Текст книги "Ухожу к бывшей жене (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Глава 7

Глава 7

Глава 7

Счёт действительно расстроил. Не до слёз, конечно, но до той степени женской внутренней брани, когда ты улыбаешься администратору, а в голове у тебя уже минут пять идёт очень подробный разговор с собственной собакой о том, что за такие деньги он обязан хотя бы научиться выносить мусор и распознавать подонков по запаху.

– Мам, – шепнул Егор, пока я прикладывала карту к терминалу, – а Гусь точно стоит так дорого?

– После сегодняшнего? Нет. Но рынок жесток.

– Может, его вернуть?

– Куда? В лес? Там его с таким характером назначат начальником.

Максим стоял чуть поодаль и заполнял какие-то бумаги. Вид у него был спокойный, деловой и при этом такой мужской, что мне хотелось то ли отвернуться, то ли попросить организм угомониться и вспомнить, что мы тут вообще-то только что пережили личную катастрофу, а не пришли на кастинг «Доктор, спасите не только пса».

Когда мы уже собрались уходить, администратор с пластырем на пальце кашлянула и сказала:

– Подождите минуту.

Она исчезла в подсобке и вернулась… с шарфом. Точнее, с тем, что когда-то было шарфом, а теперь выглядело как вещественное доказательство собачьей страсти к разрушению. Шерсть, нитки, один жалкий край и полное ощущение, что Гусь пытался не съесть его, а выразить глубокое философское несогласие с его существованием.

– Это ваше, – сказала девушка Максиму.

Я перевела взгляд на него. На шарф. Снова на него.

– Это был ваш шарф? – спросила я.

– Был, – ответил он невозмутимо.

– А почему мне сразу никто не сказал, что моя собака порвала шарф врача?

– Вы и так были достаточно… включённой в происходящее.

– Это самый деликатный способ назвать женщину, которая за сутки пережила личный апокалипсис и собачий побег.

Его взгляд на мгновение стал внимательнее. Слишком внимательным. И я тут же пожалела о своей болтливости.

Зачем сказала?

С какой радости?

Я вообще кто – исповедальня на ножках?

Но он не стал спрашивать. Не полез. Не изобразил дешёвое сочувствие. Просто посмотрел на то, что осталось от шарфа, и сказал:

– Ничего. Это не первая вещь, которую уничтожили в моей жизни.

Нина за моей спиной тихо застонала:

– Он ещё и с прошлым. Всё, Алина. Это незаконно.

– Ты можешь просто молчать? – прошипела я.

– Могу. Но зачем?

Я вздохнула.

– Сколько я вам должна за шарф?

– Нисколько.

– Нет. Так не пойдёт.

– Почему?

– Потому что у меня и так ощущение, что мой пёс нагадил мне в карму, а не только в график.

Максим чуть заметно улыбнулся.

– Это был старый шарф.

– Врёте.

– Немного.

– Тогда тем более. Скажите сумму.

Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением. Как будто оценивал не внешний вид, не настроение, а степень упрямства.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Тогда с вас кофе.

Я моргнула.

– Что?

– Когда-нибудь. Взамен шарфа.

Внутри меня всё как-то очень неуместно качнулось. Не сильно. Но ощутимо. Как качаются тонкие ветки под снегом – вроде тихо, а ты всё равно видишь движение. Нина за моей спиной, кажется, прекратила существовать как человек и перешла в режим восторженного пара.

– Это, – выдохнула она мне в ухо, – я сейчас была свидетелем знакомства века?

– Нет, – отрезала я.

– Да, – тихо сказала Вика.

Предатели.

Все.

Даже дети.

Максим ждал ответа спокойно. Без нажима. Без самодовольства. Просто как взрослый человек, который предложил кофе и не собирается умереть, если ему откажут. И, наверное, именно это было самым опасным. После Артёма, после его вежливой подлости и вечной внутренней бухгалтерии чужих чувств, такая нормальная мужская простота действовала на меня как слишком резкий свет.

– Я подумаю, – сказала я.

Господи. Я действительно это сказала. Максим кивнул.

– Тогда до встречи, Алина Сергеевна.

