Текст книги "Ухожу к бывшей жене (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Глава 4
Глава 4
Глава 4
Есть особый вид мужской наглости – тихий. Не тот, который орёт, машет руками и хлопает дверями. А тот, что приходит с виноватым лицом и внутренней уверенностью, будто женщина обязана хотя бы выслушать. Потому что он, видите ли, тоже страдает. Вот именно с таким лицом Артём и шёл ко мне по заснеженной аллее.
Красивый.
Собранный.
Немного бледный.
Немного усталый.
И до отвращения чужой.
Я остановилась в нескольких шагах. Мороз щипал щёки. Снег тихо скрипел под ногами людей, которые понятия не имели, что тут, между кофейным киоском и прокатом коньков, разворачивается маленькая женская Голгофа.
– Зачем ты пришёл? – спросила я.
Без приветствия.
Без «как дела».
Без попытки быть вежливой.
Артём посмотрел на меня так, будто надеялся увидеть кого-то прежнего. Ту, что ещё вчера могла смягчиться от интонации, дотронуться до рукава, выслушать, понять.
Не дождётся.
– Нам надо поговорить, – сказал он.
Я коротко усмехнулась.
– У тебя удивительно узкий словарный запас для человека, который разрушает чужую жизнь.
Он чуть прикрыл глаза. Похоже, надеялся на более мягкий приём. А может, и нет. Может, просто был из тех мужчин, которые даже в момент собственного свинства внутренне обижаются, что женщина оказалась недостаточно удобной в реакции.
– Я не хотел, чтобы всё случилось так, – сказал он.
– Не хотел? – переспросила я. – А как ты хотел? На шариках прилететь? Под оркестр? Вынести мне торт, а из него – беременную бывшую жену?
Он дёрнул щекой.
– Алина…
– Нет, подожди. Мне правда интересно. Ты пришёл в мой день рождения. Сел за мой стол. Смотрел на наших детей. А потом сообщил, что уходишь. И теперь стоишь здесь с лицом человека, которому не дали культурно закончить презентацию. Так как именно ты хотел?
Он молчал. И в этом молчании было всё, что я уже знала о нём нового и страшного: он не пришёл просить прощения. Он пришёл уменьшить собственное чувство вины.
– Я должен был сказать лично, – выговорил он наконец.
– Почему?
– Потому что это уважение.
Я уставилась на него. Потом медленно покивала.
– Уважение. Конечно. Как я сразу не поняла. Ты просто очень меня уважаешь. Настолько, что решил устроить это в разгар моего юбилея. Чтобы уж наверняка запомнилось.
– Перестань.
– Это ты перестань говорить со мной так, будто мы оба жертвы обстоятельств.
Он сделал шаг ближе. Я – шаг назад. Автоматически. Телом. И это движение меня саму полоснуло по нервам. Потому что ещё вчера мне было хорошо, когда он подходил близко. А сегодня – хотелось пространства. Воздуха. Расстояния. Стены. Желательно кирпичной.
– Ты имеешь право злиться, – сказал он. – Но есть вещи, которые не зависят от нас.
И вот тут я поняла, что если не рассмеюсь, то укушу.
– Беременность Нелли не зависела от тебя? – уточнила я. – Потрясающе. То есть это, видимо, непорочное зачатие с твоим косвенным участием?
Он сжал губы.
– Не надо всё превращать в фарс.
– О, это не я превращаю. Это ты пришёл в парк объяснить мне, что ребёнок у бывшей жены – это стихийное бедствие, а ты просто оказался в эпицентре.
За его плечом я видела Нину. Она стояла, сложив руки на груди, и выражение лица у неё было такое, что если бы взглядом можно было ломать кости, Артёма бы уже собирали по частям. Рядом – Вика. Прямая. Тихая. Чужая. И я вдруг с такой силой ощутила, как важно закончить этот разговор не только ради себя, но и ради неё, что внутри всё стало жёстче. Собраннее. Чище.
Дочь должна была видеть не только боль женщины. Но и её хребет.
