Текст книги "Ухожу к бывшей жене (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Глава 21
Глава 21
Глава 21
Счастье, как ни странно, не отменяет бытовуху. Вот это очень обидное знание взрослой женщины. Ты можешь вечером целоваться в машине с мужчиной, от которого у тебя колени ведут себя как нетрезвые, а утром всё равно будешь стоять у раковины и оттирать кастрюлю, в которой подгорела гречка, пока собака пытается сожрать детский пенал.
Жизнь не говорит:
– О, прости, у тебя любовь, давай мы пока уберём коммуналку, завтраки и утреннюю истерику подростка.
Нет. Жизнь, наоборот, как будто проверяет: ну что, красавица, выдержишь ли ты настоящие чувства между кружками, сменкой и школьным проектом из желудей?
Я выдерживала. Пока. И даже с каким-то новым, не до конца понятным себе удовольствием.
Мне нравилось просыпаться и видеть от Максима короткое: «Доброе утро. Как твои?» Не «как ты» даже. А именно – твои. Как будто он понимал: я давно уже не одна единица измерения. Я – это сразу дети, собака, график, заботы и всё то большое, шумное, живое, что идёт со мной комплектом.
От этого внутри делалось как-то очень спокойно. Но именно в такие моменты жизнь обычно хрустит пальцами и решает: ну-ну.
В тот день я задержалась на работе. Снова. Поставщики, дебильный отчёт, начальник с лицом человека, которому мешает существовать любой чужой обеденный перерыв – всё как обычно. К шести вечера у меня уже звенело в висках, а в сумке лежал телефон с двумя пропущенными от Егора и одним сообщением от Вики:
«Если ты задержишься ещё на полчаса, мы сожрём всё без тебя и, возможно, соседей»
Я уже улыбнулась, представляя это семейное людоедство в исполнении дочери, когда следом прилетело второе сообщение:
«И ещё. У нас тут ситуация»
Сердце у меня сразу сделало то самое нехорошее движение, после которого женщинам полагается валерьянка, а не рабочие совещания. Я набрала её сразу.
– Что случилось?
– Ты только спокойно, – сказала Вика тоном человека, который сам уже прошёл стадию спокойствия и теперь просто наблюдает за чужим падением.
– Вика.
– К нам пришёл папа.
В груди у меня стало пусто. Прямо сразу. Как будто кто-то резко вытащил воздух.
– Зачем?
– Сказал, что хочет увидеть Егора. Что это срочно. Что он уже внизу. А Егор услышал и теперь мечется, как кот перед ветеринаром.
Я закрыла глаза. Господи. Ну почему. Почему мужчины всегда так любят срочность именно тогда, когда им надо, а не когда тебя это не ломает?
– Он зашёл в квартиру? – спросила я.
– Нет. Я его не пустила.
Вот ведь. Мой прекрасный, язвительный, страшный ребёнок.
– Умница, – выдохнула я. – Скажи Егору, что я еду. И пусть никто никому не открывает.
– Уже сказала. Но он плачет.
Ну вот. Сразу. Я схватила сумку, пальто, шапку, что-то крикнула в сторону кабинета, не разбирая слов, и уже через пять минут неслась к машине, как женщина, у которой дома не просто ситуация, а мужчина с прошлым и ребёнок с сердцем.
Максим позвонил сам. Я, видимо, случайно нажала на его контакт, пока вытаскивала телефон.
– Алина? Всё нормально?
Я на секунду прикрыла глаза. Его голос сейчас подействовал как горячая ладонь на затылок в панике.
– Нет, – честно сказала я. – Не очень. Артём пришёл к детям. Я еду домой.
– Адрес.
– Что?
– Адрес вашей квартиры. Я тоже еду.
Я уже открыла рот, чтобы сказать «не надо», потому что взрослые женщины, как известно, сначала падают в обморок от счастья, а потом всё равно пытаются справиться сами. Но в следующий момент представила:
Егора в истерике,
Вику с перекошенным лицом у двери,
Артёма со своей очередной «срочной» необходимостью поговорить.
И просто продиктовала адрес.
– Десять минут, – сказал Максим и отключился.
Я доехала быстрее. Кажется. Хотя на самом деле, наверное, медленнее, чем билась внутри каждая клетка.
Во дворе уже горел свет. Снег под фонарями был жёлтый, мягкий, и на этом уютном фоне чёрная фигура у подъезда смотрелась особенно неправильно.
Артём.
