Текст книги "Развод. Две жены, одна правда (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Глава 37
На шестнадцатой неделе я впервые почувствовала, что беременна не головой, а телом. До этого все было как-то абстрактно: тест, УЗИ, анализы, странная усталость, гормоны, растущая грудь, осторожность во всем. Но однажды ночью я проснулась от ощущения, будто внутри меня кто-то легко постучал. Изнутри. Так мягко, что я сначала решила – показалось. Потом снова. Маленькое, едва уловимое движение. И я замерла. Сердце ударило где-то в шею.
– Макс, – шепнула я. – Макс.
Он вскинулся мгновенно.
– Что? Болит? Тошнит? Скорую?
– Тихо. Тихо, господи. Кажется… Он шевельнулся.
Макс застыл. Прямо в полуподъеме.
– Что?
– Или она. Не знаю. Но я… Я почувствовала.
Лицо у него стало таким, что я едва не расплакалась раньше времени. Как у мальчика, которому сейчас покажут чудо, а он боится моргнуть и пропустить.
– Можно? – спросил он шепотом, будто ребенок внутри меня уже умел обижаться на громкие голоса.
Я кивнула. Макс осторожно положил ладонь мне на живот. Теплую. Большую. Очень бережную. Мы ждали. Секунда. Две. Тридцать. Я уже почти подумала, что все, тишина, и только собралась извиниться за ложную тревогу, когда малыш снова толкнулся. Совсем крошечно. Но отчетливо. Макс вздрогнул всем телом. И тут же посмотрел на меня с таким ошеломлением, будто это я только что вручила ему ключи от другой вселенной.
– Лера…
У него сорвался голос. Я засмеялась и тут же расплакалась. Да, опять. Ничего нового.
– Ты чувствуешь? – шептала я. – Чувствуешь?
– Да, – он улыбался как безумный. – Господи. Да.
Потом вдруг склонился, прижался губами к моему животу и сказал:
– Привет, маленький. Я уже все. Я твой навсегда.
На этих словах я разрыдалась окончательно. Потому что, возможно, именно такими и должны быть мужчины рядом с детьми: не гордыми продолжателями рода, не важными носителями фамилии, а просто счастливыми идиотами, которым не верится, что внутри любимой женщины уже живет кто-то третий.
На следующий день мы пошли на плановое УЗИ. Я уже знала, что буду плакать. Макс, видимо, тоже. Врач оказался молодой веселой женщиной, которая сразу сказала: «Ну что, папа, готовы узнать, кто у вас там так дерется?» Макс только кивнул. Говорить он в тот момент, кажется, не мог физически. А я лежала на кушетке, держала его за руку и думала, что если сейчас скажут девочка – я заплачу от счастья. Если мальчик – тоже заплачу. Если двойня – умру прямо здесь.
– Поздравляю, – улыбнулась врач. – У вас сын.
Я ахнула. Макс замер. Потом очень медленно перевел взгляд на меня. Господи. Я никогда не забуду его лицо в эту секунду. Там было все. Счастье. Неверие. Страх. Любовь. И какая-то почти детская гордость.
– Сын, – повторил он тихо.
А я смотрела на экран, где крошечный человечек шевелил руками, и внутри меня разливалось такое огромное, горячее, живое чувство, что мне казалось – если сейчас не заплачу, то просто лопну.
– Ты рад? – спросила я уже в машине.
– Я бы и дочери был рад.
– Я знаю.
– Но сын… Блядь, Лера. У нас будет сын.
Я засмеялась.
– Да. Судя по реакции, ты немного в шоке.
– Я в полном ахуе от счастья, если честно.
И вот эта его честность, без правильных слов, без глянца, без красивой отцовской позы, делала момент еще более настоящим. Вечером мы выбирали имена. Точнее, сначала выбирал он.
– Марк, – сказал Макс. – Или Лев.
– Почему так пафосно сразу?
– Это не пафосно. Это сильно.
– Это как будто ты уже видишь его в маленьком пальто и с претензией к миру.
– Неплохо, между прочим.
– Нет. Он пока внутри меня, и мне уже кажется, что у него твой характер. Поэтому надо имя мягче. Например, Андрей.
– Нет.
– Почему?
– Потому что у нас не бухгалтер родится.