– Зачем ты здесь, Артём? – спросила я уже совсем спокойно. – Чего ты хочешь?
Он помедлил. Потом выдохнул:
– Я не хочу, чтобы вы с детьми думали, будто я… какой-то монстр.
Я закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду. Потому что даже у боли есть предел, после которого начинается чистое омерзение.
– Ты не монстр, – сказала я, открыв глаза. – Монстры – редкость. Ты гораздо хуже. Ты обычный слабый человек, который очень хочет остаться хорошим в собственной голове.
Он побледнел.
– Это неправда.
– Правда. Иначе ты бы сейчас стоял не тут. И не говорил бы о том, как выглядишь в глазах детей. Ты бы думал о том, каково детям.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент со стороны горки к нам подлетел Егор. Румяный. Сбившийся шарф на боку. Волосы мокрые от снега. Щёки горят. Он увидел Артёма – и резко затормозил. Маленькое лицо в одну секунду изменилось. С радостного на настороженное. Потом на обиженное. Потом – на закрытое. Моё сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать.
– Егор, – сказал Артём и даже улыбнулся. – Привет.
Сын посмотрел на него снизу вверх. Потом на меня. И очень тихо спросил:
– Мам, это надолго?
Я клянусь, в этот момент я почти физически услышала, как что-то хрустнуло внутри Артёма. Потому что дети бьют туда, куда взрослые даже не всегда умеют целиться.
– Нет, зайчик, – ответила я. – Уже заканчиваем.
Егор кивнул. Но не ушёл. Остался рядом со мной. И это было настолько ясное, детское, безусловное «я с тобой», что меня на секунду затопило такой нежностью, что стало почти больно.
Артём это тоже увидел. И, кажется, впервые по-настоящему понял, что он сделал не только со мной.
– Егор, – снова начал он. – Я хотел…
– Не надо, – вдруг сказал сын.
Мы оба уставились на него. Егор сглотнул и повторил чуть громче:
– Не надо. Пожалуйста.
У него дрожал подбородок. Совсем чуть-чуть. Но я-то видела. Боже. Маленький мой. Я присела перед ним на корточки.
– Всё, – сказала тихо. – Иди к тёте Нине. Пожалуйста.
Он кивнул и, не глядя на Артёма, побежал обратно. Я медленно выпрямилась. И посмотрела на мужчину, которого любила. Которого, видимо, всё ещё где-то отучалась любить. И поняла, что теперь это уже не вопрос нас двоих. Это вопрос моей территории. Моих детей. Моей жизни.
– Ты больше не подойдёшь к ним без моего разрешения, – сказала я.
Он будто не поверил.
– Что?
– Ты слышал. Не будешь писать Вике. Не будешь ловить нас в парке. Не будешь изображать раненую порядочность на детской территории. Всё, что ты хотел сказать, ты уже сказал. Хватит.
– Я имею право объясниться.
– С кем? С ребёнком, которому ты вчера пришёл сказать, что твоя бывшая жена беременна? Ты в своём уме?
– Я не хотел делать им больно.
– А сделал. И сейчас делаешь ещё раз. Потому что ты пришёл не за них. И не за меня. Ты пришёл за своим облегчением. Но я не обязана его тебе обеспечивать.
Он смотрел на меня долго. Пристально. И в какой-то момент в его взгляде мелькнуло нечто вроде раздражения. Не на себя. На меня. На то, что я не облегчаю ему задачу. И вот тогда остатки жалости во мне умерли окончательно.
– Я не думал, что ты будешь такой жестокой, – сказал он.
Я даже моргнула. Потом рассмеялась. Тихо. Изумлённо. Почти с восхищением человеческой наглостью.
– Жестокой? Я?
– Да. Ты даже не пытаешься понять.
– Понять что? Что у тебя был тяжёлый выбор между беременной бывшей и женщиной, которой ты обещал будущее? Бедный ты мой. Небось, чуть не надорвался.
– Не язви.
– Я не язвлю. Я в восхищении. Мужчина разбомбил мне жизнь, а я, оказывается, ещё и недостаточно бережна к его тонкому внутреннему миру.