Он стоял с поднятым воротником, сутулый, напряжённый, и когда увидел мою машину, резко выпрямился.
Я вылетела из салона так быстро, что даже дверцу хлопнула сильнее, чем собиралась.
– Что ты тут делаешь?
– Мне нужно поговорить с Егором.
– С какой радости?
– Я его отец.
– Вспомнил.
Он шагнул ко мне.
– Не начинай.
– Нет, ты послушай. Ты приходишь к моим детям, доводишь моего сына до слёз, стоишь под дверью, как призрак испорченной совести, и хочешь, чтобы я не начинала?
Он сжал челюсти.
– Я не доводил его до слёз.
– А кто довёл? Пушкин⁈
– Я просто хотел его увидеть.
– Зачем? Чтобы что? Пообещать прийти и опять не прийти? Сказать, как сильно любишь, и снова исчезнуть, когда станет неудобно? Что именно тебе захотелось сегодня от ребёнка?
На секунду мне даже показалось, что он сейчас ударит в ответ. Не рукой – словами. Чем-то таким, от чего потом кровоточат неделями. Но вместо этого он выдохнул:
– Нелли в больнице.
Я застыла.
– Что?
– Её увезли сегодня днём. Угроза. Я… я не знал, куда деть Пашку, он у матери. А потом подумал, что должен увидеть сына и дочь.
Весь мой гнев не исчез. Нет. Но на секунду как будто дал сбой. Потому что за этими словами всё-таки стоял не только мужской эгоизм, но и беда. Настоящая. Живая. Больничная.
И именно в этот момент с другой стороны двора вошёл Максим. Я увидела его первым. Высокий, в чёрной куртке, быстрый, собранный – не как герой, нет. Как мужчина, которому сказали: тревога, и он приехал.
Артём обернулся тоже. И снова я ощутила это – как пространство между ними сразу становится жёстче, плотнее. Только сейчас мне было уже всё равно на их мужское напряжение. Потому что я думала о другом. О Нелли. О ребёнке. О том, что даже если Артём – мерзавец, это не значит, что я хочу им зла. Боже, какая же я всё-таки идиотски живая.
– Что с ней? – спросила я уже тише.
Артём провёл рукой по лицу.
– Пока не знаю. Жду звонка. Я… просто не выдержал и приехал. Хотел увидеть Егора.
Максим остановился рядом со мной. Не вмешивался. Но его присутствие было как стена за спиной – не давящая, а просто надёжная. И я вдруг поняла, что сейчас мне надо принимать решение не как брошенной женщине, не как обиженной любовнице, а как матери. Это всегда хуже. Потому что матери вынуждены быть лучше, чем им хочется.
– Подожди здесь, – сказала я. – Я спрошу Егора. Если он захочет – выйдет. Но только на пять минут. И без дешёвого цирка.
– Спасибо.
Я молча развернулась и пошла к подъезду. Максим двинулся следом. У самой двери тихо спросил:
– Всё в порядке?
Я посмотрела на него.
– Нет. Но, кажется, я сейчас должна быть человеком, а не только женщиной.
Он кивнул.
– Тогда я рядом.
Вот и всё. Всего три слова. Но от них у меня в груди вдруг что-то болезненно и благодарно дрогнуло. Потому что рядом со мной был мужчина, который не требовал, чтобы я выбирала между любовью и человечностью.
Глава 22
Глава 22
Глава 22
Егор сидел на полу в коридоре, прижав к себе Гуся. Это зрелище само по себе было достаточным основанием для пожизненного запрета Артёму приближаться к моему дому без сопровождения специалистов. Сын был красный, зарёванный, но уже не истерил – просто дышал часто, прерывисто, как дети дышат после сильного страха, стараясь выглядеть смелыми.
Вика стояла рядом, опираясь плечом о стену. На лице у неё было такое выражение, будто она лично выносила приговоры и очень устала от несовершенства человеческого материала.
– Всё, – сказала я, присаживаясь рядом с Егором. – Я приехала.
Он тут же полез ко мне. Лицом в шею. Руками вокруг плеч. Так крепко, что мне даже стало больно. И, честно говоря, слава богу. Лучше уж физическая боль, чем та, с которой я уже ничего не могла сделать – боль ребёнка, который не понимает, можно ли ещё верить собственному отцу.
– Он хочет тебя увидеть, – сказала я очень тихо, когда Егор чуть успокоился. – Но только если ты сам хочешь.
