Текст книги "Ухожу к бывшей жене (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Глава 2

Глава 2

Глава 2

Нина ввалилась в квартиру так, будто шла не в гости, а на штурм вражеской крепости. Сняла пуховик, сунула мне стакан с кофе, пакет поставила на пуфик и с порога заорала:

– Дети, я принесла вам пончики, потому что ваша мать сейчас в таком состоянии, что если поручить ей тесто, она сделает из него чучело мужчины!

– Я бы посмотрел, – честно сказал Егор из кухни.

– Егор! – крикнула я.

– Что? Это же искусство.

Нина довольно хмыкнула.

– В семье растёт ценитель.

Она прошла на кухню, посмотрела на Вику и прищурилась:

– О, а ты уже в своей утренней форме «ненавижу всех, но стильно»?

– Да, тёть Нин.

– Прекрасно. Значит, у нас есть хотя бы один стабильный человек.

Я стояла посреди кухни с кофе в руках и вдруг поняла, что сейчас расплачусь. Не из-за Артёма. Из-за пончиков. Из-за пакета. Из-за того, что кто-то пришёл утром, не спрашивая: «Ну как ты?» – тем тоном, от которого хочется симулировать смерть, а просто принёс еду и боевую поддержку.

– Так, – мгновенно среагировала Нина, глядя на моё лицо. – Нет. Вот этого не надо. Если ты сейчас начнёшь плакать, я тоже начну, а у меня тушь дорогая и муж нервный.

– Я не плачу, – сказала я и шмыгнула носом.

– Конечно. Это просто глаза потеют от внутреннего пожара.

Она подошла, ткнулась своим лбом в мой лоб и тихо сказала:

– Я его ненавижу. Очень. Глубоко. Искренне. С фантазией.

Я закрыла глаза.

– Спасибо.

– Пожалуйста. А теперь рассказывай всё ещё раз, с деталями. Я ночью и так чуть не сгорела от злости, но утром ненависть лучше усваивается натощак.

– Тёть Нин, – подала голос Вика. – Если вам нужен список, я могу составить хронологию падения человеческого достоинства.

– Вот за что люблю подростков, – сказала Нина, – так это за то, что они говорят, как следователи и палачи одновременно.

Мы расселись за столом. Егор немедленно присвоил себе пончик с розовой глазурью, Гусь уселся рядом в позе мученика, а Нина посмотрела на него и заявила:

– А этому волосатому свидетелю ничего не давать. У него и так лицо, как будто он всю ночь пил и судил мужчин.

– Он и судил, – сказала я. – Молча. Взглядом.

– Самые страшные судьи всегда молчат.

Я сделала глоток кофе. Он был крепкий, горький и хороший – как идеальная женская месть.

– В общем, – сказала я, – всё было ещё тупее, чем казалось вечером.

– Обычно так и бывает. Мужская подлость на свежую голову всегда выглядит ещё нелепее.

– Он приехал, посмотрел на меня, будто это я ему жизнь сломала, а потом выдал, что возвращается к Нелли, потому что она беременна.

Нина сжала челюсти.

– Вот с…а.

– Он не сука, – автоматически поправил Егор.

– Это фигура речи, котик.

– А почему тогда не кобель? Это же точнее.

Нина повернулась ко мне с уважением:

– У тебя ребёнок – гений судебной лингвистики.

– Я старалась.

– Мам, а что значит возвращается? – спросил Егор. – Он как будто в магазин уходил и вернулся?

На секунду повисла тишина. Иногда дети задают вопрос так, что взрослым хочется одновременно смеяться и кричать.

– Нет, солнце, – мягко сказала я. – Просто некоторые люди не понимают сразу, где у них дом, а где дурость.

– И что, он теперь не придёт?

– Нет, – ответила Вика раньше меня. – И это единственное его полезное решение за последнее время.

Сказано было жестко, но глаза у неё при этом стали чуть темнее. Я знала этот её взгляд. Так моя дочь выглядела, когда ей было больно, но она не хотела, чтобы это кто-то видел. Потому что четырнадцать – возраст, когда душа ещё детская, а гордость уже взрослая и очень злая.

