Текст книги "Ухожу к бывшей жене (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 13

Глава 13

Глава 13

Через три дня я случайно увидела Нелли. И, как это обычно бывает, случайность была очень хорошо организована жизнью, которая явно считала, что я слишком спокойно начала существовать.

Я стояла в супермаркете у холодильника с молочкой и выбирала между творогом «фермерский» и творогом «фермерский, но по акции, а значит подозрительный», когда услышала знакомый голос.

– Нет, Артём, я не поеду сейчас. Мне плохо.

Я замерла. Голос был её. Чистый, ровный, но сейчас – с трещиной. Как фарфор, который ещё красив, но уже знает, что однажды его уронят. Я медленно повернула голову. Нелли стояла в конце ряда, бледная, в длинном светлом пальто, с телефоном у уха и тем самым лицом женщины, которой не до красивой жизни. Совсем.

Живот у неё ещё почти не был заметен, только лёгкая, осторожная округлость под поясом, которую посторонний глаз мог бы и не распознать. Но я распознала. Потому что когда-то сама так ходила – чуть неуверенно, словно тело уже знало что-то важное, а мир ещё нет.

– Я сказала, не могу, – повторила она в телефон тише. – У меня опять… да. Да, я была у врача. Нет, не надо сейчас начинать…

Потом она вдруг замолчала, закрыла глаза и прижала пальцы ко лбу. И именно в этот момент увидела меня. Мир не остановился. Не треснул. Не завыл скрипками. Просто между двумя рядами с молочкой и йогуртами встретились две женщины, у которых один и тот же мужчина успел наследить в душе. Нелли медленно опустила телефон.

– Я перезвоню, – сказала она в трубку и отключилась.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Удивительно, но первым чувством, которое пришло ко мне, не была ненависть. Не злость даже. Усталость. Глубокая, взрослая, почти равнодушная усталость женщины, у которой закончился запас пафоса на чужие любовные треугольники.

– Здравствуй, – сказала Нелли первой.

– Здравствуй.

– Не думала, что столкнёмся вот так.

– Думаю, молочка не ожидала тоже.

Она вдруг слабо улыбнулась. И от этой улыбки мне стало ещё страннее. Потому что врага из неё не получалось. Никак.

Слишком живая.

Слишком уставшая.

Слишком не похожая на победительницу, к которой от меня ушли.

– Я не хотела… – начала она.

Я тут же подняла ладонь.

– Не надо. Если ты сейчас скажешь, что не хотела, чтобы всё получилось именно так, я уроню на нас обеих сметану.

Она хмыкнула.

– Справедливо.

Мы помолчали. Где-то рядом пиликала касса самообслуживания. Кто-то выбирал сосиски. Кто-то ругался на ребёнка за киндер. Мир продолжал быть до обидного бытовым.

– Ты выглядишь лучше, чем я ожидала, – вдруг сказала Нелли.

Я вскинула бровь.

– Спасибо? Наверное.

– Это не укол. Это… констатация.

– А ты выглядишь хуже, чем я боялась, – честно ответила я.

Она опустила взгляд.

– Токсикоз.

– Похоже на кару небесную.

– Не исключено.

И тут произошло то, чего я от себя не ожидала. Я вдруг почувствовала жалость. Не к сопернице. Не к бывшей жене моего бывшего мужчины. К женщине. Просто к женщине, которая стоит среди йогуртов с белым лицом, беременная, замученная и, похоже, не особенно счастливая. И от этого мне стало страшно. Потому что если даже она несчастна, значит, вся эта история вообще ни для кого не про счастье.

Только про ошибки.

Про слабость.

Про попытку вернуть то, что умерло, и добить то, что ещё могло жить.

– Он с тобой? – спросила я.

Нелли подняла глаза.

– Формально – да.

Какой интересный ответ.

Не «да».

Не «конечно».

Не «мы вместе».

Формально.

Это слово я покатала внутри головы, как острый камешек.

– Ясно, – сказала я.

– Неясно, – тихо ответила она.

Я ничего не сказала. Потому что иногда лучше молчать. Особенно когда чувствуешь: ещё чуть-чуть – и тебе откроют то, о чём ты, возможно, не хотела знать. И Нелли действительно открыла.