Он выдохнул резко.
– Я не ожидал от тебя такой…
– Силы? – подсказала я. – Или неудобства?
– Злости.
Я наклонила голову. Посмотрела на него почти ласково.
– Запомни одну вещь, Артём. Женщина, которую унизили, не обязана оставаться мягкой только для того, чтобы тебе было проще уйти.
Он побледнел ещё сильнее. Снег медленно падал на его тёмные плечи, таял на ресницах, и впервые за всё время нашего знакомства мне не хотелось стряхнуть эти снежинки. Не хотелось поправить воротник. Не хотелось согреть. Ничего не хотелось. Только чтобы он исчез из поля зрения.
– Уходи, – сказала я. – И больше не появляйся рядом с детьми без предупреждения. Если тебе когда-нибудь понадобится что-то передать – сделаешь это через меня. Но лучше, чтобы тебе вообще ничего не понадобилось.
Он стоял ещё секунду. Потом коротко кивнул.
– Хорошо.
Развернулся и пошёл прочь.
Я смотрела ему вслед. Долго. До тех пор, пока его фигура не растворилась среди людей, снега и зимнего света. И только потом поняла, что меня трясёт. Не от любви. Не от желания вернуть. От адреналина. От ярости. От того, сколько сил занимает у женщины просто выстоять.
Нина подошла первой. Молча взяла меня под локоть.
– Ну? – спросила.
– Я его не убила.
– Это временный недостаток.
Я шумно выдохнула. Вика встала с другой стороны.
– Ты была красивая, – сказала она.
– В смысле?
– В смысле страшная. Для него.
Я посмотрела на дочь. И вдруг почувствовала, как во мне вместе с болью рождается что-то ещё. Гордость. Не та громкая, на показ. А тихая. Внутренняя. Женская.
Я выдержала. Не умоляла. Не рыдала при нём. Не позволила ему войти в пространство моих детей как ни в чём не бывало.
– Мам, – сказала Вика уже тише. – Поехали домой.
Я покачала головой.
– Нет.
– Почему?
Я посмотрела на горку, на каток, на киоск с вафлями, на детей, на снег, на жизнь, которая продолжала идти даже после личной катастрофы.
– Потому что я не хочу, чтобы он забрал у нас ещё и этот день.
Нина широко улыбнулась.
– Вот теперь я узнаю свою женщину.
– Не свою, – автоматически буркнула я.
– Нашу, – поправила она. – Коллективную. Народную.
Я фыркнула. А потом вдруг поняла, чего хочу.
Не мести.
Не объятий.
Не жалости.
Горячей вафли. С клубникой. И чтоб никто не трогал.
– Я хочу десерт, – сказала я.
– Боже, – вздохнула Нина. – Психика возвращается.
– Я серьёзно.
– Тогда пошли. Сегодня ты имеешь право на всё. Кроме переписки с бывшими.
– Особенно с беременными бывшими бывших, – мрачно добавила Вика.
И мы пошли к киоску с вафлями. Потому что иногда после тяжёлого разговора единственное, что действительно спасает женщину, это сладкое, дети рядом и понимание, что ты всё ещё стоишь на своих ногах. Пусть и в ярости.
Глава 5
Глава 5
Глава 5
Домой мы вернулись уже под вечер – раскрасневшиеся, пахнущие снегом, сахарной пудрой и усталостью.
У Егора слиплись варежки.
У Гуся на хвосте висела льдинка, как элемент дизайнерского безумия.
У Вики сел телефон, и она переживала это с таким трагизмом, будто у неё отобрали гражданские права.
А я впервые за сутки почувствовала не то чтобы облегчение… Скорее, внутреннюю передышку. Как будто меня вытащили из ледяной воды и дали одеяло. Пока ещё холодно. Пока зубы стучат. Но ты уже не тонешь.
Я сняла пальто, сапоги, шапку и только успела подумать, что сейчас бы чаю, тишины и хотя бы час без людей, как в дверь снова позвонили. Мы с Викой переглянулись.