– Вика, – позвала я тихо.

Она пожала плечом.

– Да всё нормально.

– Конечно, – фыркнула Нина. – У нас тут просто мужчина наплевал в центр семьи, но всё нормально. Просто обычный вторник.

– Среда, – машинально уточнила Вика.

– Тем более.

Я протянула руку через стол и накрыла ладонь дочери своей. Она не отдёрнула. Это уже было почти признанием трагедии.

– Ты можешь говорить всё, что чувствуешь, – сказала я. – Даже если это мат.

– Это соблазнительное предложение, – мрачно ответила она. – Но я пока подумаю.

Егор доел пончик и спросил:

– А мы теперь его ненавидим или чуть-чуть?

– Мощно, но культурно, – сказала Нина.

– Я бы для начала вообще не спешила ни с чем, – ответила я. – Ненависть – это тоже привязанность. А я хочу, чтобы однажды он стал мне максимально безразличен.

Нина посмотрела на меня поверх стакана.

– Звучит сильно. Но сегодня можешь хотеть, чтобы у него шнурки в сырой луже развязались.

– Сегодня я хочу больше.

– Что именно?

Я задумалась. За окном медленно падал снег. Крупный, ленивый, белый, как в фильмах, где всё потом хорошо заканчивается. Только в жизни снег вообще ничего не обещает. Он просто ложится на крыши, машины, ветки – и делает вид, что мир чище, чем есть.

– Я хочу, – сказала я медленно, – чтобы он хоть раз в полной мере понял, что именно сделал.

– О, – кивнула Нина. – То есть ты хочешь не мести. Ты хочешь осознания.

– Да.

– Это страшнее.

– Я знаю.

Телефон Нины пиликнул. Она глянула на экран и скривилась.

– Муж пишет: «Как там Алина?» Я ответила: «Жива. Мужчины – нет». Пусть понервничает.

– Ты чудовище.

– Да. Но обаятельное.

Она полезла в пакет и достала ещё один пончик.

– Так, а теперь переходим к тактике. Первое: ты сегодня не сидишь дома и не нюхаешь рукав его рубашки, если она вдруг осталась.

– Нюхать рукав рубашки – это уже какой-то особый сорт позора.

– Не зарекайся. Я однажды после расставания ревела над его шампунем.

– И как?

– Пах дураком. Отпустило.

Я невольно фыркнула. Нина подняла палец:

– Вот. Уже лучше. Значит, план работает. Второе: ты не звонишь ему. Не пишешь. Не читаешь старые переписки. И не заходишь посмотреть, был ли он в сети.

– Я его заблокировала.

Нина присвистнула.

– Сильно.

– Я была на эмоциях.

– Иногда эмоции – единственный здравый человек в комнате.

Тут подала голос Вика:

– А можно я кое-что скажу?

– Нет, – ответила Нина. – Подросткам слово не давали, вы и так слишком влиятельны.

– Очень смешно. Я серьёзно.

Мы посмотрели на неё. Она убрала телефон в сторону, выпрямилась и сказала с ледяным спокойствием:

– Мне кажется, самое отвратительное даже не то, что он ушёл.

– А что? – спросила я.

– То, что он выбрал день, когда ты была особенно… открытая.

Слово она нашла не сразу. И попала точно.

Я молчала. Потому что это и было самым мерзким. Не сам уход. Не беременная бывшая. А момент.

Платье.

Гости.

Мои дети рядом.

Моя улыбка.

Мой праздник.

Будто ему было важно не просто уйти, а чтобы это запомнилось телом.

– Викуся, – сказала Нина, – у тебя душа старой разведенки в лучшем смысле этого слова.

– Спасибо. Наверное.

– Это комплимент.

Я поднялась. Внутри вдруг снова стало тесно. Не от слёз – от злости. Она поднималась медленно, как тёмная вода. Спокойная с виду. Холодная. Опасная.

