Текст книги "Развод. Две жены, одна правда (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 4

После того как Матвей ушел, квартира перестала быть домом окончательно. Это произошло не в одну секунду. Не драматично. Без красивых финальных аккордов. Просто воздух поменялся. Все осталось прежним: диван в гостиной, бежевые шторы, моя чашка с отколотой ручкой, его рубашка на спинке стула, запах кофе в банке, баночка с корицей у плиты. Но во всем этом больше не было опоры. Только декорации. Только чужая жизнь, которую я по ошибке считала своей.

Я не ревела больше. Не металась. Не била посуду. Во мне включился какой-то пугающий, почти хирургический режим. Холодный. Четкий. Безжалостный. Я достала чемодан. Тот самый, темно-синий, с которым мы летали в Рим в прошлом октябре. Тогда мне казалось, что я никогда в жизни не была такой счастливой. Мы ели пасту в крошечном ресторане на Трастевере, Матвей пил вино и смотрел на меня так, что мне хотелось расплакаться от любви прямо в тарелку. В последнюю ночь мы почти не спали. Он шептал мне в шею, что когда-нибудь покажет нашему ребенку этот город. Нашему ребенку.

Я дернула молнию чемодана резче, чем нужно. Ткань внутри все помнила. Я – нет. Я больше ничего не хотела помнить. Сначала я просто собирала документы. Паспорт. Свидетельство о браке. Полис. Банковские карты. Немного наличных из шкатулки в комоде. Потом – белье, джинсы, свитеры, пару платьев, косметичку, зарядки, ноутбук. Я не думала, куда поеду. Знала только одно: здесь оставаться нельзя. Не потому, что Матвей придет. А потому что я задохнусь в этом воздухе раньше.

Телефон валялся на кухонном столе. Беззвучный. Экран загорался снова и снова. Матвей. Матвей. Матвей. На шестом звонке я просто выключила телефон. Тишина после этого стала плотной, почти физической. И очень правильной. Я сидела на полу у раскрытого шкафа, складывала футболки и вдруг замерла, уткнувшись лбом в колено. А если это ошибка? А если я сейчас уеду, а потом… Потом – что? Он раскается? Поймет? Выберет меня? Сотрет полгода лжи ластиком?

Я подняла голову и увидела на верхней полке его часы. Подарок отца на тридцатилетие. Матвей редко их носил, берег. И меня ударило простой, грубой правдой: ошибка – это оступиться один раз. А он полгода просыпался, ехал к ней, спал с ней, возвращался ко мне и каждый день заново выбирал ложь. Это не ошибка. Это образ жизни.

В этот момент зазвонил домофон. Я замерла. Потом второй раз. На третий я подошла к трубке.

– Да?

– Лерочка, это я, – услышала я голос свекрови и прикрыла глаза. – Открой, пожалуйста.

Вот только этого мне не хватало. Галина Андреевна была женщиной из тех, кого нельзя не уважать и невозможно по-настоящему полюбить. Сдержанная, идеально собранная, с прямой спиной и тем взглядом, которым можно было выправить осанку у половины города. Она никогда не кричала. Никогда не давила напрямую. Она просто умела смотреть так, что человеку самому становилось стыдно за любой эмоциональный жест. У нее был талант приходить именно тогда, когда я меньше всего хотела кого-либо видеть. Но я открыла.

Когда дверь распахнулась, она стояла на пороге в сером пальто, безупречно уложенная, с тонким платком на шее. В руках – бумажный пакет из кондитерской. Конечно. Она всегда приходила с чем-то правильным. Пирогом, лекарством, полезным контактом врача, списком юристов или советом, который никто не просил.

– Здравствуй, Лера.

Я молча отступила в сторону. Она вошла, разулась, посмотрела на чемодан у шкафа и на секунду поджала губы.

– Значит, это правда, – произнесла спокойно.

– А вы, выходит, уже знаете.

– Матвей позвонил мне.

Я коротко усмехнулась.

– Разумеется.

Галина Андреевна сняла перчатки, положила пакет на стол и повернулась ко мне.

– Я не пришла его оправдывать.

– Правда?

– Да.

– А что тогда? Сказать мне, что мужчины слабы? Что нужно быть мудрее? Что брак – это работа?

В ее взгляде что-то дрогнуло. Почти незаметно. Но я уловила.