– Я думала, что хочу этого, – произнесла она, глядя мимо меня, куда-то в полки с ряженкой. – Когда узнала о беременности… мне показалось, что так будет правильно. Что если он вернётся, если мы попробуем ещё раз, то это… ну, шанс. Ради ребёнка. Ради семьи. Ради прошлого. Не знаю.

Её голос был тихим. Не театрально трагичным. Не жалким. Просто измотанным.

– А теперь? – спросила я.

Она усмехнулась. Так криво, что сердце невольно сжалось.

– А теперь я не уверена, что человек, который приходит обратно из чувства долга, вообще способен кого-то сделать счастливым.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то окончательно отпускает. Не резко. Не с фанфарами. Но очень ясно. Потому что в эту секунду Артём вдруг перестал быть призом, потерей, историей любви или катастрофой. Он стал просто мужчиной, который ошибся. Испугался. Дёрнулся. Разрушил. И теперь ходит по этому своему выбору, как по льду, который сам же и сломал.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросила я.

Нелли долго молчала. Потом ответила:

– Потому что ты, наверное, думаешь, что я выиграла.

И в этих словах было столько голой, усталой правды, что я даже не смогла сразу вдохнуть.

– Нет, – сказала я тихо. – Уже не думаю.

Она кивнула.

– Хорошо.

Мы снова замолчали. Мне казалось, что после такого разговора должно стать легче. Мудрее. Светлее. Ничего подобного. Стало просто… тише. Как после долгого шума в голове.

Перед тем как уйти, Нелли вдруг сказала:

– Он ревнует.

– Что?

– Тебя. Того мужчину. В школе. И цветы.

Я уставилась на неё.

– Откуда ты…

Она устало повела плечом.

– Он не умеет молчать, когда задет. Ходит злой, как человек, у которого вдруг оказалось, что мир не застыл в ожидании его выбора.

Я не знала, смеяться мне или плеваться. В итоге выбрала среднее – презрение с лёгкой иронией.

– Какая трагедия.

– Да.

Она взяла корзинку с какими-то баночками йогурта и добавила уже почти шёпотом:

– Только не возвращайся к нему, если он решит, что ошибся. Он не тебя любит в такие моменты. Он просто не выносит мысль, что ты можешь быть счастлива без него.

И ушла. А я ещё долго стояла между творогом и кефиром, будто женщина, которой судьба только что вручила очень важную бумагу, но прочитать её сразу не хватило внутренних сил.

Глава 14

Глава 14

Глава 14

После супермаркета я ехала домой с одной-единственной мыслью: мне нужен воздух.

Не продукты.

Не разговоры.

Не анализ.

Просто воздух.

Потому что Нелли своей усталой правдой вдруг открыла во мне какое-то новое измерение боли. Не той, где «ах, он меня бросил». А той, где всё становится банальнее, грязнее и почему-то легче одновременно. Он не ушёл к великой любви. Не вернулся к великой семье. Не выбрал судьбу. Он просто… метался. И от этого всё, что я пережила, выглядело ещё обиднее.

Я припарковалась у дома, взяла пакеты и уже почти дошла до подъезда, когда увидела Максима. Он стоял у моей машины. Точнее, стоял бы романтично, если бы не держал на руках кота. Огромного. Серого. Очень злого. Кот имел выражение лица человека, которого вытащили из запоя в понедельник.

– Вы? – сказала я.

– Я, – ответил Максим.

– А это?

– Это Платон. Он живёт этажом ниже вас и, судя по всему, решил, что прогулка по двору без согласования с хозяйкой – отличная идея.

Я уставилась на кота. Кот уставился на меня. Мы мгновенно друг другу не понравились.

– И вы, конечно, пришли вернуть кота именно мне.

– Вообще-то нет. Я шёл к вам.

Я замерла. Внутри всё как-то неловко дёрнулось.

– Зачем?

– Во-первых, отдать вот это.

Он протянул мне мой шарф. Тот самый, который я, оказывается, забыла в школе, когда мы уезжали после весёлых стартов.

– Спасибо, – сказала я, забирая его.

– Во-вторых, вы не ответили насчёт кофе.

Господи. Ну конечно. Почему бы ещё и не это – прямо посреди двора, с пакетами, котом и лицом женщины, которая только что поговорила с беременной бывшей своего бывшего.

– Вы очень настойчивый, – заметила я.