– Я хочу выбросить его зубную щётку, – сказала я.

Нина тоже встала.

– Вот! Начинается терапия действием.

– И свитер.

– И свитер.

– И бритву.

– И пусть потом бреется об углы жизни!

– Мам, – осторожно сказал Егор. – А можно я не буду смотреть, как вы уничтожаете взрослые вещи? Мне потом страшно.

Я тут же выдохнула.

– Прости, зайчик. Конечно, не надо.

– Я просто пойду порисую, – сообщил он и, подумав, добавил: – Но если что, я за вас.

– Мужик, – уважительно сказала Нина.

Егор ушёл в комнату. Гусь потрусил за ним, как рыжий телохранитель. А мы с Ниной и Викой пошли в ванную. Там, на полке, среди моих баночек, кремов и нормальной человеческой косметики, действительно стояла его щётка. Чёрная. Лаконичная. Раздражающая одним фактом своего существования.

Я взяла её двумя пальцами. Посмотрела. И вдруг ясно увидела всю нелепость своей прежней влюблённости. Вот эта щётка. Этот мужчина. Эти рубашки, сообщения, «котёнок, я задержусь», «целую», «скучаю». Столько места в моей голове занимал человек, который в итоге повёл себя как подлая школьная сноска в чужой биографии.

– Можно я? – спросила Вика.

Я протянула ей щётку. Дочь открыла мусорное ведро и с таким выражением лица бросила её туда, словно отправляла на дно морское проклятие.

Нина даже зааплодировала.

– Символично. Красиво. С достоинством.

– Можно ещё бритву? – спросила Вика.

– Нельзя, – ответила я. – А то я войду во вкус и начну громить мебель.

– Иногда это тоже путь.

Мы вернулись в спальню, где на кресле лежало вчерашнее платье, а в шкафу – несколько его вещей, которые он держал у меня «на всякий случай». Вот уж действительно. На всякий.

Я открыла дверцу.

Белая рубашка.

Тёмно-синий пуловер.

Футболка.

Домашние штаны.

Запасные носки.

Так мало. И так много.

– Как странно, – сказала я. – Человек вроде почти жил в твоей жизни, а вещей у него на одну спортивную сумку. Может, в этом и был знак?

– Нет, – отрезала Нина. – Знаком было то, что он трус и слизень, а не компактный.

Я начала складывать одежду в пакет. Медленно. Ровно. Почти нежно. Так иногда женщины хоронят не вещи – собственные надежды, которые слишком долго стирали, гладили и ждали к ужину.

– Мам, – сказала Вика сзади. – Ты опять сейчас красивая, когда злишься.

– Это плохой симптом?

– Это дорогой симптом.

Я усмехнулась.

– Спасибо, дочь. Твой язык однажды обеспечит тебе либо карьеру, либо алименты.

– Я надеюсь на карьеру. Алименты – слишком завязано на мужчин.

Сложив всё в пакет, я выпрямилась. И в этот момент телефон снова ожил. Не мой. Викин.

Она посмотрела на экран и скривилась так, будто увидела санитарную катастрофу.

– Ну только не это.

– Что? – спросила я.

– Он написал мне.

Воздух в комнате мгновенно стал гуще.

– Что? – повторила я.

Вика протянула телефон. Сообщение было коротким:

«Вик, я понимаю, что ты злишься. Но я не хотел, чтобы всё так получилось. Береги маму, пожалуйста».

Я перечитала один раз. Второй. Потом очень медленно выдохнула. Вот теперь мне по-настоящему захотелось убивать.

– Нет, – сказала я тихо. – Нет-нет-нет. Это уже даже не трусость. Это какой-то новый уровень человеческой гнили.

– Я ему не ответила, – быстро сказала Вика.

– И не надо. Боже, да кто вообще пишет такое ребёнку? «Береги маму»⁈ А он кто – скорая помощь? Похоронная процессия? Причина и одновременно сочувствующий наблюдатель?

Нина сжала губы.