– Если это опять он, – сказала дочь, – я сама его закопаю и пойду по малолетке.
– Закапывать зимой тяжело, – заметила я. – Земля мёрзлая.
– Тогда просто сильно толкну.
Я подошла к двери. На пороге стояла Тамара Сергеевна. В сером пальто, с таким лицом, будто лично приехала принимать у меня экзамен на взрослую жизнь. В руках у неё был контейнер.
– Здравствуйте, – сказала она.
– Уже интригующе, – ответила я.
Она посмотрела на меня поверх шарфа.
– Я принесла холодец.
На секунду я даже не нашлась, что сказать. Не потому, что холодец был неожиданностью.
Хотя и это тоже. А потому, что за все годы нашего знакомства – а знала я Тамару Сергеевну, к несчастью, действительно с детства, она ни разу не приходила ко мне добровольно с выражением лица, не сулящим нравоучения.
– Спасибо… наверное, – сказала я.
– Наверное – это когда мужчина уходит от тебя к бывшей жене в день рождения, – отрезала она. – А холодец – это точно. Отойдите, у меня руки мёрзнут.
Она прошла в квартиру так уверенно, будто являлась не бывшей соседкой моей матери, а как минимум уполномоченной по женскому выживанию.
Из кухни высунулась Нина, которая, конечно же, не ушла, потому что подруги покидают тонущий корабль только в одном случае – если ты сама их выталкиваешь. С ноги.
– О, – сказала она. – Тяжёлая артиллерия.
– Это кто? – шёпотом спросила Вика.
– Это, – шепнула я в ответ, – женщина, которую в детстве я считала личным проклятием.
– И она принесла холодец?
– Вот и я в шоке.
Тамара Сергеевна прошла на кухню, поставила контейнер на стол и сняла перчатки. Пальцы у неё были тонкие, сухие, с крупными кольцами на двух руках – как у женщины, которая если и плакала в жизни, то исключительно над бухгалтерией.
– Чай есть? – спросила она.
– Есть, – ответила я. – Но…
– Прекрасно. Делайте.
Нина уже ржала в кулак.
– Алина, – сказала она, – если ты когда-нибудь решишь организовать культ сильных женщин, я знаю, кого звать верховной жрицей.
– Я всё слышу, – сухо заметила Тамара Сергеевна.
– Тем лучше, – не смутилась Нина.
Через пять минут мы снова сидели на кухне. Состав был такой:
я – именинница с послевкусием катастрофы,
Нина – подруга и сатирическая группа поддержки,
Вика – подросток с глазами прокурора,
Егор – ребёнок, который уже доедал второй кусок хлеба и поглядывал на холодец с уважением,
и Тамара Сергеевна – человек, чьё присутствие делало происходящее похожим на заседание женского военного совета.
Гусь развалился в проходе, всем видом показывая, что если начнётся драка, он морально за нас, но физически лучше полежит.
– Итак, – сказала Тамара Сергеевна, принимая из моих рук чай. – Я пришла не только с холодцом.
– Кто бы сомневался, – пробормотала я.
Она кинула на меня быстрый взгляд.
– Не умничайте. У вас пока ещё лицо человека, который в любой момент может начать звонить бывшему с вопросом «почему».
– Я не буду ему звонить.
– Конечно нет. С вами Нина. Тут даже если захотите, вас обездвижат и спрячут телефон.
– Спасибо за доверие, – сказала Нина.
– Это не доверие, это знание человеческой женской слабости.
Тамара Сергеевна отпила чай, поставила чашку и сообщила:
– Сегодня днём я видела Нелли.
В кухне стало тихо. Даже Егор поднял голову.
– И? – спросила я, не понимая, зачем мне вообще это знать.
– И она выглядит отвратительно.
Я моргнула.
– Простите?
– Токсикоз у неё. Или совесть. Но я ставлю на токсикоз, совесть для неё слишком роскошная опция.
Нина поперхнулась чаем.
– Господи, как я люблю пожилых женщин.