– Просто Алина.

– Тогда до встречи, Алина.

И мне бы уйти сразу. Красиво. С достоинством. Не оборачиваться. Не думать. Но, конечно, я всё испортила, потому что именно в этот момент Гусь решил, что уже достаточно восстановился морально, рванулся к дверям и выдернул поводок у Егора.

Сын заорал.

Нина выругалась.

Администратор вскрикнула.

Я едва не полетела на стойку.

Рэм в машине, наверное, тоже что-то почувствовал на расстоянии и мысленно осудил.

Максим перехватил поводок в полёте. Вот просто взял – и поймал. Как если бы всю жизнь только и делал, что спасал женщин от их импульсивных собак и, возможно, импульсивных решений.

– Всё, герой, – спокойно сказал он Гусю. – На сегодня лимит твоего обаяния исчерпан.

Гусь, к моему полному предательскому ужасу, сел. Сразу. Без споров. Без театра. Просто сел и посмотрел на Максима с тем выражением восторженной покорности, с каким некоторые женщины в плохих романах смотрят на миллионеров с яхтами.

– Ну всё, – сказала Нина. – Даже пёс влюбился. Нам конец.

– Мы уходим, – мрачно сказала я, забирая поводок.

– Это я уже слышал, – невозмутимо ответил Максим.

Я посмотрела на него. Он – на меня. И это снова длилось чуть дольше, чем положено между почти незнакомыми людьми в ветеринарной клинике посреди вечера.

У него были очень живые глаза.

Не липкие.

Не оценивающие.

Не самодовольные.

Живые – в смысле по-настоящему здесь.

Не знаю, когда я в последний раз видела мужчину, который находится в моменте, а не просчитывает, как красивее выглядеть.

– До свидания, – сказала я.

– С вашим псом это всегда звучит как обещание, – заметил он.

И Нина за моей спиной опять издала тот сиплый звук, который у неё означал крайнюю степень женского одобрения.

На улице было ещё холоднее. Снег усилился, крупные хлопья липли к ресницам, к волосам, к шапкам, и всё вокруг стало мягче, тише, белее. Город будто притушили, укрыли ватой, замедлили. Мы шли к машине, и у меня в груди жило странное ощущение. Не радость. Не интерес даже. Скорее, крошечное, едва заметное напоминание, что я всё ещё женщина, а не только мать, преданная любовница, хозяйка катастрофической собаки и человек, который умеет держать лицо.

Это ощущение было настолько неожиданным, что я почти разозлилась.

– Мам, – сказала Вика, когда мы уже уселись в машину. – Только не начинай.

– Что не начинать?

– Делать вид, что ничего не произошло.

– А что произошло?

– На тебя посмотрел красивый мужчина, и ты на секунду перестала быть трупом.

– Вика!

– Что? Это комплимент.

Нина, усаживаясь рядом со мной, театрально прижала руки к груди.

– Дети нынче не просто наблюдательные. Они как камеры с аналитикой.

– Я ничего не… – начала я.

– Ты всё, – перебила Нина. – И не спорь. У тебя даже ноздри стали живее.

– Это мороз.

– Это доктор.

– Это ветеринар.

– Неважно. Главное – рабочий.

Я завела машину. Руки на руле были холодные, но не дрожали. И это уже было достижение.

– Даже если предположить, что он мне понравился, – сказала я, выезжая с парковки, – что абсолютно не так…

– Конечно, – хором сказали Нина и Вика.

– … то я всё равно не собираюсь через сутки после расставания строить глазки врачу своей собаки.

– Почему? – спросил Егор.

– Потому что так не делается.

– Кем?

Я открыла рот. Закрыла. И тут поняла, насколько смешно звучит это взрослое «так не делается», когда ты сама не знаешь, кем именно.

Брошенными женщинами?

Порядочными матерями?

Сорокалетними именинницами с трещиной в сердце?

– Просто не делается, – повторила я уже менее уверенно.

– Мам, – сказал Егор, – а вдруг это судьба?

В машине стало тихо. Потом Нина медленно повернулась назад.

– Кто вложил в ребёнка эту пошлость?