– Я терпеливый. Это разное.

– Не уверена, что сейчас лучший момент для…

– Для кофе? – подсказал он.

– Для любых движений в сторону мужчин.

Он посмотрел на меня долго и вдруг совершенно спокойно сказал:

– Тогда давайте без движений. Просто честно.

Вот же. Вот же человек.

Никакой театральности.

Никакого «я спасу тебя от боли».

Никакого «я не такой».

Просто честно.

И почему это всегда звучит опаснее всего?

– Хорошо, – сказала я, перекладывая пакеты в одну руку. – Честно так честно.

– Вы мне нравитесь.

Я моргнула. Нелепо. По-детски. Потому что хотя тело у меня давно взрослое, а психика уже успела пережить унижение, предательство и один лишний юбилей, от прямых мужских слов я, оказывается, всё ещё умею тупеть.

– Мы виделись… сколько? Три раза?

– Четыре, если считать школьный спортзал.

– Вы считаете?

– Я запоминаю.

Кот на его руках вдруг издал звук, похожий на сдержанное осуждение.

– Даже животное чувствует, что это уже слишком, – пробормотала я.

– Платон осуждает всех.

Я не удержалась и улыбнулась. Максим чуть выдохнул. Почти незаметно. Будто до этого тоже был напряжён. Как интересно. Мужчина, который мне нравится, и сам, оказывается, может нервничать. Какая экзотика.

– Мне не нужен роман на отскоке, – сказала я наконец. – И утешительный секс тоже не нужен. И «женщина, я вас развеселю после подлеца». Это всё мимо. Я сейчас в таком состоянии, что могу влюбиться в нормальную интонацию и перепутать её с судьбой.

Он кивнул. Сразу. Без возмущения.

– Понимаю.

– Правда?

– Более-менее. Я не предлагаю вам спасение. Я предлагаю кофе.

Я смотрела на него. На кота. На снег, который медленно ложился ему на волосы. На руку, в которой он держал Платона так надёжно, будто злые, упрямые существа – его профессиональная специализация.

– А если я скажу нет? – спросила я.

– Тогда я отнесу кота домой и буду ждать, пока ваш пёс что-нибудь сломает.

Я расхохоталась. Громко. Не сдерживаясь. Потому что в этой фразе было столько лёгкости, мужского юмора и отсутствия нажима, что я даже сопротивляться как следует не смогла.

– Это шантаж через животных, – сказала я.

– Это стратегия.

– И часто срабатывает?

– На вас вот начинает.

Боже. Какой же он всё-таки был… неудобно обаятельный. И именно в эту секунду из подъезда вышла соседка тётя Галя. Женщина, для которой чужая личная жизнь всегда была не трагедией, а видом спорта.

Она увидела меня.

Максима.

Кота.

Пакеты.

Снег.

И, думаю, мысленно уже занесла это в районный архив.

– Алина! – пропела она. – Ой, а что это у нас за мужчина?

Я закрыла глаза. Ну конечно. Вселенная не могла отпустить меня без общественного комментария.

– Это ветеринар, – сказала я сухо.

Тётя Галя моментально оживилась.

– Какой хороший! А я всё думаю – неужели та история у тебя так и закончится?

Максим медленно перевёл взгляд с неё на меня. Я почувствовала, как к лицу приливает жар.

– Тётя Галя, – сказала я сквозь зубы, – вам не холодно без чужого стыда?

– Ой, да что ты! Я ж любя!

– Вот именно это и пугает.

Она, однако, уже подошла ближе и сюсюкала с котом, параллельно успевая оценивать Максима как долгосрочную инвестицию в мою судьбу.

– Женат? – спросила она у него, как человек, уточняющий состав майонеза.

– Нет, – ответил Максим с совершенно невозмутимым лицом.

– Дети есть?

– Нет.

– Квартира своя?

– Тётя Галя! – не выдержала я.

– А что такого? Я ж по-человечески интересуюсь!

– Вот именно это и ужасно.

Максим, к моему глубокому унижению, едва заметно улыбался. Ему, по всей видимости, вся сцена нравилась. Мужчинам вообще иногда очень нравится смотреть, как женщина красиво пытается провалиться сквозь землю. Наконец тётя Галя уплыла обратно в подъезд, унеся с собой добычу в виде нового сюжета. Я выдохнула.