– Нет. Я пришла сказать, что уезжать сгоряча – плохая идея.

Я рассмеялась. Не громко. Безумно устало.

– Вот теперь узнаю вас.

– Лера…

– Нет, Галина Андреевна. Давайте без тонких психологических маневров. Ваш сын живет на две жизни полгода. И вы правда думаете, что я сейчас должна сесть, попить с вами чай и обсудить, как не принимать поспешных решений?

– Я думаю, тебе нужно время, чтобы прийти в себя.

– Не в этой квартире.

Она оглядела спальню, будто тоже вдруг увидела этот дом другими глазами.

– Он сказал, что любит тебя.

– Он и ей, вероятно, что-то говорит. Голос-то один, язык тоже.

– Матвей не дурак.

– Это спорное утверждение.

На секунду у нее даже уголок губ дернулся, словно она хотела улыбнуться. Но тут же взяла себя в руки.

– Он совершил чудовищную вещь, Лера. Я не собираюсь делать вид, что это пустяк.

– И все равно пришли за него просить.

– Я пришла за тебя.

Я резко подняла голову.

– За меня?

– Да. Потому что сейчас ты не в том состоянии, чтобы принимать решения на руинах. А потом пожалеешь.

Я подошла ближе, почти вплотную.

– Скажите честно. Вы бы простили?

Галина Андреевна выдержала мой взгляд. Долго. Очень долго. Потом тихо ответила:

– Нет.

Воздух в комнате как будто качнулся. Я не ожидала. Вообще. Но я бы не делала следующий шаг в состоянии аффекта, – добавила она. – Вы сильнее меня. – Нет, Лера. Просто старше.

Я вдруг страшно устала. Так, будто последние сутки прожила не я, а кто-то другой, а мне досталось расплачиваться телом. Села на край кровати. Галина Андреевна опустилась в кресло напротив.

– Ты куда собираешься? – спросила она.

– Не знаю.

– Родители?

Я поморщилась.

– Нет.

– Подруга?

– Может быть.

Она кивнула, как будто отмечала варианты про себя.

– Деньги у тебя есть?

Мне стало почти смешно.

– Удивительно прагматичный вопрос для такой минуты.

– Самый правильный. Когда боль проходит, начинается быт. И вот он беспощаднее любой драмы.

Она была права. И это бесило меня еще больше.

– У меня есть свои накопления.

– Хорошо. Если понадобится помощь – скажи.

– С какой стати?

– С той, что ты моя семья, независимо от того, какой идиот мой сын.

Я замерла. В горле резко встал ком. Семья. Это слово в последние сутки звучало так грязно и фальшиво из уст Матвея, что я уже почти отвыкла воспринимать его всерьез. А тут – не смогла.

– Не надо делать из меня жертву, – тихо сказала я. – Я этого не вынесу.

– Я и не делаю. Я просто не хочу, чтобы ты осталась одна.

Господи. Вот только жалости мне и не хватало. Я отвернулась и потерла лоб.

– Я не останусь одна.

– Хорошо.

– И я не вернусь к нему только потому, что он ваш сын.

– Я и не прошу.

– Тогда зачем вы здесь?

Галина Андреевна некоторое время молчала. А потом сказала:

– Потому что я знаю своего сына лучше, чем ты думаешь. И если он что-то решил, он будет добиваться этого до конца. Даже если сам все разрушил.

Я вскинула на нее глаза.

– Это угроза?

– Предупреждение.

– Он что, считает, что может все исправить?

– Да.

Я коротко выдохнула. Конечно. Матвей вообще был из тех мужчин, которые уверены: любой кризис можно купить, уговорить, переждать, залюбить, перекрыть деньгами или красивыми словами. Он искренне не понимал реальности, в которой женщина может не вернуться. Не сдаться. Не простить.

– Тогда передайте своему сыну, – сказала я очень спокойно, – что в этот раз он опоздал.

Галина Андреевна медленно поднялась.

– Я ничего передавать не буду. Скажешь ему сама, если захочешь.

Она взяла свои перчатки, поправила платок, пошла к двери и вдруг остановилась.

– Лера.

– Да?

– Не позволяй ему сделать из своей вины твою ответственность.