– Я не пожилая. Я просто достаточно долго прожила, чтобы говорить правду без упаковки.
Она снова посмотрела на меня.
– Так вот. Видела я её у женской консультации. И если вам вдруг от этого станет легче – счастливой женщины я там не заметила.
Мне не стало легче. И это было странно. Потому что часть меня, наверное, должна была злорадствовать. Желать, чтобы их великое воссоединение рухнуло прямо в очереди на анализы. Но вместо этого я почувствовала только усталость.
– Мне всё равно, – сказала я.
Тамара Сергеевна хмыкнула.
– Неправда. Но уже лучше.
– А почему вы вообще мне это рассказываете?
Она пожала плечом.
– Потому что вчера ваш… этот… – она поморщилась, словно подбирала приличное слово и проигрывала, – человек испортил мне вечер. Я не люблю, когда на хороших юбилеях мужчины ведут себя как лишайники.
– Лишайники? – заинтересовался Егор.
– Да. Прилипают, портят вид и трудно выводятся.
Нина хлопнула ладонью по столу.
– Я запишу. Нет, я вышью это на подушке.
Я не выдержала и улыбнулась. По-настоящему, не через силу. И вдруг заметила, что Тамара Сергеевна смотрит на меня чуть мягче, чем обычно. Не как женщина на недоразумение с красивыми глазами. А как… старшая на младшую. Непривычно. И почему-то очень трогательно.
– Значит так, – продолжила она. – Первое. Никаких унизительных разговоров. Ни при встрече, ни по телефону. Если приползёт – не открывайте. Если напишет – не отвечайте. Если будет говорить, что всё сложно, плюньте мысленно. Мужчинам всегда «сложно», когда им хочется остаться хорошими и при этом сделать гадость.
– А если не мысленно? – уточнила Нина.
– Зимой на морозе неудобно. Простудитесь.
– Золотая вы женщина.
– Знаю.
Она повернулась ко мне.
– Второе. Срочно меняйте что-то в квартире.
– Что именно?
– Да что угодно. Шторы. Постельное бельё. Переставьте кресло. Повесьте другую картину. Выкиньте ту чёрную свечу из ванной, от неё у меня ещё вчера настроение испортилось.
Я нахмурилась.
– А свеча-то вам чем не угодила?
– Похоронная.
– Это был ароматический минимализм.
– Это была могила с фитилём.
Вика тихо фыркнула.
– А это, кстати, хорошая идея, – заметила она. – Можно переставить мебель. И купить новый плед в гостиную.
– Вот, – сказала Тамара Сергеевна, ткнув в неё пальцем. – У ребёнка есть мысль. Пользуйтесь.
– Ребёнок, – сухо напомнила Вика, – обычно не любит, когда его так называют.
– Тогда не ведите себя как взрослая, у которой уже два развода за плечами.
Дочь открыла рот. Закрыла. Потом посмотрела на меня с выражением человека, впервые в жизни почувствовавшего уважение к опасному хищнику.
– Мам, – сказала она тихо. – Я начинаю понимать, почему ты её боялась.
– Я не боялась. Я… осторожно существовала рядом.
– Это и есть страх, – вставила Нина.
Я хотела возразить, но в этот момент телефон на столе завибрировал. Мой. Незнакомый номер. Мы все почему-то уставились на экран как на мину.
– Только не говорите, что это опять он, – сказала Нина.
– С незнакомого номера? – мрачно ответила Вика. – Очень мужское развитие сюжета.
У меня внутри всё напряглось. Но звонок я всё-таки приняла.
– Да?
Мужской голос в трубке был незнакомый. Глубокий. Спокойный. Немного хрипловатый.
– Добрый вечер. Алина Сергеевна?
– Да.
– Вас беспокоят из ветеринарной клиники «Белый хвост». У нас тут… маленькая проблема.
Я моргнула.
– Какая ещё проблема?
– Ваш пёс. Кажется, он укусил администратора. И, возможно, съел чей-то шарф.