– А если не хочу? – спросил он мне в шею.
– Тогда не выйдешь.
Он отстранился. Посмотрел на меня огромными, блестящими ещё глазами.
– А он потом опять уйдёт?
Господи. Я не знаю, как женщины вообще выживают после таких вопросов. Наверное, только потому, что у них нет выбора.
– Не знаю, зайчик, – сказала я честно. – Но если ты не готов его видеть, это нормально.
Он долго молчал. Потом кивнул.
– Я выйду.
– Уверен?
– Да. Только… ты тоже иди.
– Конечно.
Вика подошла ближе.
– Я тоже.
– Не надо, – автоматически сказала я.
– Надо, – спокойно ответила дочь. – Я не доверяю ему.
И вот это было так по-виковски, что я даже спорить не стала.
Мы вышли втроём. Максим стоял чуть в стороне. Артём, увидев Егора, сразу шагнул вперёд. Потом, впрочем, остановился. Видимо, всё же почувствовал, что любой лишний сантиметр сейчас может стоить ему сына окончательно.
– Привет, – сказал он.
– Привет, – тихо ответил Егор.
Несколько секунд стояла странная, тяжёлая тишина. Потом Артём присел перед ним на корточки.
– Я знаю, что ты на меня злишься.
– Да.
– И имеешь право.
– Да.
– Но я тебя люблю.
Егор посмотрел на него очень внимательно. Так смотрят взрослые. Слишком взрослые для восьми лет.
– Тогда почему ты всегда делаешь так, чтобы потом было плохо?
У меня внутри всё сжалось. У Артёма тоже. Я видела. Прямо видела, как этот простой детский вопрос врезается ему куда-то под грудную клетку. Потому что дети спрашивают не красиво. Они спрашивают в корень.
– Я… ошибаюсь, – сказал он наконец.
– Очень часто, – тихо вставила Вика.
Я положила руку ей на плечо. Не потому, что она была неправа. Просто иногда даже правдой можно резать слишком глубоко.
Артём посмотрел на дочь. У них с Викой вообще были сложные отношения – она всегда чувствовала фальшь быстрее брата. И он это знал. Потому и избегал её взгляда сейчас.
– Я правда хотел увидеть тебя, – снова сказал он Егору. – И… Нелли в больнице. Ребёнок… там пока всё неясно.
Сын нахмурился.
– Это тот ребёнок, из-за которого ты от нас ушёл?
Вот так. Снова. Без украшений. Без психотерапевтических формулировок. Просто как есть. И в этот момент мне почти стало жалко Артёма. Почти. Но не настолько, чтобы забыть, кто и как всё это устроил.
– Не из-за ребёнка, – глухо сказал он.
– А из-за чего?
Он открыл рот. Закрыл. И не ответил. Потому как что тут ответишь ребёнку? «Из-за того, что я взрослый человек с эмоциональным интеллектом мокрой мочалки и мне показалось, что я должен всем сразу всё, кроме честности»?
Егор покивал. Очень серьёзно. И сказал:
– Ясно.
Хотя ничего ему, конечно, не было ясно. Да и быть не могло. А потом, к моему удивлению, подошёл к отцу сам. Обнял его. Не крепко. Не восторженно. Скорее, как человек, который пока не простил, но ещё помнит, что любит. И это зрелище было таким нежным и таким невыносимым одновременно, что я отвернулась. Потому что всё-таки нельзя до конца разлюбить того, кто держал твоего ребёнка младенцем. Даже если потом он вырос в моральную катастрофу.
Через несколько секунд Егор отступил.
– Всё, – сказал он. – Я замёрз.
Боже. Мой маленький. Какой же ты у меня взрослый.
Артём встал. Посмотрел на меня. На Вику. На Максима. И, кажется, наконец-то понял масштаб собственного выпадения из нашей жизни. Не в теории. А наглядно.
Вот его сын.
Вот его дочь.
Вот женщина, которую он предал.
И рядом с ней мужчина, который просто стоит – и этим уже делает больше, чем он сделал за последние месяцы.
Никакие слова не могли ударить сильнее.
– Я поеду в больницу, – сказал Артём.
– Езжай, – ответила я.
Он кивнул. Хотел, кажется, сказать что-то ещё. Но не сказал. И правильно. Иногда молчание – единственное приличное, что остаётся мужчине после длинной череды дерьма.