Я швырнула в него диванной подушкой. Он поймал и рассмеялся. И в этом смехе, в наших идиотских спорах про имя, в списках детских кроваток и шепоте над снимком УЗИ было столько тихого семейного счастья, что иногда мне становилось страшно. Не за то, что потеряю. За то, что так долго жила без этого – и не знала, насколько любовь может быть спокойной и огромной одновременно.
–
Глава 38
На двадцатой неделе мне стало по-настоящему страшно. Не из-за ребенка. Не из-за родов. Из-за себя. Это случилось ночью, когда я проснулась от сильного движения малыша и вдруг поняла: я не чувствую счастья. Не в моменте. Не так, как должна. Я лежала на спине, ладонь на животе, рядом сопел Макс, а у меня в груди поднялась ледяная волна паники. Что если я не буду хорошей матерью? Что если во мне, после всего пережитого, слишком много трещин, чтобы в них не провалился ребенок? Что если я передам ему свой страх, свою зависимость, свое болезненное цепляние за любовь?
Я тихо выбралась из постели и ушла на кухню. Села в темноте. И просто начала задыхаться. Не фигурально. Реально. Пальцы ледяные, сердце вразнос, воздух не доходит. Паническая атака – старая знакомая, с которой я не виделась уже пару лет и как-то даже забыла, что мы все еще на «ты». Макс нашел меня минуты через две. Просто проснулся и понял, что меня нет. Зашел на кухню, увидел мое лицо и сразу все понял.
– Лера.
Я только помотала головой. Говорить было невозможно.
– Смотри на меня.
Я пыталась. Честно. Но перед глазами все плыло. Он опустился передо мной на корточки. Взял за ледяные руки.
– Дыши. Со мной. Смотри сюда.
Я вцепилась в его пальцы как в последнюю опору.
– Вдох. Медленно. Вот так. И выдох. Еще.
Голос его проходил сквозь шум в голове как нитка через лабиринт. Раз за разом. Вдох. Выдох. Смотри на меня. Я здесь. Ты здесь. Все хорошо. Через какое-то время тело перестало трясти так сильно. Воздух начал доходить до легких. Зрение прояснилось. Я сидела, мокрая от слез и пота, и чувствовала себя абсолютно унизительно.
– Прости, – прошептала.
Макс нахмурился.
– За что?
– За это все.
– Ты издеваешься?
Я покачала головой.
– Я должна быть счастлива. А я сижу по ночам и боюсь собственного ребенка.
Он резко поднялся, подхватил меня на руки и понес в спальню.
– Макс…
– Молчи.
Уложил на кровать. Сам сел рядом. Ладонь мне на живот. Теплую. Уверенную.
– Слушай меня внимательно, – сказал тихо. – Ты не обязана быть счастливой каждую секунду. Ты не обязана сиять, как реклама материнства. Ты можешь бояться. Можешь уставать. Можешь хотеть тишины. Можешь даже временами ненавидеть весь мир. Это ничего не говорит о том, какой ты будешь матерью.
Я молчала. Потому что слова застряли где-то в горле.
– Хорошая мать – не та, которая не боится, – продолжил он. – А та, которая все равно остается рядом. И ты уже такая.
Господи. Как же сильно иногда нужна простая чужая вера в тебя, чтобы самой не рассыпаться. Я повернулась к нему.
– А если я сломаюсь?
– Тогда мы будем ломаться по очереди. И собираться по очереди тоже.
– Ты всегда знаешь, что сказать?
– Нет. Но тебе – почти всегда.
Я улыбнулась сквозь слезы. Потом вдруг спросила:
– Ты не боишься?
– Чего?
– Что я стану другой. Совсем мамой. Устану. Потолстею. Замкнусь на ребенке. Забуду про нас.
Макс долго смотрел на меня. Потом очень спокойно сказал:
– Я боюсь только одного.
– Чего?
– Что ты опять начнешь тащить все на себе и не скажешь, когда тебе станет слишком тяжело.
У меня защипало глаза.
– А остального не боишься?
Он коснулся губами моего лба.
– Нет. Потому что люблю не твою фигуру и не удобную версию тебя. А тебя.
И вот это, наверное, и есть разница между любовью и всем остальным. Когда тебя не оценивают по сохранности упаковки.
