Текст книги "Ухожу к бывшей жене (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

Бонусная глава Рождение ребенка

Бонусная глава Рождение ребенка

Бонусная глава Рождение ребёнка

Есть женщины, которые рассказывают о родах как о таинстве. Свет, музыка, дыхание, внутренний космос, архетипы, встреча с телом, встреча с собой. Я в свои сорок один думала о другом. О том, что:

– у меня ломит спину так, будто туда кто-то вставил арматуру;

– схватки – это не «волны», а очень злая система наказаний;

– и если ещё хоть один человек скажет мне: «дыши», я укушу его в лоб, где бы этот лоб ни находился.

Но началось всё, конечно, совсем не героически. Началось всё с супа.

С обычного куриного супа, который я доедала стоя на кухне, потому что сидеть с моим животом уже было примерно так же удобно, как жить в арбузе с позвоночником.

Срок у меня был приличный – тридцать девять недель и сколько-то там дней, которые я уже не считала из принципа. Считать последние дни беременности – всё равно что смотреть на чайник в ожидании, когда он закипит. Чем внимательнее смотришь, тем дольше он издевается.

Я стояла у плиты, доедала суп и одновременно пыталась убедить Гуся, что половник – это не новая форма игры, когда вдруг почувствовала, как внутри что-то очень странно потянуло.

Не больно даже.

Просто… глубоко.

Низко.

Настойчиво.

Я замерла с ложкой в руке.

– Только не сейчас, – сказала я своему животу. – Я ещё суп не доела.

Живот, как и все дети до рождения и после, проигнорировал моё мнение.

Через пять минут потянуло снова. Я выдохнула. Прислонилась к столешнице. Гусь посмотрел на меня с тревогой. Вот ведь, собака, а соображает в критические моменты быстрее многих мужиков.

Сверху донёсся голос Вики:

– Мам, у нас закончилась… мам?

Вот по этому резкому «мам?» я и поняла, что лицо у меня сейчас очень выразительное.

– Нормально всё, – отозвалась я.

– По твоему тону – нет, – крикнула дочь уже ближе.

Через секунду она появилась на кухне, увидела, как я стою, вцепившись в столешницу, и моментально посерьёзнела.

– Это оно?

Я медленно выдохнула.

– Кажется… да.

Вика замерла. Потом очень спокойно развернулась и тем самым ледяным голосом, каким обычно объявляют эвакуацию или развод, заорала на весь дом:

– МАКСИМ!

Сверху что-то грохнуло. Потом ещё. Потом раздались торопливые шаги, и мой прекрасный, взрослый, надёжный мужчина влетел на кухню с выражением лица человека, которому только что сообщили о конце света, но он всё равно собирается его организовать как следует.

– Что?

– Кажется, началось, – сказала я.

Максим побледнел. Вот прямо заметно. И это, клянусь, в тот момент было почти приятно. Потому что пока я ходила беременной, все кругом только и делали, что рассказывали:

– как это прекрасно,

– как я свечусь,

– какая я удивительная,

– и как «мужчины так трогательно переживают в такие моменты».

Переживают они, ага. Только когда правда начинается.

И вот теперь я видела – переживает. Ещё как.

– Так, – сказал он слишком быстро. – Так. Хорошо. Сейчас. Сумка собрана. Документы в папке. Я… я позвоню врачу. Нет, сначала машину. Нет. Подожди. Тебе больно?

– Пока нет.

– Что значит пока?

– Это значит, Максим, что я не рожающая дельфинья богиня, я понятия не имею, как будет развиваться сюжет!

Он кивнул так серьёзно, будто получил от меня очень важное и исчерпывающее указание.

– Всё. Хорошо. Едем.

Сверху, как на пожар, уже слетал Егор.

– Что, что, что⁈ Уже⁈ Уже рожаем⁈

– Мы – нет, – процедила я. – Пока рожаю только я. Вы там все просто морально орёте.

– Ура! – завопил он с таким счастьем, будто я не в роддом собралась, а достала билеты в Диснейленд.

На пороге появилась мама. За ней – Ян. За ним – Нина, которая приехала вообще-то на чай, но, видимо, в нашей семье даже чай уже давно не бывает без повода для драматургии. И квартира в одну секунду превратилась в штаб.