Он ушёл. Мы проводили его глазами. Потом Егор уткнулся мне в бок. Вика – в телефон, чтобы никто не видел, как у неё блестят глаза. А Максим подошёл ближе. Совсем чуть-чуть.
– Как вы? – спросил он.
И вот от этого «вы» – не «ты», а сразу всех нас – мне захотелось то ли расплакаться, то ли просто прижаться к нему лбом и постоять.
– Устали, – ответила я.
– Тогда идите домой. Я заеду завтра.
Я подняла на него взгляд.
– Зачем?
– Потому что у твоего сына сейчас рухнуло чуть больше, чем должно в его возрасте. А мне кажется, ему нужен кто-то, кто просто приедет.
– Ты не обязан…
– Знаю.
Вот это «знаю» и было самым страшным. Потому что он делал всё это не потому, что должен. А потому что хотел быть рядом. И именно от такого я, кажется, падала окончательно.
Глава 23
Глава 23
Глава 23
На следующий день Максим действительно приехал. С пакетом мандаринов, каким-то набором для сборки деревянного самолёта и выражением лица человека, который вовсе не собирается никого спасать, просто умеет быть кстати.
Егор сначала держался настороженно – после вчерашнего он вообще стал тише, собраннее, будто внутри у него что-то снова перестроилось. Но стоило Максиму сесть с ним на пол и начать собирать этот самолёт, как ребёнок постепенно оттаял.
И я… Господи. Я просто стояла в дверях комнаты и смотрела, как мужчина, который мне очень нравится, сидит у меня на полу рядом с моим сыном и не пытается понравиться. Не играет. Не сюсюкает. Не изображает идеального взрослого. Просто собирает самолёт. Иногда помогает. Иногда молчит.
Иногда говорит:
– Нет, это крыло не туда. Так он у тебя не полетит, а оскорбит физику.
И Егор смеётся. И что-то во мне от этого смеха каждый раз оттаивает ещё на сантиметр.
Вика, конечно, увидела всё первой. Подошла ко мне в кухню, где я якобы резала салат, а на самом деле уже минут пять стояла с одним огурцом в руке и лицом женщины, которая, видимо, окончательно влипла.
– Всё, – сказала дочь. – Я одобряю.
– Твоё мнение было запрошено?
– Нет. Но я его всё равно предоставляю. Он нормальный.
Я выдохнула.
– Знаешь, как звучит «нормальный» из уст подростка? Как государственная награда.
– Не преувеличивай. Просто он не бесит.
– Это уже много.
Вика помолчала. Потом вдруг добавила:
– И он на тебя смотрит правильно.
Я замерла.
– Это как?
Она пожала плечом, будто ей самой было трудно объяснить.
– Как будто ты не задача. И не красивая мебель. И не женщина, которую надо завоевать для галочки. Как будто… ты просто ему нужна.
Вот после этой фразы я окончательно испортила огурец. Нож в руках дрогнул. Потому что дети иногда видят вещи так чисто, что взрослым остаётся только молчать.
– Мам, – сказала Вика уже мягче. – Только не бойся так сильно. Это видно.
Я повернулась к ней.
– А если мне есть чего бояться?
– Есть. Всегда есть. Но ты же не перестанешь есть просто потому, что однажды отравилась.
– Очень романтичное сравнение.
– Зато честное.
Я усмехнулась. Моя дочь была невыносимой. И права.
Мы поужинали все вместе. Даже Вика задержалась за столом дольше обычного, хотя обычно любой ужин, в котором участвует больше трёх человек и две эмоции, она считала покушением на свободу.
Максим ел спокойно, разговаривал с детьми так, как будто это самые естественные люди в его вечере, и ни разу – ни разу – не сделал ничего такого, от чего мне стало бы неловко.
Не пытался играть в хозяина.
Не демонстрировал своё место рядом со мной.
Не перетягивал внимание.
Просто был. И от этого его присутствие ощущалось сильнее любого мужского нажима.
После ужина Егор торжественно вручил ему почти собранный самолёт.
– Это вам.
Максим взял игрушку очень осторожно.
– За что?
– Потому что вы хороший.
Ох. Ну всё. Сердце, можешь больше не притворяться стойким.
– Это сильный аргумент, – сказал Максим. – Спасибо.
Потом, уже у двери, когда дети ушли в комнату, он вдруг обнял меня. Просто так. Без поцелуя. Без страсти. Тёпло. Тихо. Крепко. И я впервые за всё время после расставания с Артёмом вдруг поняла, как сильно мне не хватало именно этого.