Сказала и ушла. А я стояла посреди прихожей и впервые за сутки снова заплакала. Потому что даже его мать поняла, что он сделал. А я, дура, все еще где-то глубоко внутри продолжала любить.

–

Глава 5

К Асе я приехала ближе к вечеру. Из всех людей на свете только она умела смотреть на меня так, что мне не хотелось оправдываться. Не надо было быть сильной, красивой, умной, «выдержанной». У Аси вообще был дар – принимать человеческий развал без попытки немедленно его склеить. Мы дружили с первого курса. Точнее, сначала мы друг друга терпеть не могли. Она считала меня слишком правильной. Я ее – слишком громкой. Потом нас поселили в одну комнату на выездной учебной практике, ночью обрушился шторм, у меня была паническая атака, а она, ни слова не говоря, села рядом на пол и до рассвета держала меня за руку. С тех пор как-то и пошло.

Ася жила одна в маленькой съемной двушке на Соколе, работала продюсером в рекламном агентстве, ела все подряд и выглядела так, будто ее личный стилист – усталость, талант и генетика. Когда она открыла дверь, я увидела, как ее лицо меняется буквально за секунду.

– Лера…

Я ничего не сказала. Просто шагнула внутрь и уткнулась лбом ей в плечо. И только тогда поняла, как сильно держалась весь день. Ася молча захлопнула дверь и обняла меня обеими руками.

– Так, – сказала тихо, гладя по спине. – Кто умер?

Я хрипло рассмеялась в ее свитер.

– Я.

– Поняла, – кивнула она. – Тогда сначала чай, потом убийство, потом детали.

Это была Ася. Именно за это я ее и любила. Через десять минут я сидела у нее на кухне в шерстяных носках, которые она сунула мне в руки со словами «ты ледяная», и смотрела, как она наливает чай в огромную кружку с надписью drama queen.

– Символично, – пробормотала я.

– Не выебывайся. Пей.

Я взяла кружку обеими руками. Запах мяты и бергамота почему-то едва не добил. Слишком мирный. Слишком обычный.

– Ну? – спросила Ася, садясь напротив. – Только не говори, что твой золотой мальчик все-таки оказался козлом. Я буду злорадствовать так, что ты обидишься.

Я посмотрела на нее.

– Он мне изменял полгода.

Ася моргнула. Один раз. Медленно. Потом очень спокойно спросила:

– Ты уверена?

– Да.

– Застукала?

– Да.

– Прямо вот… вживую?

– Почти. Она открыла мне дверь его квартиры.

– Его какой квартиры?

Я закрыла глаза.

– Вот именно.

Ася откинулась на спинку стула и тихо присвистнула.

– Ничего себе.

– Да.

– Так. Подожди. Дай по порядку. У твоего мужа есть квартира, о которой ты не знала. В ней живет женщина. И эта женщина открыла дверь тебе.

– Да.

– И он вышел из глубины этой квартиры весь такой «Лера, это не то, что ты думаешь»?

– Практически дословно.

– Господи, какие же они шаблонные.

Я кивнула и сделала глоток чая. Тепло пошло по телу, но не успокаивало. Меня вообще уже, кажется, ничто не могло успокоить.

– Как зовут? – спросила Ася.

– Его?

– Ее. Его я и так знаю. К сожалению.

– Алина.

– Красивая?

Я пожала плечами.

– Да.

– Вот сука.

– Ася.

– Что «Ася»? Даже если она не знала про тебя, я все равно имею право назвать ее сукой. Мне станет легче.

– Она знала.

– Тогда тем более сука.

Я чуть прикрыла глаза.

– Самое мерзкое, что она была спокойная.

– Это потому что она думала, что главная.

– Наверное.

– А ты – жена.

Я чуть горько усмехнулась.

– Формально, да.

Ася резко подалась вперед.

– Так. Нет. Даже не думай так говорить. Ты не будешь сейчас обесценивать себя из-за поступка этого мудака. Слышишь? Не смей.

У меня задрожали губы.

– Я не понимаю, как жить дальше.

– Для начала – не с ним.

– Это понятно.

– Уже хорошо. Значит, мозг на месте.

Я провела пальцем по краю кружки.

– Он пришел утром. Просил поговорить. Сказал, что любит меня. Что ее – нет.

Ася закатила глаза так выразительно, что я бы улыбнулась, если бы могла.