– Дай сюда.

Она взяла телефон, что-то быстро напечатала и вернула Вике.

– Что ты написала?

– Ничего страшного. Всего лишь: «О своей совести побеспокойтесь сами». С точкой.

Я несколько секунд смотрела на неё. Потом рассмеялась. Громко. С облегчением, от которого даже в груди что-то отпустило.

– Ниночка, – сказала я, – если я когда-нибудь решу убить человека, ты будешь моим пиарщиком.

– Я буду твоим алиби.

– А я вашим свидетелем, – спокойно сказала Вика.

И мы все трое вдруг захохотали так, что из детской прибежал Егор и с порога спросил:

– А что случилось?

– Ничего, зайчик, – ответила я сквозь смех. – Просто женщины в нашей семье снова выжили.

Глава 3

Глава 3

Глава 3

К обеду я поняла, что Нина была права. Сидеть дома – гиблое дело. В квартире всё напоминало о нём не слишком сильно, но достаточно, чтобы раздражать: кружка, из которой он пил кофе, дурацкий соус с трюфелем, который покупал только он, забытая зарядка в розетке у дивана, даже запах – не его одеколона уже, а самого факта, что здесь когда-то ждали мужчину.

А я вдруг не хотела быть женщиной, которая ходит по собственному дому как по музею предательства. Хотелось движения. Воздуха. Людей. Города, который, к счастью, не знал и не интересовался, кто именно в какой кухне вчера сломал мне жизнь. Именно поэтому после обеда мы с детьми и Гусем поехали в парк.

Точнее, мы с Егором поехали в парк, Вику пообещали потом высадить у торгового центра, потому что «мне нужно срочно увидеться с Лизой, иначе я сдохну от внутреннего драматизма», а Нина самоназначилась сопровождением, потому что, по её словам, «в состоянии брошенной именинницы нельзя доверять человеку даже покупку сырка, не то что прогулку по городу».

На улице стоял тот самый красивый мороз, который прекрасен ровно до тех пор, пока ты не начинаешь в нём жить. Снег хрустел под ногами, небо было прозрачным, светлым, как стекло, и от всего вокруг веяло зимней нарядностью – будто мир переоделся в белое и решил, что этого достаточно для чистой репутации.

Гусь в восторге нёсся впереди, вздымая сугробы, как оранжевый бульдозер на гормонах.

– Смотри, – сказала Нина, поправляя шапку. – Вот в ком нет ни капли мужской подлости. Только шерсть и энтузиазм.

– Не сглазь. Вдруг он тоже тайно встречается с соседской таксой.

– Тогда хотя бы не в мой юбилей.

Вика фыркнула.

– Мам, если ты ещё недели две будешь так шутить, я начну тобой гордиться.

– А ты пока чем занимаешься?

– Пока просто наблюдаю деградацию романтических ожиданий взрослой женщины.

– Дочь, – с нежностью сказала я, – однажды тебе кто-нибудь так понравится, что ты тоже начнёшь вести себя как дура.

– Я надеюсь, нет.

– И зря. Это важный опыт. Главное – потом вовремя перестать.

Она хотела что-то ответить, но именно в этот момент Егор с криком:

– Мама, смотри, он нашёл палку размером с меч! – помчался ко мне по снегу.

Палка действительно была внушительная. Скорее дубина для семейных разбирательств, чем ветка.

– Отлично, – сказала Нина. – Всё складывается.

– Не начинай, – вздохнула я.

– А что? Мальчик вооружён, мать мотивирована.

– И у собаки есть сообщник, – подхватила Вика.

Егор остановился рядом, сияя так, будто только что лично победил зиму.

– Можно я её домой возьму?

– Нет.

– Почему?

– Потому что в нашем доме и так живёт достаточно мужчин с деревянным внутренним содержанием.

Нина согнулась пополам от смеха. Егор не понял, но решил, что это, видимо, взрослая шутка и тоже засмеялся за компанию.