Не секса. Не признаний. Не драматической любви. Тихого мужского объятия, в котором нет угрозы и нет недосказанности. Только чувство: тебя держат. И не уронят.
– Ты устала, – сказал он мне в волосы.
– Очень.
– Я вижу.
– Это заметно?
– Только мне.
Господи. Я так и умру. Прямо здесь. В коридоре. От взрослой мужской нежности.
– Не приучай меня к хорошему, – пробормотала я.
Он чуть отстранился. Посмотрел в лицо.
– Поздно.
И поцеловал. У двери. Тихо. Медленно. Так, будто весь вечер ждал именно этой секунды. А потом ушёл.
А я ещё долго стояла в прихожей, прижав пальцы к губам, и думала только об одном: мне страшно не потому, что это может оказаться неправдой. А потому, что это – правда.
Глава 24
Глава 24
Глава 24
Катастрофа пришла через неделю. Потому что, как показывает жизнь, если женщина наконец-то начинает быть счастливой, вселенная обязательно хочет проверить, не слишком ли быстро она расслабилась.
Звонила мама. Рано утром. Голос у неё был странный. Собранный. Слишком собранный.
– Алина, ты только не паникуй.
Ну конечно. Опять эта фраза. Фраза, после которой в моей жизни ещё ни разу не происходило ничего хорошего.
– Что случилось?
– Егор у тебя дома?
Я села на кровати. Моментально. Всё внутри сжалось.
– Нет. Он у тебя должен был быть? Я вчера его к тебе не отправляла.
Мама молчала секунду. Потом сказала:
– Его нет в школе.
Вот после этих четырёх слов мир и правда качнулся. Без метафор. Просто в голове резко стало бело и пусто.
– Что значит – нет?
– Мне позвонила классная. Сказала, что он не пришёл на уроки. Я подумала, может, ты его оставила дома…
– Нет.
Голос у меня уже не был похож на мой. Я вскочила. Ноги дрожали. Телефон едва не выпал из руки.
– Вика! – заорала я так, что дочь вылетела из комнаты с лицом человека, который уже по тону понял: случилось худшее.
– Что?
– Егора нет в школе.
Она побледнела. Резко. Как-то вся сразу.
– Как нет?
– Не знаю!
И именно это было самым страшным.
Не знать. Не понимать. Не иметь в голове ни одной разумной картинки, зато иметь миллион ужасных. Я набрала Егору. Абонент недоступен. Снова. Снова. Ничего. Руки начали трястись так, что я не могла попасть пальцем в контакты.
Вика уже натягивала джинсы и свитер, молча, быстро. Умница. Моя девочка. Тоже напуганная до смерти, но не истерящая, потому что кто-то из нас должен был пока оставаться с позвоночником.
– Звони Максиму, – сказала она вдруг.
Я уставилась на неё.
– Что?
– Звони Максиму! Быстро!
И я поняла, что сама уже думала о нём. Не как о мужчине. Как о человеке, рядом с которым не развалюсь окончательно.
Он ответил с первого гудка.
– Алина?
– Егора нет, – выдохнула я. – Его нет в школе. Телефон выключен. Я не знаю, где он.
Ни одного лишнего звука в трубке. Ни одного идиотского: «спокойно, может, он где-то». Потому что в такие моменты от этих фраз хочется убивать.
– Я еду к тебе, – сказал Максим. – Пять минут. Пока собирай всё: во что был одет, кто его видел последним, друзья, маршруты. Поняла?
Я зажмурилась.
– Да.
– Дыши.
– Не могу.
– Можешь. Я скоро.
И отключился.
Я не знаю, как прожила эти пять минут. Наверное, как все женщины проживают минуты перед бедой: телом делая всё правильно, а душой уже валяясь где-то в кювете.
Мы с Викой вытряхнули рюкзак Егора, нашли расписание, чат класса, адреса двух его друзей, вспомнили, что утром он был в синей куртке, в шапке с дурацким помпоном и красном шарфе, который ненавидел, но носил, потому что «бабушка сказала, это тепло».
Когда в дверь позвонили, я даже не спросила кто. Просто открыла. Максим вошёл быстро. Подошёл ко мне. Взял за плечи. Жёстко. Надёжно.
– Смотри на меня.
Я подняла глаза.
– Сейчас ты не имеешь права падать. Потом – сколько угодно. Но сейчас нет. Поняла?