Я медленно повернулась к Гусю. Гусь лежал на полу, сложив морду на лапы, и выглядел как воплощение непорочности. Только вот шарфа на нём действительно не было. Потому что он был на нём утром.
– Простите, – сказала я. – Мой пёс сейчас дома.
На том конце повисла пауза. Потом мужчина уточнил:
– Рыжий. Огромный. С белым пятном на груди. Кличка Гусь. Мы определили по чипу.
Я очень медленно перевела взгляд на своего пса. Пёс тоже поднял голову. И вдруг стало очевидно: дома лежит не Гусь.
Дома лежит соседский пёс Рэм.
Тоже рыжий.
Тоже огромный.
Тоже периодически похожий на уголовника.
А мой, значит, каким-то образом сменил личность и сбежал.
– Господи, – выдохнула я. – Это не мой. То есть мой, но… не здесь. То есть здесь не он.
Нина уже сползала под стол от смеха.
– Алина, – прохрипела она, – тебя бросил мужик, а ты ещё и собаку перепутала. Это новый уровень стресса.
– Очень смешно.
В трубке мужчина сдержанно кашлянул.
– Так вы приедете?
Я закрыла глаза. Потёрла лоб.
– Да. Конечно. Через двадцать минут.
– Будем ждать.
Он отключился. На кухне стояла тишина. Потом Тамара Сергеевна величественно произнесла:
– Что ж. Жизнь решила, что вам недостаточно одной драмы.
– Мам, – с восторгом сказал Егор. – Это значит, мы едем спасать Гуся?
– Это значит, – ответила я, хватая куртку, – что мужчины в моей жизни окончательно сошли с ума. Все. Даже собака.
Глава 6
Глава 6
Глава 6
Если бы мне утром кто-то сказал, что к вечеру я буду нестись через полгорода в ветеринарную клинику спасать пса, который, вероятно, укусил администратора и съел чью-то верхнюю одежду, я бы ответила:
– Не исключено. У меня сегодня вообще день неожиданных мужских поступков.
Но даже на этом фоне Гусь умудрился выделиться.
Мы ехали в машине в таком составе:
я за рулём – женщина, которую за сутки бросили, морально вывернули и теперь ещё, видимо, проверяли на прочность зоологическим способом;
рядом Нина – живая сирена женского комментария;
сзади Вика, Егор и чужой пёс Рэм, которого мы по ошибке накормили, обогрели и чуть не приняли в семью.
Рэм, кстати, не возражал. Лежал себе на заднем сиденье, вздыхал и смотрел в окно так, будто давно понял: у людей не всё дома, но кормят хорошо, грех жаловаться.
– Я всё ещё не могу поверить, – сказала Вика, – что мы перепутали собаку.
– Я могу, – отозвалась Нина. – После вчерашнего ты могла перепутать даже мужа. Вопрос только в том, был бы результат хуже.
– Не был бы, – буркнула я.
– Вот именно.
Снег за лобовым стеклом летел косо, нервно, как сплетни на семейном застолье. Фонари размазывались по мокрому асфальту золотыми длинными полосами, машины ползли тяжело, нехотя, и город весь был похож на усталого человека, который просто очень хочет домой. А я вот не хотела. Потому что дома меня ждала бы тишина. А в тишине обязательно начинают орать мысли.
Клиника «Белый хвост» находилась в новом здании на углу оживлённой улицы – с подсвеченной вывеской, стеклянными дверями и фасадом, который явно должен был внушать владельцам животных доверие и готовность расстаться с половиной зарплаты.
– Прилично, – заметила Нина, когда мы припарковались. – Если Гусь там что-то разбил, вам теперь почку продавать.
– Спасибо, подруга. Твоё умение поддержать в тяжёлую минуту поистине уникально.
– Я не поддерживаю. Я информирую.
Мы вошли внутрь. Тёплый воздух пах лекарствами, влажной шерстью и чем-то стерильно-успокаивающим – как будто здесь всем обещали, что будет больно, но по возможности аккуратно. За стойкой администратора сидела девушка с безупречной укладкой и пластырем на пальце.