– Не я, – быстро сказала Вика. – Это бабушка любит мелодрамы.

– Отлично, – пробормотала я. – Значит, у нас ещё и романтическое заражение по материнской линии.

Но, Господи, какая-то крошечная, совершенно предательская часть меня уже перекатывала в голове это детское: «А вдруг это судьба?»

Нет. Разумеется, нет. Судьба не сидит в ветеринарной клинике с закатанными рукавами и не предлагает кофе за шарф. Это просто жизнь. Которая очень любит издевательски подбрасывать тебе симпатичного мужчину в тот момент, когда ты ещё не выкинула из ванной зубную щётку предыдущего.

И всё же…

Когда мы подъехали к дому, когда выгрузили детей, пакеты, собаку, чужую собаку и остатки моего эмоционального ресурса, я поймала себя на том, что вспоминаю не глаза Артёма в парке.

Не его голос. Не его объяснения. А голос Максима. Спокойный. Тёплый. Чуть насмешливый. И то, как он сказал:

– Тогда до встречи, Алина.

Я втащила домой поводок, пса, себя и тут же мысленно рявкнула на собственную голову:

– Даже не начинай.

Голова, конечно, не послушалась. Потому что некоторые вещи начинаются не с разрешения. А просто с того, что после долгой зимы внутри вдруг, очень тихо, под снегом, что-то шевелится.

Глава 8

Глава 8

Глава 8

Утро началось с того, что Гусь блеванул носком. Не целым, конечно. Если бы целым – это был бы почти фокус, а я бы, возможно, даже поаплодировала сквозь ненависть. Но нет. Это был влажный, серо-синий, очень узнаваемый фрагмент носка, и, судя по цвету, не моего.

Я стояла посреди кухни в халате, с кружкой кофе в руке, смотрела на этот подарок пищеварительной системы и думала только об одном: если жизнь решила превращать каждый мой день в психологический квест с элементами биологии, я хотя бы хочу хорошие призы на выходе.

– Это папин? – с интересом спросил Егор, присаживаясь на корточки рядом.

– Не думаю, – ответила я мрачно. – У папы твоего сейчас другие носки. Вероятно, более семейные.

– Фу, мам.

– Согласна.

Вика, как всегда, появилась в кухне не целиком, а сначала настроением. Вошла, как выстрелила. Волосы в пучке, на лице – выражение усталой аристократки, вынужденной делить пространство с людьми попроще, то есть со мной.

– Что случилось? – спросила она.

– Собака возвращает нам вещественные доказательства вчерашнего дня.

Вика посмотрела вниз. Потом на меня. Потом снова вниз.

– Это хотя бы носок приличного мужчины?

– Пока не знаю. Но, учитывая наши последние тенденции, я бы не обольщалась.

Она хмыкнула и полезла в холодильник.

– Мне, кстати, Лиза написала.

– Это та, которая красится в цвет эмоциональной нестабильности?

– Это та, у которой, в отличие от тебя, есть такт.

– Очень спорное заявление.

– Она спрашивает, можно ли мне сегодня к ней после школы. Говорит, у них дома никого и можно спокойно обсуждать «крах веры в мужское население».

– Боже, как драматично. Разумеется, можно.

– Спасибо. И да, мам… только не обижайся.

– Уже заранее тревожно.

– Но тебе правда надо чем-то заняться.

Я уставилась на неё.

– Прости?

– Ну ты третий раз за утро стоишь и смотришь в одну точку, как вдова в историческом сериале. Даже Гусь как-то бодрее.

– Меня сравнили с собакой и вдовой одновременно. Какое богатое начало дня.

Вика захлопнула холодильник локтем и посмотрела на меня совершенно серьёзно.

– Мам, я не издеваюсь. Ну… почти. Но тебе правда нужно что-то, кроме сидения в собственной голове. Иначе ты там умрёшь.

На секунду стало тихо. Егор с умным видом увёл Гуся из кухни, видимо, почувствовав, что сейчас будет разговор не детского уровня. У него в этом смысле был талант – он ловил материнские паузы даже лучше, чем школьные перемены.

Я поставила кружку на стол.