Все говорили одновременно.

– Пакет!

– Вода!

– Телефон!

– Пелёнки!

– Кто взял обменную карту⁈

– Не орите на мать!

– Я не ору, я организую!

– Алинка, ты дыши!

– Нина, не смей говорить мне дышать!

Схватка пришла как раз посреди этого бардака.

Уже серьёзнее.

Сильнее.

Так, что у меня из рук выпал телефон, а мир на несколько секунд сузился до одной-единственной точки внизу живота, где кто-то, кажется, очень хотел выйти и совершенно не собирался церемониться.

Максим оказался рядом мгновенно. Обхватил меня за плечи.

– Всё, – сказал тихо. – Всё, я держу.

И вот за это я в тот момент любила его особенно.

Не за слова.

Не за лицо.

Не за кольцо на пальце.

За то, что среди всей этой суматохи его голос был единственной ровной линией, за которую можно было схватиться.

* * *

В машине я сначала старалась быть героиней.

Дышала.

Молчала.

Смотрела в окно.

Думала: ну, в принципе, терпимо.

Через двадцать минут поняла, что героини – это, вероятно, выдуманный класс женщин, созданный теми, кто никогда не рожал.

– Боже, – простонала я, вжимаясь в сиденье. – Почему я опять на это согласилась…

– Потому что ты меня любишь? – осторожно предположил Максим, не отрывая взгляда от дороги.

– Сейчас это звучит как уголовное отягчающее.

Он даже не улыбнулся. Такой был напряжённый. Руки крепко держали руль, челюсть сжата, плечи каменные.

А между схватками, когда меня отпускало, я ловила себя на совершенно дурацкой мысли: до чего же красив мужчина, который так за тебя боится.

Вот правда.

Не тот, который красиво ревнует, красиво уходит, красиво страдает.

А тот, который везёт тебя рожать и выглядит так, будто сам сейчас родит, если ты попросишь.

В роддоме нас приняли быстро. Слишком быстро, как по мне. Я ещё не успела морально договориться с телом, что это всё не ложная тревога, а меня уже куда-то катили, о чём-то спрашивали, что-то измеряли, раздевали, надевали и пытались убедить, что всё идёт хорошо.

Хорошо.

Изумительное слово для процесса, в котором тебя периодически ломает пополам.

Максима сначала не хотели пускать, потому что там что-то не так было с бумажками, сменной обувью или космическим положением планет, но я так посмотрела на акушерку между двумя схватками, что она, кажется, решила: пусть уж лучше мужчина останется, чем эта женщина вцепится мне в халат.

И он остался.

На всё время.

Господи, всё время.

Когда становилось невыносимо – держал за руку.

Когда хотелось кого-то убить – молчал и дышал рядом.

Когда я уже почти орала, что ненавижу его, себя, идею репродукции и весь женский пол в придачу, он целовал мне мокрый висок и говорил:

– Я знаю. Я всё равно здесь.

Иногда я открывала глаза и видела его лицо.

Бледное.

Упрямое.

С глазами человека, который сейчас готов сделать всё, но не может сделать главного – взять часть боли на себя.

И, как ни странно, это помогало.

Потому что в самых страшных местах жизни важно не только то, кто тебя спасает.

Иногда важнее – кто остаётся рядом, когда спасти не может никто.

В какой-то момент врач сказала:

– Сейчас будет уже серьёзно.

И я подумала:

Да что вы говорите. А до этого, значит, была разминка.

Потом стало не до мыслей.

Вообще.

Только тело.

Только боль.

Только ритм.

Только это древнее, животное, женское знание, которое приходит непонятно откуда и говорит: давай. Ещё. Ещё чуть-чуть. Сейчас.

А потом вдруг всё изменилось.

Разом.

Как будто в комнате сменили воздух.

И через секунду я услышала крик.

Тонкий.

Яркий.

Самый невозможный звук на свете.

Крик ребёнка, которого только что не было – и вот он уже есть.

Слёзы брызнули сами.

Сразу.

Без разрешения.

Я даже не поняла, плачу ли от боли, от облегчения или от того, что мир только что опять стал больше на одного человека.

– Девочка, – сказал кто-то рядом.

Девочка.