Вот, значит, жертва.
Увидев нас, она подняла голову.
Сначала на меня.
Потом на детей.
Потом на Рэма.
И медленно сказала:
– Это не он.
– Да, – вздохнула я. – Мы уже поняли.
– А это кто?
– Наш позор.
Нина закашлялась от смеха.
Девушка посмотрела на меня ещё секунду, а потом неожиданно улыбнулась.
– Пройдите, пожалуйста. Ваш… настоящий… в процедурной. С ним разговаривает доктор.
– С ним разговаривает доктор? – переспросила я. – А что, обычные методы уже не работают?
– Он никого к себе не подпускает.
– О, – сказала Нина. – Ну хоть в чём-то последователен.
Я сдала пальто, поймала Егора за капюшон, потому что он уже собирался нестись искать Гуся самостоятельно, и пошла вслед за девушкой по светлому коридору.
Пол в клинике блестел. Стены были бледно-серые, с милыми картинками котов и собак, будто кто-то очень старался смягчить тот факт, что внутри вообще-то страх, уколы и чужая слюна.
Именно у двери процедурной я впервые услышала мужской голос. Спокойный. Низкий.
С той редкой интонацией уверенного терпения, от которой даже самые нервные существа иногда перестают кусаться.
– Ну всё. Всё, герой. Не позорься. Ты же взрослый пёс.
Я замерла. Почему-то от одного этого голоса у меня по спине прошёл странный холодок.
И не неприятный. Просто… слишком живой.
Девушка открыла дверь. И я увидела сначала Гуся. Мой рыжий катастрофический мужчина сидел на металлическом столе, обиженный, огромный и очень театральный. На морде у него было выражение такого нравственного надрыва, словно это его предали, ранили и вынудили кусать персонал.
А потом я увидела врача.
Высокий.
Широкоплечий.
В тёмно-зелёной медицинской форме.
Рукава закатаны до локтей.
Волосы чуть вьются у висков.
Профиль резкий, упрямый, красивый до раздражения.
Он стоял к нам вполоборота и одной рукой держал Гуся за ошейник, а второй очень спокойно чесал его за ухом – именно в той точке, где мой пёс готов был простить даже налоговую.
Услышав нас, мужчина обернулся. И у меня вдруг случилось то редкое, почти забытое ощущение, когда время не останавливается, нет – просто меняет плотность. Как будто воздух на секунду стал гуще. Тяжелее. И в нём появилось что-то, о чём я уже почти не помнила – интерес, который возникает раньше мысли.
Он посмотрел прямо на меня. Глаза у него оказались светлые. Не голубые, не серые – что-то между. Цвет зимнего льда на реке, когда под ним ещё есть глубина.
– Добрый вечер, – сказал он.
– Если честно, уже не очень, – ответила я раньше, чем успела подумать.
Нина сзади тихо простонала:
– Алина, ты флиртуешь с ветеринаром в состоянии шока.
– Я не флиртую, – сквозь зубы сказала я.
– Тогда ты очень талантливо грубишь.
Мужчина едва заметно улыбнулся. Гусь, почуяв в помещении лишнее внимание, немедленно попытался спрыгнуть со стола, но врач удержал его одним уверенным движением.
– Это ваш? – спросил он.
– К сожалению, да.
– Он укусил администратора.
– Я уже поняла. И чьё-то имущество, видимо, тоже съел?
– Не съел. Растерзал.
– Ну слава богу. А то я боялась, он сегодня недоел.
Мужчина снова посмотрел на меня. Внимательнее. И я почувствовала, как внутри что-то неловко шевельнулось. Очень не вовремя. Очень не к месту. Потому что женщина, которую вчера бросили в день юбилея, не должна замечать мужские руки, голос или то, как на сильной шее напрягается мышца, когда он сдерживает пса. Это как минимум неприлично. Как максимум – организм совсем охренел и решил жить отдельно от психики.
– У него лёгкое рассечение подушечки на лапе, – сказал врач. – Ничего страшного, но обработать надо было. А он, как вы видите, драматизирует.