– И что ты предлагаешь? Йогу? Гончарный круг? Вышивание «живи, смейся, люби»?

– Нет. Это всё похоже на тихое отчаяние. Я предлагаю тебе вспомнить, что ты не только мать и человек с высоким болевым порогом.

– А кто ещё?

Она пожала плечом.

– Красивая женщина. Умная. Смешная. Иногда даже слишком. Не делай такое лицо, я не умерла, просто говорю факт.

Я ничего не ответила. Потому что в такие моменты дети бьют в самое мягкое. Не специально. Просто у них нет тех обёрток, которыми взрослые обычно заворачивают правду, чтобы ею было не так больно.

– И кстати, – добавила Вика уже у двери, – если тот врач снова появится, не делай вид, что тебе всё равно.

Я моргнула.

– Какой врач?

– Господи, мам. Мы обе женщины. Просто я моложе и честнее.

И ушла. Я осталась на кухне одна, среди запаха кофе, собачьего преступления и внезапно очень громких собственных мыслей.

Максим. Конечно. Не потому что я думала о нём ночь напролёт – нет. Я всё-таки была не подросток с дневником и не героиня сериала, которую только что грамотно зацепили взглядом. Но… я думала. Пару раз. И ладно, больше пары. Просто не о том, о чём полагалось бы думать после знакомства с симпатичным мужчиной.

Я думала, как спокойно он держался.

Как не лез.

Как не изображал мгновенного понимания моей души.

Как не суетился.

После Артёма, который в последнее время всё делал либо с оглядкой, либо с задержкой, такая мужская собранность действовала почти как успокоительное.

И это меня бесило.

Потому что нельзя. Нельзя на второй день после сердечного раскола внутренне отмечать чьи-то руки. И голос. И глаза. И то, как он перехватил поводок, будто привык спасать дураков с любым количеством лап.

Я уже почти убедила себя, что всё это просто реакция организма на контраст, когда зазвонил телефон. Мама.

– Ну? – сказала она вместо приветствия.

– Утро доброе и тебе.

– Я просто жду. Ты живая?

– Не вся, но юридически – да.

Мама вздохнула в трубку так, будто именно она вчера была брошенной именинницей.

– Алина, я всю ночь не спала.

– Это ты сейчас сочувствуешь или готовишь новый социальный сюрприз?

– Не ёрничай. Мне и так совестно.

О, а вот это было уже интересно. Я даже села.

– Серьёзно?

– Конечно, серьёзно. Кто же знал, что всё так выйдет…

– Мам, он сказал, что уходит, а не что у него аллергия на креветки. Тут не было большого поля для трактовок.

Она снова вздохнула.

– Я хочу приехать.

– Зачем?

– Как зачем? Поддержать тебя.

Я посмотрела в окно. Снег лежал плотным, рыхлым слоем на крышах машин и ветках деревьев. День только начинался, серый и тихий, как человек после скандала.

– Мам, – сказала я осторожно, – если ты приедешь поддержать меня и заодно невзначай вставишь, что «может, не всё ещё потеряно», я запру тебя с Гусём в ванной.

– Я не совсем дурочка, – обиделась мама.

– А иногда очень убедительно играешь.

– Алина!

– Что?

– Я, между прочим, переживаю!

– Я в этом не сомневаюсь. Просто твои переживания часто идут с побочными эффектами.

Она помолчала. Потом неожиданно тихо спросила:

– Очень больно?

Я прикрыла глаза. Вот и всё. Одна простая фраза – и внутри сразу как будто что-то дрогнуло, оттаяло, стало живым и уязвимым.

– Да, – ответила я.

Мама тоже помолчала.

– Тогда я приеду не сейчас, а вечером. И только с котлетами.

– А вот это уже похоже на любовь.

– Не наглей.

Когда мы закончили разговор, я ещё некоторое время сидела в тишине. А потом вдруг поняла, что Вика права. Мне действительно нужно было что-то сделать. Не глобальное. Не героическое. Просто что-то, что напомнит телу: жизнь ещё моя. Именно поэтому через сорок минут я уже стояла посреди гостиной с рулеткой, блокнотом и выражением лица человека, который решил хотя бы мебелью отомстить судьбе.