В парке было людно: мамы с колясками, дети на тюбингах, подростки с музыкой из колонок, пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы и выражением лица, будто всё это они уже видели, пережили и вообще зря вышли.

Жизнь шла. Люди ели сладкую вату, покупали чай, смеялись, целовались, ругались у киоска с кукурузой. И это было удивительно успокаивающе.

Когда тебе больно, очень полезно увидеть, что мир не остановился. Из уважения к твоей трагедии не отменили транспорт, мороженое и детский смех. Сначала это бесит. Потом помогает.

Мы шли по аллее, и снег под ногами скрипел так чисто, будто каждая снежинка была маленьким стеклянным колокольчиком. Голые ветки деревьев тянулись в бледное небо тонкими чёрными пальцами, а редкое зимнее солнце касалось их так осторожно, словно боялось сделать больно.

Красиво было до обиды. Мне всегда казалось, что в несчастье особенно обидно именно это – красота мира никуда не девается. Когда тебе плохо, снег всё равно красивый. Когда тебя предали, у людей всё равно румяные лица и блестят глаза. Когда ты едва держишься, где-то пахнет кофе и карамелью. И от этого почему-то ещё горше.

– Так, – сказала Нина, нарушая мои мысли. – Переходим к важному вопросу.

– Какому?

– Что ты будешь делать, если он приползёт обратно?

Я остановилась.

– Ты вообще умеешь говорить что-нибудь нежное на морозе?

– Нет. Я же для другого дана людям.

Вика рядом поправила шарф.

– Не приползёт.

– Почему? – спросила Нина.

– Потому что такие обычно хотят сохранить лицо, а не ползти.

Я посмотрела на дочь.

– Ты бываешь пугающе точной.

– Это не точность. Это наблюдательность. Я полтора года смотрела, как он старается быть «хорошим». Такие не возвращаются с покаянием. Они возвращаются с объяснениями.

От её слов мне стало не по себе. Потому что это тоже была правда. Артём действительно любил выглядеть человеком, у которого всё под контролем: эмоции, работа, бывшая жена, нынешняя женщина, даже собственная вина – аккуратно подстрижена и пахнет дорогим парфюмом. Он не из тех, кто врывается в ночь с признаниями. Он из тех, кто говорит: «Ты же взрослая женщина, ты всё поймёшь».

И от этого хочется не понять, а переехать.

– Мам, – позвал Егор, – можно на горку?

– Можно, – ответила я. – Но только если не будешь лететь вниз как наследник без страховки.

– Это как?

– Очень быстро и в слезах.

Он уже не слушал – мчался к снежному склону, за ним с лаем нёсся Гусь, счастливый, как ребёнок, которому официально разрешили дурить. Мы с Ниной и Викой остались у ограждения. В этот момент мимо нас прошёл мужчина. Высокий. В тёмном пальто. Со знакомым разворотом плеч.

Сердце у меня дёрнулось так резко, будто его зацепили крюком. Я даже вдохнула с трудом. На секунду мне показалось, что это Артём. Что сейчас он обернётся, увидит меня, и вот тогда начнётся что-то ещё более унизительное: разговор среди детей, попытка выглядеть прилично, фраза «слушай, нам правда нужно обсудить» на фоне ватрушек и снеговиков.

Но мужчина прошёл мимо. Совсем другой. Незнакомый. И я вдруг с такой силой поняла, насколько уязвимой стала за одну ночь, что меня даже качнуло.

Нина это заметила сразу.

– Эй.

– Нормально, – быстро сказала я.

– Не ври мне, у меня радар на женскую ложь с 2008 года.

Я выдохнула. Медленно. Холодный воздух обжёг горло.

– Мне показалось, что это он.

Нина молча взяла меня под локоть. Ничего не сказала. И за это я любила её ещё сильнее.

Потому что иногда лучшая поддержка – не правильные слова, а отсутствие дешёвой психологии. Просто стоять рядом, пока чужая боль проходит через тело, как судорога.