– Это семейное, – буркнула я.
Вика за моей спиной тихо хмыкнула.
– Мам.
– Что?
– Вы сейчас одинаково смотритесь.
– В смысле?
– В смысле, оба как будто хотели просто жить, а в итоге сидите злые и красивые.
Нина издала звук, подозрительно похожий на подавленный хохот. Мне захотелось провалиться сквозь идеально чистый пол.
Врач посмотрел на Вику, потом на меня. И – чёрт бы его побрал – в его глазах мелькнуло настоящее веселье.
– Детям обычно виднее, – сказал он.
– Иногда это их худшее качество, – пробормотала я.
– Мам, – возмутился Егор. – Это же я нашёл Гуся!
– Нет, Егор, – поправила Вика. – Это ты нашёл палку. А Гуся мы чуть не потеряли.
Сын надулся.
– Но я всё равно молодец.
– Бесспорно, – сказал врач.
И, Господи, как же у него это получилось. Одним словом он мгновенно обезвредил ребёнка.
Егор просиял. Предатель.
– Что с ним теперь делать? – спросила я. – С собакой, не с ребёнком. Хотя это иногда один комплект проблем.
– С собакой – оплатить приём, купить новый шарф администратору и в следующий раз крепче держать поводок.
– А с ребёнком?
– Кормить. Хвалить. Не давать кусаться.
– Поздно, – заметила я. – У нас вся семья уже примерно в этой стадии.
Он посмотрел мне в лицо дольше, чем было нужно. И я вдруг поняла, что он не просто слушает мои слова. Он считывает.
Усталость.
Раздражение.
То, как я держу плечи.
То, как шучу слишком быстро, чтобы никто не полез глубже.
И это было опасно. Потому что некоторые люди смотрят так, будто видят не одежду, не мимику, а трещину прямо в душе.
– Я сам вынесу его, – сказал он, снимая со стола Гуся, будто тот весил не как упитанный пони, а как мокрое полотенце. У меня от этого зрелища почему-то перехватило дыхание. Нина заметила. Конечно заметила. Нина вообще замечала всё, кроме иногда собственного тормоза.
– Боже, – шепнула она мне на ухо. – Тебе срочно нужен развод, психолог и этот ветеринар.
– Замолчи.
– Да я молчу. Я просто дышу вслух.
Врач передал поводок Егору, и мой сын тут же посмотрел на него с таким восторгом, будто перед ним был не просто доктор, а супергерой, который умеет укрощать собак и взрослых женщин взглядом.
– Спасибо, – сказала я уже у выхода из процедурной.
– Пока не за что, – ответил он. – Счёт вас ещё расстроит.
– Отлично. То есть это был не конец унижений на сегодня.
– Почему унижений? Это просто плата за характер.
– У меня или у собаки?
– Похоже, у вас общий бюджет.
Я посмотрела на него. И снова – это дурацкое, совершенно ненужное сейчас ощущение, что мне интересно, что он скажет дальше. Не потому что влюбилась. Господи, нет. Просто… живой человек. Тёплый голос. Умные глаза. И никакой фальши в лице. После вчерашнего это действовало почти как обезболивающее.
– Как вас зовут? – спросил Егор.
Я внутренне застонала. Ребёнок шёл на прямой контакт с хирургической точностью снайпера. Мужчина посмотрел на сына и ответил:
– Максим.
– А меня Егор.
– Я уже понял. Ты главный по палкам.
Сын расплылся в улыбке.
– А вы хороший.
Я закрыла глаза. Нина рядом перестала дышать от восторга. Потому что дети опять сказали то, что взрослые пока только пытались не думать.
Максим посмотрел на меня. И – то ли мне показалось, то ли нет – в уголках его губ дрогнуло что-то очень мягкое.
– Бывает, – сказал он.
А я подумала, что если жизнь решила влепить мне мужчину с таким голосом и такими глазами ровно на следующий день после катастрофы, то у неё либо отличное чувство юмора, либо очень странные планы.