Нина, конечно, приехала почти мгновенно, стоило мне написать одно слово: «Перестановка» Потому что для некоторых женщин это не просто бытовое действие, а обряд изгнания нечистой силы.

– Так, – сказала она, входя в гостиную и оглядывая пространство. – У нас задача убрать мужскую энергетику, но оставить приличный вкус.

– У нас задача не надорваться, – ответила я. – Вкус как-нибудь переживёт.

– Не смей так говорить о вкусе. Это последнее, что удерживает нас от полного морального сползания.

Мы начали с дивана. Потом потащили кресло. Потом столик.

Потом я вдруг поняла, что дышу.

Тяжело.

С усилием.

Но не от боли.

От физической нагрузки.

И это было блаженно.

Потому что когда ты толкаешь тяжёлый диван через полкомнаты, мозг не может одновременно рыдать над мужчиной. Ему просто некогда. У него другая задача: не сдохнуть и не прищемить пальцы.

– Господи, – пыхтела Нина, упираясь бедром в подлокотник. – Если женщины начнут качаться вместо того, чтобы страдать, мужчин вообще ничего не спасёт.

– Согласна, – ответила я, таща второй край. – Но страдать дешевле.

Мы остановились перевести дух, и тут в дверь позвонили. Я посмотрела на Нину. Нина – на меня.

– Если это он, – сказала она, тяжело дыша, – у нас уже есть отличный предмет для удара. Вон тот торшер.

– Не каркай.

Я открыла дверь. На пороге стоял курьер с букетом.

Розы. Белые. Большие. Красивые до зубного скрежета. Сердце у меня упало вниз так быстро, что я даже не сразу смогла вдохнуть. Потому что первая мысль была, конечно же, мерзкой и слабой:

Он. Приполз. Решил. Понял.

Но курьер уже уточнял:

– Алина Сергеевна?

– Да.

– Вам доставка.

Я взяла букет и увидела карточку. Почерк был не Артёма. Крупнее. Ровнее. Увереннее. На карточке значилось:

'Чтобы компенсировать моральный и текстильный ущерб.

Максим'

Я стояла с цветами в руках и чувствовала, как Нина у меня за плечом буквально светится от восторга.

– Нет, – сказала я вслух.

– Да, – сказала Нина.

– Нет.

– Да.

– Это просто вежливость.

– Конечно. Именно поэтому мужчина отправляет белые розы женщине, чья собака сожрала его шарф. Вежливость. Чистая. Как слеза.

Я смотрела на букет. Белые лепестки были прохладными, плотными, как снег на солнце. От них пахло не сладко, а свежо – так, будто кто-то принёс в дом кусок зимнего воздуха, но не мёртвого, а живого, с тайным обещанием весны. И что-то внутри меня – то самое, что я так старательно заталкивала поглубже, шевельнулось снова.

Очень тихо. Но уже заметно.

Глава 9

Глава 9

Глава 9

Если женщина говорит, что букет ничего не значит, она либо святая, либо врёт, либо букет очень плохой.

Максим прислал хорошие розы. Такие, от которых комната сразу меняет выражение лица.

Гостиная, ещё утром пахнущая обидой, пылью от перестановки и собачьим существованием, к вечеру стала пахнуть холодной свежестью и каким-то неприличным намёком на романтику. Это меня раздражало. И… немного оживляло. Что вдвойне раздражало.

– Не смотри на них так, – сказала Нина, ставя вазу на комод. – Ты сейчас как женщина, которая решила быть сильной, но организм уже тайно красит ресницы.

– Я не смотрю.

– А это что тогда?

– Анализирую флористический подтекст.

– Конечно. И что наанализировала?

Я скрестила руки на груди.

– Что мужчина воспитанный. И, возможно, слегка склонен к широким жестам.

– А ещё?

– А ещё у него, видимо, странное чувство юмора.

– И?

– И всё!

Нина посмотрела на меня долгим жалостливым взглядом.

– Господи. Ты уже пропала, просто пока сопротивляешься в формулировках.