– Простите.

– За что?

– За районный отдел кадров у нас во дворе.

– Мне понравилось.

– Конечно. Вас только что почти выдали замуж. Некоторые мужчины от такого расцветают.

– Некоторые – да, – согласился он. – Но я всё же предпочитаю медленнее.

И сказал это так, что у меня по спине пробежал горячий мурашечный ток. Очень неуместный. Очень живой.

– Боже, – пробормотала я. – Вы вообще специально так разговариваете?

– Как?

– Как будто в вас одновременно и тепло, и угроза.

Он наклонил голову.

– Это комплимент?

– Это предупреждение. Мне самой.

Некоторое время мы молчали. Потом я вдруг услышала себя со стороны:

– Завтра. После работы. Час. Не больше.

Максим улыбнулся. Не широко. Но так, что у меня внутри всё снова предательски дрогнуло.

– Принято.

– И это кофе. Только кофе.

– Я запомню.

– Лучше запишите.

– Алина.

– Что?

– Я не мальчик.

Я посмотрела на него. На эту спокойную уверенность. На руки. На плечи. На лицо мужчины, который не обещает лишнего только потому, что и так ощущается опасно настоящим. И поняла, что завтра у меня будет кофе. И мне уже страшно.

Глава 15

Глава 15

Глава 15

Подготовка к кофе с мужчиной в сорок лет – это не романтика. Это военная операция. Особенно если последний мужчина, который тебя волновал, подарил тебе на юбилей не кольцо и не поездку в Италию, а глубокую личную травму.

Я открыла шкаф в шесть вечера и сразу поняла, что мне нечего надеть. Абсолютно. Катастрофически. Хотя вещей было столько, что ими можно было укрыть район от холода.

Но все они внезапно стали неправильными:

это – слишком «я уже почти замужем»,

это – слишком «я хочу секса и уголовной ответственности»,

это – слишком «я мать двух детей и беру ипотеку серьёзно»,

а это вообще надо сжечь, почему оно у меня до сих пор.

– Мам, – сказала Вика, появляясь в дверях, – ты собираешься на кофе или на пересъёмку личности?

– Уйди.

– Нет. Мне интересно. Ты уже сорок минут смотришь на одну и ту же юбку так, будто она предала тебя вместе с мужем.

Я швырнула юбку на кровать.

– Я не знаю, что надеть.

– О, слава богу. Значит, тебе не всё равно.

– Мне всё равно, – огрызнулась я. – Просто не хочется выглядеть идиоткой.

– Тогда не надевай блузку с бантом. В ней ты выглядишь как учительница, которая тайно хочет вина и страсти.

– А что в этом плохого?

– Ничего. Но не в первый кофе.

Я уставилась на дочь.

– Откуда ты вообще всё это знаешь?

Она пожала плечом.

– Интернет. Женская интуиция. И я просто не слепая.

Я закатила глаза.

– Прекрасно. Меня консультирует подросток с сериалами.

– Лучше так, чем Нина. Она бы уже надела на тебя чулки и агрессию.

Кстати, про Нину.

Подруга, конечно же, тоже не могла остаться в стороне. Она уже дважды написала:

«Ну?»

и

«Если ты наденешь что-то унылое, я тебя прокляну»

В итоге после пятнадцати минут унижений, двух отказов и одного внутреннего нервного срыва я выбрала тёмные джинсы, мягкий кремовый свитер и пальто цвета мокрого кофе.

Вика посмотрела на меня критически. Потом кивнула.

– Вот. Так ты выглядишь как женщина, у которой есть тайна и хороший шампунь.

– Спасибо, Господи, что растишь мне такого поэта.

– Не за что. И помада. Та, что не «я стараюсь», а «может быть».

– У тебя очень тревожные формулировки для пятнадцати лет.

– Мне четырнадцать.

– Тем более тревожные.

Я всё-таки накрасила губы. Не ярко. Но достаточно, чтобы самой себе нравиться. И вот это, кстати, было самым важным. Не для Максима. Для себя. Чтобы в зеркало на меня смотрела не женщина, которую бросили, а женщина, которая всё ещё существует отдельно от этого факта.