– Обожаю этот жанр. «Тебя люблю, ее ебу». Великолепная мужская классика.

Я хрипло фыркнула.

– Не смешно.

– А я и не смешу. Я фиксирую культурный пласт.

Я уставилась в стол.

– Ась.

– М?

– А вдруг это я виновата?

Она даже не изменилась в лице. Просто очень спокойно взяла со стола чайную ложку и постучала ею по своей кружке.

– Так. Стоп. Еще раз скажешь эту херню – я тебя ударю.

– Я серьезно.

– А я нет? Лера, смотри на меня.

Я подняла глаза.

– Мужик полгода врет, живет на две семьи, трахает любовницу и приходит домой к жене с лицом порядочного человека. Где здесь, блядь, твоя вина? В чем? В том, что ты ему доверяла? В том, что любила? В том, что была нормальной?

Слезы подступили мгновенно.

– Я не знаю.

– Зато я знаю. Ни в чем.

Я кусала губы и все равно не могла остановить этот внутренний червяк. Он уже залез глубоко. Уже шептал: если бы ты была ярче, сексуальнее, интереснее, если бы не расслабилась в браке, если бы…

– Он говорил, что я его дом, – выдохнула я.

Ася вдруг встала, подошла ко мне, опустилась на корточки и взяла мое лицо в ладони.

– Слушай меня внимательно. Ты не дом для мужчины, который ходит ночевать на сторону. Ты вообще ему слишком много чего дала. Вот и все.

Я разрыдалась. По-настоящему. С хрипами. С нелепыми судорожными вдохами. Как маленькая. Ася крепко прижала меня к себе.

– Поплачь, – шептала она. – Давай. Все. Не держи. Пусть выходит.

– Мне так больно, Ась, – выдавила я. – Так больно. Как будто меня… вынули и выбросили.

– Я знаю.

– Я его люблю.

– И это тоже знаю.

– И ненавижу.

– И это нормально.

Я всхлипывала, цепляясь пальцами за ее футболку, а она гладила меня по волосам и молчала. И в этом молчании было больше поддержки, чем в любых умных словах. Когда истерика чуть отпустила, я села обратно, вытерла лицо бумажным полотенцем и спросила:

– Можно я у тебя поживу пару дней?

Ася посмотрела на меня так, будто я предложила снять у нее угол за деньги.

– Ты сейчас серьезно?

– Ну да.

– Лера, если нужно, я сама уеду на кухню жить. Ты можешь быть здесь сколько угодно.

– Спасибо.

– Не благодари. Лучше скажи – он знает, что ты здесь?

Я покачала головой.

– Нет.

– И не узнает.

Я дернула бровью.

– Ты уверена?

– Милая, – сказала Ася очень ласково, – я в свое время прятала от бывшего собаку, с которой он хотел фоткаться в соцсетях после расставания. Ты думаешь, я не спрячу от мудака лучшую подругу?

Я все-таки рассмеялась. Сквозь остатки слез.

– Ты ненормальная.

– Да. И сегодня это твое главное везение.

Мы еще долго сидели на кухне. Она подогрела мне суп, заставила поесть, потом принесла плед, и мы переместились на диван. Я рассказала все. Про квартиру. Про женщину. Про его утренний визит. Про свекровь. Про то, как унизительно все это звучало даже в пересказе. Ася слушала, иногда материлась, иногда задавала вопросы, иногда молчала так зло, что мне становилось легче уже от одного вида ее лица.

– И что ты собираешься делать? – спросила она, когда я наконец замолчала.

Я уставилась в темное окно.

– Не знаю.

– Развод?

Слово ударило в грудь. Развод. Как будто не я его только что сама произносила утром. Как будто это не моя жизнь.

– Наверное.

– Наверное – плохое слово.

– Я пока не могу сказать «да» так, чтобы не рассыпаться.

– Это честно, – кивнула Ася.

Она помолчала, а потом добавила:

– Но возвращаться к нему ты не можешь.

Я тоже помолчала.

– Знаю.

И это было самое страшное. Потому что одна часть меня все еще билась, как птица о стекло. Все еще хотела, чтобы он пришел, упал на колени, сказал что-то такое, после чего мир собрался бы заново. Но другая часть – новая, голая, окровавленная, но живая – уже понимала: прежнего мира нет. И не будет.

