вскрыть то, от чего ты так старательно отворачивалась.

– Я не его жена, – сказала я мягче. – И вообще никто.

Инга быстро закивала.

– Да, конечно. Простите. Лишнего сказала.

Но поздно. Лишнее уже поселилось у меня под кожей. Когда мы ехали обратно вечером, я долго молчала. Макс тоже не лез. Потом все-таки спросил:

– Устала?

– Немного.

– Голова болит?

– Нет.

Пауза. Я смотрела в окно, где город тонул в апрельских сумерках.

– Инга спросила, не твоя ли я жена.

Он на секунду сжал руль крепче. Почти незаметно.

– И что ты ответила?

– Что я вообще никто.

Сказала и тут же пожалела. Потому что это прозвучало слишком горько. Слишком по-настоящему. Он не ответил сразу. А потом произнес:

– Это неправда.

Я медленно повернула голову.

– Правда.

– Нет.

– Макс, давай без…

– Нет, Лера. Ты не «никто». Просто сейчас у тебя выбили почву из-под ног, и ты перепутала потерю роли с потерей себя.

Я молчала. Потому что внутри снова что-то дрогнуло. Тихо. Но сильно.

– Я была его женой, – сказала наконец. – И это, кажется, было главным, чем я себя определяла.

– Тогда самое время узнать, кто ты без него.

И вот тут мне вдруг стало страшно. По-настоящему. Потому что одно дело – говорить о разводе, побеге, новой жизни. А другое – реально признать: возможно, за пределами этой любви я себя не знаю. Совсем.

–

Глава 17

Матвей прорвался ко мне на семнадцатый день. Не лично. Пока нет. Через письмо. Настоящее, бумажное, запечатанное в плотный белый конверт, которое консьержка в доме Макса протянула мне с подозрительным видом и сказала: «Молодой человек просил передать лично вам. Очень настаивал». Молодой человек, конечно. Матвей в дорогом пальто и с лицом человека, которому привыкли открывать двери, для всех, видимо, был просто «молодым человеком».

Увидев его почерк, я чуть не выбросила конверт в урну прямо на месте. Но не выбросила. Снова. Это моя беда: мне всегда хотелось знать до конца. Даже если от знания потом нечем дышать. Поднявшись в квартиру, я долго держала письмо в руках. Макс был в душе. Шум воды заглушал кухонные звуки. У меня было минут десять на то, чтобы вскрыть чужую боль и не делать вид, что это случайность.

Я открыла. Внутри был не просто лист бумаги. Четыре страницы. Четыре, мать его, страницы. Конечно. Матвей не мог ограничиться коротким «прости». Ему нужно было изложить позицию. Выстроить аргументацию. Сформировать реальность, в которой он все еще герой трагедии, а не человек, предавший жену. Я села за стол и начала читать.

С первых строк стало ясно: он писал ночью. Почерк чуть неровнее обычного. Чернила местами сильнее вдавлены. И это знание било даже сильнее слов. Потому что я слишком хорошо знала его, чтобы не видеть: ему правда больно. Вот только почему-то это больше не вызывало во мне желания его спасать.

> «Лера. Я знаю, что ты ненавидишь меня. И, возможно, имеешь на это право. Но если во мне еще осталось хоть что-то важное для тебя, дочитай до конца. Не для меня – для того, что между нами было».

Я прикрыла глаза на секунду. Господи. Даже теперь он умел находить формулировки, от которых внутри поднимается эта проклятая волна – память, любовь, тоска. Я читала дальше. Он писал, что с Алиной «все зашло слишком далеко раньше, чем он успел это остановить». Что «не искал любви на стороне» – будто это, блядь, как-то улучшало ситуацию. Что рядом со мной всегда был собой, а с ней – только «усталым, слабым мужчиной, который потерял ориентиры».