После той ночи я пошла к психологу. Сама. Без драмы. Без ощущения, что это приговор. Просто потому что поняла: я не хочу тащить в материнство неразобранные страхи и старые механизмы выживания. Не хочу повторять путь своей матери, которая любила как могла – через боль, зависимость и разрушение. Хочу по-другому. Хотя бы попытаться. Когда я сказала об этом Максу, он только кивнул.
– Это очень смело, – произнес.
– Нет. Это просто необходимость.
– Все равно смело.
И, пожалуй, именно в этом и была его сила – он никогда не боялся моей работы над собой. Не ревновал к ней. Не обесценивал. Наоборот. Как будто ему было важно, чтобы рядом с ним была не удобная женщина, а настоящая.
–
Глава 39
В конце шестого месяца я столкнулась с Матвеем снова. На этот раз – не лично и не случайно. Через журнал. Глянцевый, толстый, дорогой, который Ася принесла мне с таким лицом, будто там либо интервью с бывшим, либо прямой репортаж из ада. Оказалось – и то, и другое. На развороте была статья о благотворительном вечере в Лондоне. Большие деньги, светские лица, красивые женщины в черном шелке. И среди них – Матвей. В смокинге. Выбритый. Собранный. Почти прежний. Рядом с ним стояла высокая брюнетка с очень правильным лицом и тем выражением глаз, которое я уже научилась распознавать: «я знаю, как выглядеть рядом с сильным мужчиной так, чтобы усиливать его образ». Идеальная пара для нового этапа. Ниже подпись: «Российский инвестор Матвей Власов со своей невестой Эвелиной Маршалл»
Я смотрела на фото и не чувствовала ревности. Вот ведь чудо. Только странную, тихую печаль. По себе бывшей. По той женщине, которая еще год назад умерла бы от одного такого кадра. Разглядывала бы, сравнивала, искала, красивее ли новая невеста, стройнее ли, моложе ли, достойнее ли. А я теперь просто смотрела и понимала: это больше не про меня. Вообще.
– Ты как? – спросила Ася осторожно, наблюдая за моим лицом.
– Нормально.
– Серьезно?
– Да.
Я закрыла журнал. Погладила живот – сын как раз ворочался, недовольный, видимо, тем, что мать отвлекается на ерунду.
– Он красивый, – сказала я честно.
Ася выпучила глаза.
– Кто? Матвей?
– Нет, сын, конечно. Матвей тоже, но я уже не об этом.
Она выдохнула.
– Господи, Раевская. Ты меня до инфаркта доведешь.
Я засмеялась.
– Правда, Саш. Смотрю на него – и ничего. Только мысль: надеюсь, в этот раз хотя бы никого не сломает.
Ася помолчала.
– А он тебя сломал?
Я провела ладонью по животу. Сын откликнулся мягким толчком. Подумала. Долго.
– Нет, – сказала наконец. – Он думал, что сломал. Но, кажется, просто вскрыл все, что и так было хрупким. А дальше я уже сама себя собирала. Ну и… Мне помогли.
Я улыбнулась. Потому что в соседней комнате Макс как раз собирал комод для детской и матерился на инструкцию так сосредоточенно, будто от этого зависит судьба человечества. Ася проследила за моим взглядом и тоже улыбнулась.
– Любишь его?
– Очень.
– А он тебя?
Я даже не ответила. Потому что это уже было не вопросом.
Вечером, когда Ася ушла, я зашла в детскую. Комната была почти готова: светлые стены, деревянная кроватка, кресло для кормления, мягкий ковер, полки с книгами, ночник в форме луны. Все простое. Теплое. Без показухи. Макс сидел на полу посреди коробок и крутил в руках отвертку.
– Я победил комод, – сообщил с достоинством.
– Горжусь тобой.
– Правильно. Следующий этап – не убиться об пеленальный стол.
Я села рядом, насколько позволял живот.
– Ась принесла журнал.
– И?
– Видела Матвея. С невестой.
Макс замер лишь на секунду. Потом кивнул.
– И как ты?
Я улыбнулась.
– Удивительно, но хорошо.
Он отложил отвертку и посмотрел на меня с тем особым вниманием, которое стало между нами языком любви задолго до слов.
– Совсем хорошо?
– Да.
– Не врешь?
– Нет.
Он протянул руку, положил ладонь на мой живот.