– Не драматизируй. Мне вчера жизнь вывернули наизнанку. Я физически не могу «пропасть» в кого-то нового.

– Женщина, – сказала она торжественно, – очень даже может. Особенно если новый не идиот.

Тут в комнату вошла Вика, увидела цветы, остановилась и медленно повернула голову ко мне.

– Ого.

– Только не начинай, – предупредила я.

– Почему? Мне нравится. У нас давно не было в доме мужчин с потенциалом.

– У нас и этого ещё нет.

– Цветы уже есть. Это начало инфраструктуры.

Я закрыла лицо рукой.

– Можно я перееду в лес?

– Нет, – ответили они хором.

Егор, напротив, был счастлив просто потому, что «это от нашего собачьего врача». Он уже трижды спросил, когда мы пойдём к Максиму снова, и один раз даже осторожно поинтересовался, «а если Гусь ещё что-нибудь сломает, это будет считаться поводом?» Пришлось объяснить, что мы не можем строить человеческие отношения на систематическом собачьем терроризме. Хотя мысль была изящная.

Часам к шести приехала мама. С котлетами. Без нотаций. Что само по себе было почти чудом. Она вошла в квартиру, поставила контейнеры на кухне, увидела переставленную мебель, цветы и сказала:

– Ну что ж. По крайней мере, дом теперь выглядит так, будто тут живёт женщина, а не ожидание.

Я уставилась на неё.

– Ты это сама придумала?

– Нет, – честно ответила мама. – По дороге репетировала. Хотела хорошо начать.

Я не выдержала и обняла её. Она пахла морозом, духами и чем-то очень старым, родным, несмываемым – как детство, в котором ты можешь сколько угодно злиться на мать, но всё равно точно знаешь: если придёт настоящая беда, именно к ней потянутся руки.

– Мам, – пробормотала я ей в плечо. – Только не говори, что всё к лучшему.

– Не скажу. Пока это к чёрту.

– Спасибо.

– Но потом, возможно, и к лучшему.

– Мама!

– Всё, молчу.

За ужином нас было пятеро и две собаки. Рэм, к слову, уже связался с соседями – шучу, и за ним вечером обещали зайти. До этого момента он успел:

съесть половину детского печенья,

очаровать маму,

получить от Вики прозвище «антидепрессант с хвостом»

и лечь рядом с Гусём так, словно они были давними подельниками.

Гусь, видимо, считал его временным помощником по хаосу.

Мы ели котлеты, пюре и салат из того, что нашлось в холодильнике. За окном уже стемнело. Фонари засыпало снегом, и двор был похож на открытку, в которую кто-то забыл добавить счастливый смысл. Мама долго молчала, а потом всё же спросила:

– Он звонил?

– Нет.

– Писал?

– Меня я заблокировала. Вике написал – получил по заслугам.

Мама посмотрела на внучку.

– Что написала?

– «О своей совести побеспокойтесь сами», – спокойно ответила та.

Мама медленно кивнула.

– Растёт женщина.

– Ага, – сказала Нина. – Растёт так хорошо, что я уже сама её иногда боюсь.

Егор ковырнул вилкой котлету и спросил:

– А совесть – это где?

Мы все на секунду замолчали. Потом мама ответила:

– У некоторых очень глубоко.

– А у Артёма где?

– Видимо, под бывшей женой, – буркнула Нина.

– Нина! – шикнула я.

– Что? Я шёпотом почти.

Но после этой фразы меня вдруг так пробило на смех, что я не смогла остановиться. Сначала захихикала. Потом захохотала в голос. Потом уже плакала и смеялась одновременно, потому что всё внутри было слишком натянуто, слишком переполнено, и вот эта грубая, идиотская фраза просто стала последней спичкой.

Мама испуганно посмотрела на меня. Вика закатила глаза, но тоже улыбнулась.

Егор спросил:

– Мам, ты нормально?

– Нет, – выдохнула я сквозь слёзы. – Но мне почему-то очень смешно.

Нина встала, подошла и просто обняла меня за плечи.

– Это истерическое, – пояснила она семье. – Но качественное. Пусть выходит.