Бедный. Бедный уставший слабый мужчина. Так и хотелось встать и поаплодировать этому эпосу о мужской уязвимости поверх двух женских разрушенных жизней. Но потом шло другое. Про меня. Про то, как он помнит, что я мерзну даже в мае и всегда прячу холодные руки ему под свитер. Как ненавидел капучино, пока не попробовал мой. Как я смеюсь во сне, если уснула счастливой. Как в Риме на мосту у меня развязался шнурок, и я злилась на весь мир, а он встал на одно колено прямо посреди туристической толпы, чтобы завязать его.

Сука. Вот зачем он это делал? Почему не мог просто быть плохим до конца? Я читала и чувствовала, как внутри оживают мертвые клетки. Воспоминания – самые подлые предатели. Они всегда приходят не тогда, когда тебе нужно, а тогда, когда нужно боли.

Последняя страница была самой короткой.

> «Я не прошу тебя простить меня сейчас. Но не позволяй моей ошибке перечеркнуть всю нашу жизнь. Я люблю тебя. Это единственная правда, которая во мне осталась. Если ты когда-нибудь дашь мне шанс – я буду рядом. Если нет – я все равно останусь человеком, который любит тебя до конца. М.»

Я сидела, сжимая бумагу, и не замечала, как по щекам текут слезы. Тихо. Без рыданий. Хуже. Потому что когда плачешь беззвучно, это значит, что боль уже глубже слов.

– Лера?

Я вздрогнула. Макс стоял в дверях кухни в черной футболке и с мокрыми волосами. Сразу увидел письмо. Сразу увидел мое лицо. Не подошел. Не спросил «что там». Просто ждал. И это было невыносимо.

– Он написал мне, – сказала я хрипло.

– Вижу.

– Лучше бы он был просто мудаком.

Макс молчал.

– Было бы легче, – продолжила я, комкая листы. – Понимаешь? Если бы там не было ничего настоящего. Если бы он совсем не любил меня. Если бы я могла сказать: вот, все ложь, все фальшь, все притворство. Но в том-то и ужас, что он, кажется, правда любит. По-своему. Через жопу. Уродливо. Но любит.

Макс очень медленно подошел ближе. Облокотился бедром о край стола.

– Это не отменяет того, что он сделал.

– Я знаю.

– И не делает тебя обязанной оставаться.

– Знаю.

– Тогда в чем проблема?

Я подняла на него глаза.

– В том, что мне все еще не все равно.

Вот. Сказала. Голую правду. Без гордости. Без обороны. Без красивой независимости. Макс кивнул. Не удивился. Будто и так все видел.

– Конечно, не все равно, – сказал тихо. – Ты же не робот.

– Но мне хочется, чтобы стало.

– Станет.

– Когда?

– Не знаю.

– Очень полезный ответ.

Он чуть усмехнулся.

– Зато честный.

Я вытерла щеки ладонями.

– Ненавижу, когда ты прав.

– Это взаимно.

И вдруг мне захотелось чего-то совершенно безумного. Не утешения. Не секса. Не признаний. Просто чтобы кто-то обнял меня и не дал утонуть в этих дурацких, живых, нескончаемых чувствах. Я не попросила. Но, наверное, лицо у меня было слишком красноречивым. Потому что Макс сделал шаг. Один. И раскрыл руки. Без слов. Я встала сама. И уткнулась ему в грудь.

Он обнял меня крепко. Очень. И в этом объятии не было ни намека на желание взять. Только удержать. Пока я не развалюсь. Пока не перестану дрожать. Пока хоть немного не соберусь обратно.

– Я боюсь, – прошептала я.

– Чего?

– Что он всегда будет внутри меня. Даже если я уйду. Даже если разведусь. Даже если проживу еще десять жизней.

Макс положил ладонь мне на затылок.

– Будет. Как часть тебя.

Я судорожно вдохнула.

– И как тогда жить?

Он ответил не сразу.

– Не вокруг него.

Эти слова вошли под кожу как игла. Тонко. Больно. Точно. И я поняла, что именно это мне и предстоит сделать. Научиться жить не вокруг мужчины, которого люблю. А вокруг себя. Пока не знаю как. Пока с болью. Пока почти вслепую. Но иначе – никак.

–