– Слышал, сын? Мама свободна окончательно.
Малыш тут же стукнул его изнутри. Макс вытаращил глаза.
– Ого. Это он сейчас согласился или возмутился?
– Думаю, дал понять, что ему пофиг на Матвея. И он прав.
Мы засмеялись. А потом я вдруг взяла его лицо в ладони.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что я больше не смотрю назад.
Он поцеловал меня. Нежно. Медленно. И в этом поцелуе было все: любовь, дом, спокойствие, будущее. Без надрыва. Без доказательств. Просто правда.
–
Глава 40
На тридцатой неделе у меня отошли воды. Не красиво. Не драматично. Не в окружении идеально сложенной сумки в роддом и под умиротворяющую музыку. А в четыре утра, когда я, ворча на собственный мочевой пузырь, в очередной раз шла в туалет и успела только подумать: «Господи, ну сколько можно пис…» И тут стало понятно, что это не «пис…».
– Макс! – заорала я так, что, кажется, проснулись даже соседи сверху.
Он влетел в коридор за три секунды. Сонный. Растрепанный. С совершенно дикими глазами.
– Что? Больно? Ты падаешь? Скорую?
– У меня воды!
Тишина. На одну секунду. А потом он побледнел так, что я даже забыла испугаться.
– Прямо сейчас?
– Нет, через неделю, блин!
– Не ори.
– Я ору, потому что рожаю!
– Ты не рожаешь, у тебя только воды отошли! – выпалил он и тут же сам замер, пораженный собственной информированностью.
Я уставилась на него.
– Ты читал, да?
– Все читал, – хрипло ответил он. – Все, что можно. Господи.
Дальше начался цирк. Макс носился по квартире, как очень красивый, очень перепуганный ураган. Хватал сумки, проверял документы, звонил врачу, ронял ключи, надевал кроссовки не на ту ногу, потом снимал и надевал снова. А я, стоя посреди прихожей с огромным животом и внезапно ледяным спокойствием внутри, вдруг поняла: в критический момент из нас двоих собранная – я. И это даже порадовало. До первой схватки. Потому что схватка – это такая вещь, после которой ты больше не философствуешь. Ты просто охреневаешь.
– Так, – выдохнула я, вцепившись в стену. – Вот теперь, кажется, я правда рожаю.
Макс подлетел ко мне мгновенно.
– Дыши.
– Не указывай мне!
– Хорошо. Но дыши.
– Сам дыши!
Он подхватил меня под локоть, почти донес до лифта, спустил в паркинг, помог сесть в машину и пристегнул ремень с таким лицом, будто собирается вести не жену в роддом, а лично сопровождать взрывное устройство. В машине было темно. За окнами – пустой предутренний город. И эта тишина странным образом делала все происходящее еще более нереальным.
– Ты боишься? – спросила я между схватками.
– Пиздец как, – честно ответил он.
Я засмеялась. Потом застонала. Потом снова засмеялась. Потом сказала, что больше никогда в жизни не подпущу его к себе. Он кивнул и сказал: «Договорились. Только роди сначала».
В роддоме нас встретили как положено – документы, осмотр, быстрое УЗИ, схватки уже через каждые пять минут. Меня перевели в родзал, Макс остался рядом. Он был белый как простыня, но не отходил ни на шаг. Держал за руку. Поил водой. Дышал со мной. Гладил по спине. И я впервые по-настоящему поняла, что значит быть не одной в боли.
Роды длились долго. Слишком долго. Ближе к концу я уже не чувствовала себя человеком. Только телом, которое разрывает, тянет, ломает и заставляет делать самую древнюю работу в мире.
– Я не могу, – прошептала я в какой-то момент.
Макс был рядом мгновенно. Лицо мокрое – не знаю, от пота или от слез, – глаза огромные.
– Можешь.
– Нет.
– Можешь, Лера. Ты все можешь. Слышишь? Я здесь.
И вот эта фраза, сказанная в самый нечеловеческий момент, вошла в меня как якорь. Я здесь.
Когда мне положили сына на грудь, я не сразу поняла, что это произошло. Вот только что была боль, крик, усилие, кромешная работа тела. И вдруг – теплый, мокрый, живой комочек у меня на груди. И маленький рот. И сморщенный лоб. И крик, от которого у меня разорвалось сердце.