С горки донёсся восторженный вопль Егора. Я машинально повернулась. Сын летел вниз на ледянке, размахивая руками так, будто уже прощался с разумной жизнью. Следом несся Гусь – лапы во все стороны, уши назад, пасть открыта в собачьей радости, похожей на смех.

И я засмеялась. Не потому что мне стало хорошо. Потому что в такие моменты тело само выбирает жизнь.

– Вот, – сказала Нина. – Уже лучше.

– У меня просто сын без инстинкта самосохранения.

– Ну, мужчины в твоей жизни вообще не блистали этим качеством.

Мы отошли к киоску с кофе. Пар поднимался над бумажными стаканами, пахло корицей, жареным сахаром и почему-то детством – тем самым, где ты ещё не знаешь, что мужчины могут предавать, а сорок лет вообще когда-нибудь случатся.

– Мне кажется, – сказала я, грея ладони о стакан, – самое обидное не то, что он ушёл.

– А что?

– То, что я ведь действительно ему верила.

Нина ничего не ответила. Я сама продолжила:

– Я не девочка. Я не строила воздушных замков. Я не думала, что Артем герой романа. Он ведь не предложил мне выйти за него замуж даже после рождения двух детей. Я просто… верила, что он не сделает мне подлость. Хотя бы не в лоб. Хотя бы не так.

– Это нормальная вера, – сказала Нина.

– Вот именно. Не великая. Не слепая. Самая обычная. Бытовая. Та, на которой держится всё – ключи от квартиры, продукты в холодильнике, планы на май, совместные фотографии, разговоры про детей. И оказывается, даже этого много. Даже этого некоторым не под силу.

Слова давались тяжело. Каждое царапало. Но вместе с этим внутри будто освобождалось место. Совсем понемногу. По миллиметру.

Нина сделала глоток кофе и посмотрела куда-то в сторону.

– Ты знаешь, почему такие истории особенно больные?

– Почему?

– Потому что предают не мечту. Предают твою повседневность. А она самая нежная.

Я посмотрела на неё.

– Когда ты успела стать такой мудрой?

– Когда третий раз за жизнь чуть не вышла за мудака.

– А.

– Вот именно «а».

Мы молчали. Вика стояла чуть в стороне, делая вид, что зависла в телефоне, но я знала – слышит всё. И, возможно, именно сейчас запоминает самое важное о взрослых отношениях: любовь может быть тёплой, а разрыв – ледяным, но достоинство всегда надо держать ближе к телу. Вдруг она резко подняла голову.

– Мам.

– Что?

– Только не оборачивайся резко.

– Ты понимаешь, что после этой фразы любой человек обернётся резко?

– Ладно. Тогда так. Справа, у катка. Он.

У меня внутри всё оборвалось и сразу начало биться сильнее. Я обернулась. Медленно. И увидела Артёма. Он стоял у ограждения катка. Один. Без Нелли. В тёмной куртке, с руками в карманах, с лицом человека, который пришёл либо за прощением, либо за новым раундом разрушений.

Заметил нас почти сразу. И пошёл в нашу сторону.

– Нет, – сказала Нина.

– Что – нет?

– Нет – это мой ответ всей этой мужской драматургии. Он совсем охренел? Преследовать женщину через сутки после того, как насрал ей в центр юбилея?

Артём приближался. Каждый его шаг вызывал во мне новую волну чего-то тяжёлого, злого, напряжённого. Не любви. Уже нет. Но той страшной, почти физической памяти о человеке, который ещё вчера мог подойти ко мне так близко, как никто.

– Мам, – тихо сказала Вика. – Если хочешь, мы уйдём.

Я посмотрела на детей. На сына, который ещё не видел его и смеялся с горки. На дочь, у которой подбородок уже застыл в боевом положении. И поняла одну простую вещь. Он пришёл не ко мне одной. Он пришёл снова в пространство, где есть мои дети. Будто имеет право. Будто ему всё ещё можно. Во мне что-то очень нехорошо и очень ясно встало на место.

– Нет, – сказала я. – Уйдёт он.

И шагнула ему навстречу.