–

Глава 6

На второй день Матвей нашел меня. Не физически. Пока нет. Но способ напомнить о себе выбрал точно в своем стиле – дорогой, эффектный, выверенный до мелочей. Утром в дверь Аси позвонили. Она как раз варила кофе, а я сидела на подоконнике в ее старой футболке и пыталась почувствовать хоть что-то, кроме тупой ноющей пустоты под ребрами.

– Ты кого-то ждешь? – спросила я.

– Нет.

Она пошла открывать, и через секунду я услышала ее голос. Очень ровный. Очень неприятный.

– О, как мило.

Я встала и вышла в прихожую. На пороге стоял курьер с огромным букетом белых пионов. Моих любимых. Сердце ударило где-то в горле и тут же сжалось. Потому что, конечно, он помнил. Конечно, знал. Конечно, бил именно туда.

– Лере Власовой, – прочитал курьер с экрана телефона.

– Не примет, – ответила Ася раньше, чем я успела открыть рот.

– Я сам решу, – тихо сказала я.

Она бросила на меня быстрый взгляд, полный раздраженной тревоги, но отступила. Я взяла букет. Он был тяжелый. Холодный. И пах так, что на секунду перед глазами всплыло прошлое лето: мы с Матвеем на даче у его знакомых, я с мокрыми волосами, босиком, в его рубашке, а на веранде в стеклянном кувшине – белые пионы, и он смотрит на меня так, словно я единственная женщина на свете. Я резко вернулась в реальность.

– Тут еще записка, – протянул курьер маленький конверт.

Я взяла его тоже. Закрыла дверь. И пошла с этим букетом на кухню, будто несла доказательство преступления. Ася молча наблюдала.

– Не открывай, – сказала наконец.

Я покрутила конверт в руках. Плотная белая бумага. Его почерк. Четкий. Мужской. С небольшим наклоном влево. Господи, я узнала бы этот почерк из тысячи.

– Если не открою, буду думать, что там, – ответила я.

– А если откроешь – будешь думать еще больше.

– Верно.

Я все же разорвала конверт. Внутри лежала маленькая карточка.

> «Я совершил самое страшное, что мог. Но это не отменяет того, что ты – любовь всей моей жизни. Пожалуйста, позволь мне поговорить с тобой. М.»

Я молча перечитала трижды. А потом так же молча сложила карточку пополам, еще раз пополам и бросила на стол.

– Ну? – спросила Ася.

– Он мудак с хорошим литературным редактором в голове.

– Это да.

Я смотрела на цветы и чувствовала, как внутри опять поднимается это мерзкое раздвоение. Одна часть меня хотела вышвырнуть букет в мусоропровод. Вторая – обнять его, уткнуться лицом в лепестки и разрыдаться. Потому что любовь, к сожалению, не умирает вместе с разоблачением. Ее вообще хрен убьешь быстро. Она, сука, живучая.

– Выкинуть? – сухо предложила Ася.

Я покачала головой.

– Нет.

– Оставишь?

– Нет. Отдам соседке снизу. У нее юбилей сегодня, кажется.

Ася вскинула брови.

– Неплохо.

– Я учусь.

И это была правда. Я училась дышать в новой реальности. Не быть той женщиной, которая готова хватать подачки любви с ладони мужчины только потому, что привыкла к его голосу, рукам и запаху. Я отнесла цветы соседке – милая пенсионерка Марина Петровна пришла в восторг и заохала так искренне, что на секунду мне даже стало легче. Как будто я не просто избавилась от букета, а вернула себе кусочек достоинства.

Когда вернулась, Ася протянула мне кофе.

– Теперь рассказывай честно, – сказала она. – Ты все еще хочешь, чтобы он пришел?

Я села напротив и долго смотрела в темную поверхность напитка.

– Да.

А потом добавила:

– Но не хочу, чтобы он меня снова сломал.

Ася кивнула.

– Вот. Это уже что-то.

Мы обе замолчали. Телефон, который я накануне снова включила, лежал на столе экраном вниз. Я вставила новую симку, но старый номер пока не отключала – по глупости, наверное. Или по трусости. Часть меня все еще ждала. Даже после всего. И, конечно, он позвонил. Вибрация по столу прошлась как нервный импульс. Я замерла. Имя на экране светилось почти издевательски. Матвей.