Максим ждал меня в маленькой кофейне на углу старой улицы – той самой, где в окнах всегда тепло, в воздухе пахнет корицей, а чашки такие тяжёлые, будто их делают специально для серьёзных разговоров и долгих взглядов.

Он встал, когда я вошла. И это, Господи, тоже было почти неприлично приятно. Не потому что я упала в обморок от вежливости. А потому что давно не встречала мужчин, у которых простые жесты не были декоративной декорацией.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

– Ты пришла.

– Пока да.

– Обнадёживает.

Я сняла пальто и села напротив. И сразу поняла две вещи. Первая: он ещё красивее, когда сидит спокойно и не держит на руках ни пса, ни кота. Вторая: мне очень хочется перестать замечать первую. Он был в тёмной рубашке и джемпере, без всякого нарочитого старания, и от этого выглядел ещё опаснее – будто мужчина, которому не надо ничего доказывать внешним слоем.

– Ты напряжена, – заметил он.

– Я женщина на первом кофе после предательства. Я либо напряжена, либо мертва. Сегодня выбрала первое.

Он усмехнулся.

– Справедливо.

Официантка принесла меню, но мы оба почти не смотрели. Потому что меню – это предлог. На кофе приходят не за меню.

– Как прошёл день? – спросил Максим.

– Моя дочь стала моим стилистом, сын – моральным оценщиком мужчин, а подруга – профсоюзом брошенных женщин. Так что вполне насыщенно.

– Звучит как крепкая семья.

Я посмотрела в окно. Снаружи медленно валил снег. Люди шли мимо закутанные, торопливые, а здесь, внутри, было тепло и тихо – как будто мир на время выключили из розетки.

– Да, – ответила я. – Мы крепкие. Просто местами треснутые.

Он кивнул.

– Это не мешает.

– Чему?

– Быть живыми.

И опять. Опять вот это его умение сказать что-то простое так, будто за словами есть глубина, а не старание казаться интересным.

– Ты всегда так разговариваешь? – спросила я.

– Нет. Иногда я ещё молчу.

– Опасный навык.

– А у тебя опасный юмор.

– Это иммунитет.

– От мужчин?

– От боли.

Он помолчал. Потом очень спокойно спросил:

– Всё настолько плохо было?

И тут я впервые за долгое время не захотела врать. Не потому что вдруг потянуло на душевный стриптиз. Просто почему-то рядом с ним ложь выглядела особенно убого.

– Да, – сказала я. – Было плохо. И больно. И унизительно. Больше всего – унизительно. Потому что не просто ушёл. А так… как будто я была удобным фоном до момента, пока не понадобилась настоящая сцена.

Максим слушал. Не перебивал. Не кивал жадно, как любитель женской уязвимости.

Просто слушал. И это было почти физически приятно.

– Он твой бывший муж? – спросил он.

– Нет. Ирония судьбы в том, что даже до статуса бывшего мужа не дотянул. Просто мужчина, с которым я была больше пятнадцати лет, и у которого оказалось удивительное чувство момента для удара под дых.

– Дети его любили?

– Да. Особенно Егор. А Вика… она просто умеет ненавидеть интеллигентнее.

Он чуть улыбнулся.

– Это талант.

– Да. Семейный.

Кофе принесли быстро.

У него – американо.

У меня – капучино.

Пена была такая красивая, что хотелось верить: жизнь, может быть, ещё не совсем сволочь.

– А ты? – спросила я. – Откуда у нормального мужчины столько терпения к животным и женщинам с катастрофами?

– Я не уверен, что нормальный.

– Ну хорошо. Откуда у красивого и опасно спокойного мужчины столько терпения?

Он опустил взгляд в чашку, как будто там можно было найти безопасный ответ.

– У меня была сестра, – сказал он. – Младшая. Очень… живая. Шумная. Добрая. Всех спасала. Кошек, людей, пьяных подруг, мужчин без мозгов.

– Уже люблю её.

– Она умерла три года назад.

Слова упали между нами тяжело и тихо. Я застыла. И вдруг почувствовала, как всё внутри моментально меняет тон. Потому что есть боль, после которой уже не хочется кокетничать. Хочется быть бережной.

– Прости, – сказала я.

– Не за что. Ты не знала.

Он говорил спокойно. Без позы. Но в глазах у него вдруг появилось что-то очень глубокое, тёмное, взрослое. И именно в эту секунду я поняла, почему в нём так много тишины. Не холодной. Той, что бывает у людей, которые уже пережили то, после чего суетиться бессмысленно.