И вот именно это сработало. Не «успокойся». Не «всё будет хорошо». А это грубоватое, честное: «сейчас не имеешь права падать». Я кивнула.
– Молодец. Теперь рассказывай всё с утра.
Он слушал быстро. Точно. Без лишнего. Параллельно писал кому-то, звонил, уточнял. Потом повернулся к Вике:
– Ты с бабушкой. Не одна. И если что-то вспомнишь – сразу мне или маме. Всё.
Она кивнула. Тоже бледная. Но собранная.
Максим посмотрел на меня.
– Поехали.
– Куда?
– Искать твоего сына.
И, Господи, как же я была ему за это благодарна. За то, что он не спрашивал разрешения быть рядом в беде. Просто был. Как сильная рука в темноте.
Мы объехали школу, двор, двоих друзей, площадку за домом, футбольную коробку, где Егор иногда зависал с мальчишками, торговый центр, в который он однажды «случайно» попал после занятий ради автоматов.
Нигде.
Нигде.
Слово, после которого у матери внутри начинает отмирать всё, кроме паники.
Я уже не чувствовала пальцев. Не чувствовала лица. Только телефон в руке и пульс в горле. И именно в этот момент пришло сообщение. С незнакомого номера.
'Он у меня. Не паникуй.
Ян'
Я уставилась на экран. Несколько секунд не могла понять. А потом мир резко вернулся. С шумом. С яростью. С облегчением такой силы, что меня чуть не вывернуло.
– Господи, – выдохнула я. – Господи.
– Что? – сразу повернулся ко мне Максим.
Я показала экран. Он прочитал. И впервые за всё время тоже выругался. Очень тихо. Очень зло.
– Это кто?
– Ян, – сказала я. – Мой старший сын.
Максим посмотрел на меня.
– У тебя есть старший сын?
– Да. От первого брака.
– И ты решила сообщить мне об этом сейчас?
– Я вообще не думала, что он похитит мне младшего!
Вот тут он, к моему полнейшему изумлению, коротко хохотнул. Нервно. От усталости. От напряжения. И этим смехом чуть не добил меня окончательно. Потому что иногда абсурд ситуации так велик, что не смеяться уже невозможно.
– Звони ему, – сказал он.
Я набрала номер. На том конце взяли сразу.
– Мам?
Голос Яна. Родной. Взрослый. И виноватый до скрежета.
– Ты что, совсем охренел⁈ – заорала я так, что, наверное, птицы в соседнем районе попадали с веток. – Ты почему забрал ребёнка и не сказал⁈
– Мам, прости! Я просто хотел… ну… побыть с ним. Он вчера написал мне, что ему грустно и…
– И ты решил не предупредить мать, а просто взять и увезти моего сына⁈
– Я не увёз! Мы в игровом центре! Потом на картинг пошли! У него телефон сел, мой тоже почти… Я забыл!
– Забыл⁈
– Мам, ну прости! Я правда не подумал, что…
– Вот именно! Ты вообще ни о чём никогда не думаешь, кроме своей прекрасной импровизации!
На том конце молчание. Потом тихое:
– Он в порядке, мам. Правда. Я сейчас привезу его.
Я закрыла глаза. Сил на крик больше не было. Остались только слабость и желание сначала убить, потом обнять, потом снова убить.
– Адрес, – сказал Максим, забирая у меня телефон.
И дальше уже говорил он. Спокойно. Коротко. Точно.
Через двадцать минут мы стояли у входа в какой-то огромный детский развлекательный центр, и я увидела их.
Яна и Егора.
Младший держал в руках плюшевую акулу и выглядел совершенно счастливым. Старший – как человек, который ещё не понял, пришла ли его казнь сразу или сначала будет публичное осуждение.
Я побежала к Егору первой. Схватила. Прижала к себе так, что он пискнул.
– Мам! Ты чего!
– Я тебя убью! – всхлипнула я. – Я тебя сейчас сама убью, а потом воскрешу и ещё раз убью!
– За что⁈ Мы просто…
Ян стоял рядом, побледневший, с руками в карманах и лицом виноватой собаки человеческого размера. И вот тогда я обернулась к нему. Медленно. Очень. Он судорожно сглотнул.
– Мам, прости…
– Домой, – сказала я ледяным голосом. – Все. Сейчас.
И пошла к машине, чувствуя, как меня трясёт от пережитого ужаса, ярости и облегчения. А Максим шёл рядом. Тихо. Рядом. И это было единственное, что удерживало меня от полноценного нервного срыва.