Ася молча смотрела на меня.

– Не бери, – сказала.

– Знаю.

Но я взяла. Потому что, видимо, мне все еще недостаточно было боли.

– Да.

На том конце провода сначала было молчание. Слишком долгое для нормального приветствия. Он, наверное, просто слушал, дышу ли я в трубку. Реальная ли.

– Лера, – сказал он тихо. – Спасибо, что ответила.

– У тебя тридцать секунд.

– Не клади трубку.

– Уже двадцать семь.

Он выдохнул. Я прямо увидела это – привычным жестом проводит рукой по лицу, хмурится, старается говорить спокойно.

– Я не знаю, как исправить то, что сделал.

– А надо было думать до.

– Я знаю.

– Тогда зачем звонишь?

– Потому что ты исчезла.

– Я не исчезла. Я ушла.

– Для меня это одно и то же.

Я невесело усмехнулась.

– Придется учиться различать.

Он замолчал на пару секунд.

– Где ты?

– Нет.

– Лера…

– Нет, Матвей.

– Я волнуюсь.

– Поздно.

– Это не поздно.

– Именно поздно. Очень поздно. На полгода поздно.

В трубке снова повисло молчание. Потом он заговорил неожиданно жестко:

– Я не отпущу тебя вот так.

Ася вскинула голову. Видимо, даже по моему лицу поняла, что тон сменился. А я вдруг абсолютно успокоилась. Ледяная вода внутри.

– Слушай внимательно, – сказала я. – Ты не в той позиции, чтобы что-то «не отпускать». У тебя нет на это права.

– Ты моя жена.

– Было время подумать об этом до того, как у тебя появилась любовница.

– Я не отказываюсь от тебя.

Я закрыла глаза. Господи, какой же он был до ужаса уверенный в себе. Будто моя жизнь – договор, который он может приостановить, но не расторгнуть без своего согласия.

– А я отказываюсь от тебя, Матвей.

В трубке стало очень тихо. Даже дыхания его не слышно. Я поняла, что впервые произнесла это вслух. И у самой внутри будто что-то глухо обрушилось. Он заговорил медленно. Почти шепотом.

– Не говори того, о чем пожалеешь.

– Ты опять все перепутал. Это не я тут должна жалеть.

– Я приеду.

– Нет.

– Да.

– Я вызову полицию.

– Не вызовешь.

Я открыла глаза и посмотрела в окно. На серое небо. На крыши. На чью-то кошку на подоконнике напротив.

– Еще раз попробуешь говорить со мной так, будто я твоя собственность, и я сделаю все, чтобы ты больше никогда в жизни меня не увидел. Ты меня понял?

Он тяжело дышал.

– Я люблю тебя.

Вот так просто. Прямо в трубку. После чужой постели. После чужой женщины. После полугода лжи. Как будто это все еще могло что-то значить.

– А я тебя больше не уважаю, – ответила я.

И отключилась. Руки дрожали. Сильно. Почти неприлично. Ася молча встала, достала из холодильника воду и поставила передо мной стакан.

– Ты как?

– Не знаю.

– Но звучала охуенно.

Я хрипло рассмеялась и выпила полстакана залпом.

– Мне страшно, Ась.

– Конечно, страшно. Он ломает привычный мир.

– Нет. Не только поэтому. Мне страшно, что я сорвусь.

Она села рядом.

– В каком смысле?

– В прямом. Что он приедет, обнимет меня, скажет все то, что умеет говорить… и я поплыву. Потому что я его люблю. Потому что мне больно. Потому что мне хочется, чтобы это все оказалось не таким грязным, как есть.

Ася долго молчала. Потом сказала:

– Тогда тебе нужно не быть одной, пока это не отпустит.

Я кивнула.

– И не встречаться с ним.

– Да.

– Вообще.

– Да.

– И не читать его сообщения.

Я горько улыбнулась.

– Тут сложнее.

– Значит, я заберу у тебя телефон.

– Ты тиран.

– Зато полезный.

Я снова рассмеялась. А потом вдруг поняла, что впервые за эти дни мне стало чуть-чуть легче. Не лучше. Не свободнее. Не менее больно. Но легче. Потому что кто-то рядом видел правду целиком – и все равно был на моей стороне.

–