Я уткнулась лбом ей в живот и смеялась так, будто от этого зависело, переживу ли сегодняшний день. Потому что иногда смех – единственная форма выживания, которая не требует аптечного рецепта.

Позже, когда все разошлись по комнатам, когда мама уехала, пообещав на завтра суп, когда Нина наконец сдалась и поехала к мужу «напомнить ему, как сильно ему повезло», а дети затихли, я осталась одна в гостиной. Только я, лампа у дивана, снег за окном и белые розы на комоде.

Я сидела, поджав ноги, в старом тёплом свитере, и смотрела на цветы.

Они были красивые.

Честные.

Ничего не обещающие.

И, может быть, именно поэтому так цепляли.

Не как признание.

Не как вторжение.

Просто как мужской жест без фальши. Как будто кто-то увидел во мне не только источник собачьих проблем, но и женщину, которой можно послать цветы, не ожидая взамен немедленного душевного стриптиза.

Я взяла карточку ещё раз. Провела пальцем по словам.

«Чтобы компенсировать моральный и текстильный ущерб»

И улыбнулась. Потому что, как ни крути, чувство юмора у него было прекрасное.

Телефон, лежавший рядом, дрогнул. Я вздрогнула тоже. На экране – неизвестный номер. Сердце отреагировало сразу. Противно. Предательски. Как всегда реагирует на шанс, что это может быть не то, чего ты боишься, а то, чего хочешь. Я ответила.

– Да?

– Алина? – раздался знакомый голос.

Артём. Всё внутри моментально заледенело.

– Откуда у тебя этот номер?

– Это неважно.

– Значит, украл. Вполне в твоём стиле.

– Не начинай.

Я закрыла глаза. Боже, как же я ненавидела это его «не начинай». Как будто я – погодное явление, которое можно вежливо отменить.

– Говори быстро.

– Я хотел узнать, как ты.

Я молчала секунду. Потом две. Потом сказала:

– А ты серьёзно?

– Да.

– После всего, что сделал, ты решил позвонить мне вечером и спросить, как я?

– Алина, я волнуюсь.

– Тогда попробуй поволноваться молча. У тебя отлично получится.

Он выдохнул в трубку.

– Мы всё равно должны поговорить нормально.

– Нет, Артём. Это ты себе должен. А я тебе – ничего.

– Я не враг тебе.

– Нет. Враг честнее. Он хотя бы не приходит с цветами на юбилей, чтобы потом вытащить беременную бывшую жену из-под скатерти.

На том конце воцарилась тишина. Я слышала только своё дыхание и очень далёкий шум телевизора из соседней квартиры.

– У тебя кто-то есть? – спросил он вдруг.

Я даже не сразу поняла.

– Что?

– Ты как-то… странно разговариваешь. Будто…

– Будто что? Не валяюсь у двери? Не рыдаю в голосовые? Не пишу, что не могу без тебя жить? Какая досада.

– Я не это имел в виду.

– А что? Что мне цветы сегодня привезли, и я не умерла? Да, ужасно. Неудобно получилось для твоей самооценки?

Он резко втянул воздух. Попала. Точно попала. И в этот момент я вдруг поняла одну вещь, очень простую и очень освобождающую: ему нужно было, чтобы мне было хуже.

Не сознательно, может быть. Не из чистой злобы. Но нужно.

Чтобы его выбор казался весомее.

Чтобы его вина была оправданнее.

Чтобы он мог думать: да, я поступил жестоко, но иначе и быть не могло – она бы всё равно не справилась.

А я справлялась.

Плохо.

Криво.

Иногда матом.

Иногда через цветы от ветеринара.

Но справлялась.

– Слушай внимательно, – сказала я тихо. – Ты больше не звонишь мне с чужих номеров. Не спрашиваешь, как я. Не выясняешь, есть ли у меня кто-то. Ты сделал свой выбор – вот и живи в нём. А меня оставь в покое.

– Алина…

– Нет. Всё. Кончился доступ. Кончилась версия меня, которая тебя бережёт. Спокойной ночи.

И я сбросила. Потом отключила звук. Потом положила телефон экраном вниз. И поняла, что руки у меня совсем не дрожат.