– Боже, – только и смогла я.
Макс стоял рядом и плакал. Не просто с мокрыми глазами. Реально плакал. Слезы текли по лицу, а он даже не пытался их вытереть.
– Это он? – спросил совершенно идиотским шепотом.
Я рассмеялась сквозь слезы.
– Нет, блин. Нам подменили.
Он наклонился, коснулся губами моего лба, потом сына, и я услышала, как сорвался его голос:
– Спасибо.
Вот и все. Вся жизнь свернулась в это «спасибо». Не мне как героине. Не мне как жене. А мне – как женщине, с которой он создал человека.
Нас перевели в палату уже под утро. Сын спал в прозрачной люльке, а я лежала, разбитая, счастливая, оглушенная и совершенно новая. Макс сидел у окна, смотрел на нас и, кажется, до сих пор не верил.
– О чем думаешь? – спросила я.
Он повернулся ко мне. Улыбнулся. Так, как улыбаются только мужчины, которым только что мир выдали заново.
– О том, что ты самая сильная женщина, которую я знаю.
Я прикрыла глаза.
– Нет. Просто любимая.
– Это и есть сила, – сказал он тихо.
И, наверное, впервые в жизни я поверила, что любовь правда может делать сильнее.
–
Глава 41
Мы назвали сына Романом. Победил не Макс, не я и не список из двадцати имен, который мы составляли весь третий триместр. Просто однажды я посмотрела на это крошечное, серьезное лицо с нахмуренными бровями и поняла: он Рома. Никаких вариантов. Макс сначала долго делал вид, что сомневается.
– Может, все-таки Лев? – спрашивал он, меняя подгузник.
– Нет.
– Марк?
– Нет.
– Император Максим Первый Младший?
– Я подам на развод.
– Все, молчу.
И молчал он ровно до той секунды, когда Рома впервые очень по-взрослому нахмурился во сне. Тогда Макс уставился на него, потом на меня и сказал: «Ладно. Он правда Роман. Невыносимый еще до месяца».
Первые недели после родов оказались не розовым облаком, а полноценной проверкой на прочность. Сын не орал круглосуточно, слава богу, но и не был тем легендарным «идеальным младенцем», который только ест и спит. Он требовал рук. Тела. Тепла. Сердцебиения рядом. И, как ни странно, больше всего его успокаивал Макс. Только стоит сыну попасть к нему на грудь – все. Дыхание выравнивается, кулачки разжимаются, лицо разглаживается.
– Он тебя любит больше, – ворчала я в три ночи, когда Рома в очередной раз не желал спать без папиного плеча.
– Конечно. Я красивее.
– Убью.
– У тебя сил нет.
– Найду.
Макс тихо смеялся и снова брал сына на руки. И в эти моменты я смотрела на него – сонного, босого, с ребенком на груди, с распахнутой футболкой и абсолютно счастливыми глазами – и понимала: я бы заново прошла весь ад, лишь бы оказаться здесь. Даже прошлое. Даже Матвея. Потому что без того обрушения, возможно, я бы никогда не пришла к этой простой, ясной жизни, где мужчина ночью качает вашего сына и целует тебя в висок, проходя мимо.
Иногда, конечно, меня накрывало. Гормоны после родов – отдельный филиал преисподней. Я могла расплакаться от того, что у сына крошечные ногти. От того, что Макс купил не тот крем. От рекламы подгузников. От собственных волос на расческе. От усталости. От счастья. От всего. Однажды ночью я сидела на краю кровати, кормила Рому и тихо плакала. Без причины. Просто от перегруза. Макс проснулся, увидел меня и сел рядом.
– Что?
– Не знаю, – прошептала я. – Мне кажется, я плохая мать.
Он даже не удивился. Только очень мягко спросил:
– Почему?
– Потому что устала. Потому что иногда хочу, чтобы он замолчал. Потому что мне страшно. Потому что я все время боюсь сделать что-то не так.
Макс осторожно забрал спящего Рому, уложил в люльку и вернулся ко мне.
– Иди сюда.
Я уткнулась ему в плечо.
– Ты не плохая мать. Ты просто живая. И очень уставшая.
– А если я что-то испорчу?
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.
– Тогда мы испортим это вместе и вместе исправим. У нас нет задачи быть идеальными, Лера. Нам надо быть рядом.