– После этого, – продолжил он, – я как-то резко перестал терпеть фальшь. И понял, что жизнь не такая длинная, как мы любим думать. Поэтому если мне кто-то нравится, я предпочитаю не строить из себя равнодушного стратегического идиота.

Я смотрела на него и чувствовала, как у меня снова сбивается ритм внутри. Очень некстати. Очень по-женски. И очень по-настоящему.

– Мне страшно, – сказала я вдруг.

Он не удивился.

– Из-за меня?

– Из-за себя рядом с тобой.

Честно. Очень честно. Настолько, что я сама чуть не задохнулась от собственной откровенности. Но Максим только чуть наклонился вперёд и спросил:

– Почему?

Я облизнула губы. Медленно.

– Потому что ты мне нравишься быстрее, чем я себе разрешала.

И он замер. Совсем. Как будто тоже не ожидал от меня такого выстрела в лоб. А потом очень тихо сказал:

– Хорошо.

Я даже нахмурилась.

– Что – хорошо?

– Хорошо, что ты это сказала. Значит, я не один рискую.

Боже. Вот как с ним вообще разговаривать.

Как не смотреть на его руки, когда он держит чашку.

Как не прислушиваться к голосу.

Как не провалиться в это всё, едва успев вылезти из предыдущей боли.

Никак, видимо.

Никак.

Глава 16

Глава 16

Глава 16

Домой после кофе я вернулась в таком состоянии, будто меня не напоили капучино, а аккуратно, без анестезии вскрыли и зашили обратно другим швом. Снаружи я была вполне обычной: пальто, шарф, сумка, уставшая женщина после рабочего дня.

А внутри…

Внутри было тихо, страшно и очень живо.

Максим меня не поцеловал.

Не взял за руку.

Не полез в душу глубже, чем я позволила.

Он просто довёз меня до дома, вышел из машины, открыл мне дверь и на прощание сказал:

– Я не тороплюсь. Но и делать вид, что мне всё равно, не буду.

И вот от этой фразы у меня теперь внутри всё и жило отдельной жизнью.

– Ну? – спросила Вика, едва я вошла.

– Господи, ты вообще когда-нибудь не караулишь меня у двери?

– Нет. Это у нас наследственное.

– У нас, – поправила я. – У тебя – это ещё мило. У меня – уже патология.

Она стояла в коридоре, в носках, с телефоном в руке и выражением лица следователя, который готов и сочувствовать, и добивать фактами.

– Ну? – повторила она.

Я сняла пальто. Поставила сапоги. Очень медленно повесила шарф, как человек, который тянет время перед признанием в государственной измене.

– Мы пили кофе, – сказала я.

– Это я и так поняла. Вы что-нибудь ещё делали?

– Разговаривали.

– Уже подозрительно.

– Вика!

– Что? Молчание – не самый частый формат между мужчиной и женщиной, которые нравятся друг другу.

Я посмотрела на неё. Очень внимательно.

– Кто тебе сказал, что мы нравимся друг другу?

Она закатила глаза так драматично, что подростковая премия за презрение к очевидному была бы у неё в кармане.

– Мам, я тебя умоляю. Даже Гусь понял.

– Собака – не аргумент.

– В нашей семье ещё какой аргумент.

Я пошла на кухню, ощущая, как щеки всё-таки немного горят. Не от стыда. От того, что внутри опять поднималась эта дурацкая, давно забытая женская дрожь. Не страх даже. Предвкушение. Очень осторожное. Очень хрупкое. И именно это пугало сильнее всего.

– Он хороший, – сказала я наконец.

Вика села напротив.

– Ого. То есть мы уже вышли на уровень прилагательных.

– Не начинай.

– Я не начинаю. Я просто документирую развитие сюжета.

Я налила себе воды. Потом ей. Потом зачем-то села.

– Он не давит, – сказала я скорее себе, чем дочери. – Не играет. Не изображает спасителя. И… рядом с ним как-то спокойно.

– Это называется безопасность, мам.

– Это называется подозрительно после последних событий.

– Нет. Это называется тебе наконец попался не идиот.