У нас девочка.

Я повернула голову к Максиму.

И вот это, наверное, останется со мной до конца жизни – выражение его лица в тот момент.

Он плакал.

По-настоящему.

Тихо.

Не стесняясь.

Стоял рядом, сжимая мою руку, и плакал, глядя на нашу дочь так, будто ему только что отдали в ладони целую новую вселенную.

– Привет, – прошептал он ей. – Господи, привет…

Мне положили её на грудь.

Тёплую.

Маленькую.

Совершенно невозможную.

Она была красная, смятая, возмущённая, пахла чем-то таким живым и чистым, что у меня просто перестало существовать всё остальное.

– Девочка моя… – выдохнула я.

И почему-то сразу поняла: она будет сильной.

Упрямой.

Красивой.

И, возможно, однажды доведёт меня до седин активнее, чем Вика.

Но в эту секунду она была просто моей дочерью.

Нашей.

Максим наклонился, поцеловал меня в лоб.

И тихо, хрипло, как человек, которому самому не хватает воздуха от чувств, сказал:

– Спасибо.

Я посмотрела на него сквозь слёзы.

– Ты с ума сошёл? Это мы оба тут поучаствовали, вообще-то.

Он рассмеялся, не переставая плакать. И это было так… по-настоящему. Так по-человечески. Так красиво, что у меня до сих пор щемит внутри, когда вспоминаю.

* * *

Когда спустя несколько часов нас перевели в палату и меня наконец оставили чуть-чуть в покое, Максим сидел у кровати, держал дочь на руках и смотрел на неё так, будто никакой другой работы в мире у него больше нет и не будет.

Я тоже смотрела.

На него.

На неё.

На их одинаково сосредоточенные лица.

За окном уже занимался рассвет. Серо-розовый, прозрачный, ранний. Тот самый час, когда всё вокруг кажется новым. И я вдруг подумала, что так оно и есть.

Новая жизнь. Не в переносном смысле. В прямом. И она началась именно сейчас.

– Как назовём? – спросил Максим, не отрывая взгляда от малышки.

Я улыбнулась.

– Я всю беременность думала про Лиду. В честь бабушки.

Он кивнул.

– Красиво.

– А тебе нравится?

– Мне всё в ней нравится.

Господи. Да что ж он за человек такой, а. Я закрыла глаза. И впервые за очень долгое время ощутила не просто счастье. Полноту. Такую, от которой становится страшно. Потому что кажется – ну не может же жизнь после всего взять и дать тебе столько света. А она, оказывается, может. Если однажды ты не испугался жить дальше.

* * *

Дети приехали к нам на следующий день. Егор влетел в палату первым. Встал как вкопанный, когда увидел сестру. Потом очень осторожно, как будто ему доверили не младенца, а маленькое пламя, которое можно спугнуть дыханием, подошёл ближе.

– Она такая… крошечная, – прошептал он.

– Да, – улыбнулась я. – И теперь ты официально старший брат.

Он надулся от гордости так, что, кажется, стал на два сантиметра выше.

Вика вошла спокойнее. Но когда взяла Лиду на руки – я увидела всё. Как у неё дрогнул рот. Как смягчилось лицо. Как она, моя колючая, сложная, прекрасная девочка, смотрела на сестру с таким выражением, будто в этот момент внутри у неё тоже что-то переписали набело.

– Привет, – сказала она Лиде еле слышно. – Я, если что, самая адекватная тут. Ну, после мамы. Иногда.

Максим стоял рядом с такой улыбкой, что я уже не знала – смеяться мне или снова плакать. Скорее второе. Потому что, Господи, как же много у меня теперь было любви. Так много, что хватило бы, наверное, на несколько жизней. И я подумала:

да, боль была.

И предательство было.

И страх.

И ночь, когда казалось, что сердце уже никогда не соберётся обратно.

Но всё это не зря, если в итоге ты стоишь в больничной палате, смотришь на своих детей, на своего мужчину, на новорождённую дочь и понимаешь: вот он. Мой дом.

Не место.

Не стены.

А люди, в которых я больше не боюсь быть собой.

И, наверное, больше женщине не нужно ничего.

Только это.

Ну и сон.

Хотя бы часа четыре подряд.