Я кивнула, шмыгая носом. И снова, снова, снова – в самые слабые мои минуты он умудрялся не спасать меня сверху, а становиться рядом. Ровно рядом. Это было главным.
Когда Роме исполнился месяц, мы устроили маленький домашний ужин. Только свои: Ася с букетом и истерикой умиления, Полина с серебряной ложкой «на зуб», моя мама, которая смотрела на внука так, будто вообще не понимает, как ей выдали такой подарок. Вечером, когда все ушли, я стояла на кухне, собирала чашки и чувствовала странную, тихую наполненность. Сын спал. В доме пахло цветами, выпечкой и чем-то молочным, новым. Макс подошел сзади, обнял за талию и прижался губами к затылку.
– Ты счастлива? – спросил.
Я закрыла глаза. Слушала, как в детской дышит наш сын. Чувствовала его руки. Запах дома. Тишину, в которой нет угрозы.
– Да, – сказала я. – Очень.
И это слово больше не пугало. Потому что теперь счастье не казалось чем-то, что у меня обязательно отберут. Оно просто стало жизнью.
–
Глава 42
Матвей написал, когда Роме было два месяца. Не мне. Максу. И это само по себе было настолько неожиданно, что я сначала даже не поверила. Мы сидели на кухне. Я ела творог с ягодами, Рома сопел в шезлонге, Макс разбирал какие-то письма на ноутбуке. В какой-то момент он замер, взгляд чуть потяжелел, но лицо осталось спокойным. Я сразу это заметила.
– Что?
Он развернул ко мне экран. Там было письмо с официальной почты. От Матвея. Тема: «Личное. Только Максу Раеву» Я криво усмехнулась.
– Даже фамилию твою подчеркнуто не перепутал. Вежливый.
– Читать будешь?
– Конечно.
Макс открыл письмо. Текст был короткий.
> «Я не претендую на разговор с Лерой и не собираюсь вмешиваться в вашу жизнь. Пишу только потому, что должен это сделать хотя бы раз правильно. Береги ее. Она умеет казаться сильнее, чем есть, и молчит до последнего, когда ей больно. Если она плачет ночью – не задавай сразу вопросов, просто сядь рядом. Потом скажет сама. Кофе любит крепкий, но в стрессе у нее от него начинает дрожать рука. Следи. Холодные ноги – всегда. Даже в июле. И еще: она очень боится быть в тягость. Поэтому если отдаляешься – объясняй почему, а не надейся, что она поймет. Она не спросит. Просто начнет исчезать первой. Это все. Я правда желаю вам счастья. М.В.»
Я дочитала до конца и долго сидела молча. Не плакала. Не дрожала. Только сердце сжималось какой-то странной, взрослой, тихой болью. Вот так, оказывается, и заканчиваются большие несчастные любви. Не криком. Не местью. Не красивым финалом на мосту. А письмом, в котором человек передает тебя дальше – как нечто ценное, что сам не сумел сохранить.
– Что думаешь? – спросил Макс.
Я провела пальцами по краю стола.
– Думаю, он впервые сделал что-то действительно из любви. Не для себя.
Макс кивнул.
– Ответишь?
Я покачала головой.
– Нет.
– Почему?
Я посмотрела на Рому. На его маленькую руку, торчащую из пледа. На солнечный квадрат на полу. На Макса рядом. И поняла.
– Потому что это не письмо, на которое нужен ответ. Это прощание. Последнее.
Макс прикрыл ноутбук. Подошел ко мне. Поцеловал в висок.
– Тогда пусть так и останется.
Я прижалась щекой к его животу.
– Мне его жаль.
– Я знаю.
– Это не значит, что я хочу назад.
– Я знаю и это.
Я улыбнулась.
– Ты слишком многое знаешь.
– Работа такая.
– Какая?
– Любить тебя.
Господи. Ну вот как после такого жить спокойно? Я рассмеялась, уткнувшись лицом в его футболку. А потом, совершенно неожиданно для себя, почувствовала не боль, а благодарность. Не за предательство. Нет. За то, что даже оно однажды закончилось. Потому что ничто не длится вечно, если ты выбираешь не оставаться там, где тебе плохо. Даже самая сильная любовь. Даже самый большой крах. Даже память, которая когда-то казалась вечной.
–