Она произнесла это так буднично, что я даже рассмеялась. И в этот момент раздался звонок в дверь. Поздний. Неожиданный. Неприятный. Мы обе напряглись.

– Если это отец, – сказала Вика, вставая, – я открою и скажу, что ты уехала в другую страну.

– В спортивном костюме и с недопитым чаем?

– Любовь к родине не выдержала.

Я подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стояла Нелли. Одна. В тёмной куртке, без макияжа, с лицом человека, который очень долго шёл к этому звонку и уже сам не рад.

У меня внутри всё оборвалось. Опять. Не так, как в прошлый раз. Не от боли. От тревоги. Я открыла.

– Что случилось?

Нелли тяжело выдохнула.

– Можно зайти? На пять минут.

Сзади появилась Вика. Увидела её. Смерила взглядом. И без слов ушла в комнату – умница моя. Потому что поняла: сейчас тут будет взрослый разговор, в котором лучше не участвовать, если не хочешь самой потом мыться от чужой правды.

Мы прошли на кухню. Нелли села не сразу. Сначала долго держалась за спинку стула, как будто от этого зависела устойчивость не только тела, но и всего вечера.

– Ты меня пугаешь, – сказала я.

– Я и сама себя пугаю.

Она села. Положила ладони на стол. Пальцы дрожали. И это было так не похоже на ту собранную, светлую, идеально тихую женщину с моего юбилея, что я уже понимала: произошло что-то серьёзное.

– Он ушёл, – сказала Нелли.

Я моргнула.

– В смысле?

– В прямом. Сказал, что ему надо всё обдумать. Что он запутался. Что мы поторопились. Что он… – она сжала губы, – не может больше выносить мысль, что ты с кем-то другим.

Воздух в кухне сделался тяжёлым, как перед грозой. Я смотрела на неё. На женщину, к которой от меня ушли. Которая теперь сидела у меня на кухне и говорила, что этот же мужчина ушёл уже от неё – потому что, видите ли, не смог переварить сам факт моего возможного счастья. И мне стало так гадко, что я даже не смогла сразу подобрать слова.

– Он серьёзно это сказал? – спросила я наконец.

– Не дословно. Но смысл был именно такой.

Я встала. Потому что сидя это слушать было невозможно. Пошла к окну. За стеклом падал снег – ровный, белый, безупречный, как будто мир и не подозревал, что в одной из квартир сейчас наконец добивают последние остатки женской веры в мужскую адекватность.

– Господи, – сказала я очень тихо. – Господи, какой же он всё-таки мелкий.

Нелли горько усмехнулась.

– Да.

– И ты пришла… зачем? Предупредить?

– Да. И… не знаю. Наверное, извиниться тоже.

Я резко повернулась.

– За что?

– За то, что вообще во всё это влезла. За то, что решила, будто можно из старого сделать живое. За то, что поверила, что если мужчина мечется между двумя женщинами, то это любовь, а не трусость.

Я молчала. Потому что, если уж честно, и сама когда-то в это верила. Не про двух женщин, нет. Но вообще – в мужское метание как признак глубины чувств. Какую же дурь нам вшивают в голову мелодрамы.

– Он звонил тебе? – спросила Нелли.

– Нет. После того разговора – нет.

– Значит, позвонит.

Я сжала подоконник пальцами.

– Пусть попробует.

Она вдруг посмотрела на меня очень прямо.

– Только не возвращайся к нему. Пожалуйста.

И в этой просьбе было столько боли, усталости и какого-то страшного женского знания, что у меня по позвоночнику пошёл холод.

– Не вернусь, – сказала я.

– Хорошо.

Она выдохнула. Как будто только этого и ждала. Как будто пришла, чтобы услышать именно эту фразу.

Мы ещё немного посидели молча. Потом я налила ей чай. Потом дала с собой мандарины, потому что у беременных, как известно, свои сложные переговоры с реальностью, и иногда цитрус – единственное, на что она соглашается.

А когда закрыла за Нелли дверь, то несколько секунд просто стояла в коридоре. Пустая. Тихая. Совершенно трезвая внутренне. И вдруг поняла одну вещь: я больше не люблю Артёма. Вообще.

Боль есть.

Обида есть.

Память тела есть.

Но любви – нет. Словно её кто-то вынул из груди и заменил очень ясным, очень чистым отвращением. И это было освобождение.