Текст книги "Ухожу к бывшей жене (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Ухожу к бывшей жене

Пролог Мой юбилей

Пролог Мой юбилей

Пролог Мой юбилей

Говорят, женщине столько лет, на сколько она себя чувствует.

Я в день своего сорокалетия чувствовала себя:

– на девяносто – когда наклонялась за упавшей салфеткой;

– на двадцать семь – когда смотрела на новое платье и думала, что в нём у меня ещё очень даже есть шансы на личное счастье;

– и на все сто пятьдесят – когда понимала, что к шести вечера у меня дома соберутся родственники, друзья, дети, бывшая свекровь моей подруги, зачем-то приглашённая мамой, и человек, ради которого я, дура взрослая, до сих пор иногда крашу губы не просто бальзамом, а чем-то посерьёзнее.

Юбилей. Слово-то какое неприятное. Будто не праздник у тебя, а торжественная регистрация вступления в возраст, когда уже начинают дарить не духи и бельё, а ортопедические подушки, сертификаты на массаж спины и фразы вроде:

– Сорок – это новые тридцать.

Конечно. А геморрой, видимо, новый пирсинг.

Я с самого утра бегала по квартире, как женщина, которую забыли предупредить, что она именинница, а не персонал обслуживающего ресторана.

На кухне шкворчало мясо.

В духовке доходил жюльен.

На балконе охлаждалось шампанское.

Сын орал из комнаты, что пёс украл у него праздничный галстук.

Дочь орала из ванной, что если я ещё раз трону её фен, она меня переживёт и красиво оденется на мои поминки.

Всё было очень по-семейному. Очень по-домашнему. Очень в духе женщины, которая сорок лет шла к личной зрелости, а пришла к тому, что у неё огромный рыжий пёс по кличке Гусь жрёт сервировочные ленты, ребёнок ищет галстук в холодильнике, а она сама, стоя посреди кухни в халате и с ножом для мяса в руке, думает только о том, чтобы никто не сдох до прихода гостей.

– Мам, я серьёзно! – заорал Егор. – Он его ел!

– Кто?

– Гусь!

– Галстук?

– Ну не меня же!

– Это пока, – пробормотала я, переворачивая мясо. – Дай ему время.

Гусь в этот момент сидел у двери кухни с выражением такой нравственной чистоты на морде, будто не он пять минут назад был пойман с моим подарочным пакетом в зубах.

Собаки вообще очень похожи на некоторых мужчин. Тоже сначала смотрят преданно, потом портят тебе жизнь, а потом сидят красивые и делают вид, что ты всё сама придумала.

Я покосилась на пса, и он даже не смутился.

– Мама! – снова донеслось из ванной. – Ты брала мой спрей с термозащитой?

– Я вообще не знала, что в нашем доме у кого-то есть термозащита, кроме меня!

– Значит, брала!

– Вика, мне сегодня сорок лет, я имею право на маленькие преступления!

– Тогда я тоже имею право не выходить к твоим гостям!

Подростки – очень интересный вид людей. Они питаются воздухом, раздражением и твоей нервной системой. Но выглядят при этом так, будто это ты портишь им жизнь самим фактом своего существования.

Я уже открыла рот, чтобы сообщить дочери, что её право не выходить к гостям закончится ровно в тот момент, когда я перестану оплачивать её интернет, но тут зазвонил телефон.

На экране высветилось: Мама. У меня на долю секунды зажмурилась душа. Потому что мама никогда не звонит просто так в день торжества. Мама звонит либо с улучшениями плана, либо с катастрофой.

– Да, мам.

– Алина, ты только не нервничай.

Ну конечно. Классика. Если бы существовал международный рейтинг фраз, после которых у женщин дёргается глаз, это выражение давно взяло бы золото, серебро и кубок зрительских симпатий.

– Уже поздно, – ответила я, глядя, как Гусь подбирается к пакету с тарталетками. – Что случилось?

– Ничего страшного, – бодро сказала мама. – Просто я подумала, что стол у тебя большой, места всем хватит…

– Мам.

– И пригласила Тамару Сергеевну.

Я медленно прикрыла глаза.

– Зачем?

– Ну как зачем? Она тебя с детства знает.

– Она меня с детства терпеть не может.

– Не преувеличивай.

– Мам, эта женщина в мои двенадцать сказала, что у меня «слишком живое лицо для девочки». Я до сих пор не уверена, что это не было проклятием.

Мама фыркнула.

– Ой, брось. К старости люди мягче становятся.

Я хотела сказать, что у Тамары Сергеевны старость просто набрала дополнительную форму злобы, но не успела. Мама радостно добила:

– И ещё Нелли придёт.

– Какая Нелли?

– Артёма бывшая жена.

На секунду в кухне стало очень тихо. Даже мясо, кажется, перестало шкворчать из уважения к моменту.

– Мама, – сказала я очень спокойно, а именно этим голосом обычно сообщают о предстоящем убийстве. – Повтори.

– Ну а что? – искренне удивилась мама. – Они же нормально общаются. У них общий сын. Всё цивилизованно.

– У них – может быть. А у меня юбилей.

– Вот именно. Что может быть прекраснее, чем взрослые люди, которые спокойно сидят за одним столом?

– Расстрел, – ответила я. – Примерно всё может быть прекраснее.

Мама, как и большинство матерей, искренне верила, что если собрать людей вместе, накормить их и выдать им салфетки с золотым тиснением, они автоматически станут приличнее и духовно ближе.

Жизнь раз за разом доказывала обратное. Мама оставалась оптимисткой.

– Алина, не драматизируй, – сказала она. – Нелли зайдёт ненадолго. Поздравит и уйдёт.

Это, конечно, всё меняло. Если в твоём доме на твоём юбилее появится бывшая жена твоего мужчины, но ненадолго – это же совершенно другое дело. Почти праздник.

Я хотела ответить что-то едкое, но в этот момент телефон коротко вздрогнул вторым сообщением. От Артёма. Я открыла чат.

«Нам надо поговорить. Сегодня»

И вот тут мне резко расхотелось шутить. У каждого взрослого человека есть набор фраз, от которых внутри сразу становится холодно. Не потому, что ты заранее знаешь беду.

А потому, что хорошее редко начинается с формулировки, будто тебя вызывают на внутреннее расследование.

Нам надо поговорить. Сегодня.

В день моего юбилея. Изумительно. Просто с блеском.

– Мам, я тебе перезвоню, – сказала я и сбросила вызов раньше, чем она успела возмутиться.

Пальцы стали липкими. Я быстро набрала:

«Если ты хочешь обсудить подарок, то имей в виду: я всё ещё за серьги, а не за бытовую технику»

Три точки появились почти сразу. Исчезли. Потом опять появились. Потом снова исчезли. Я смотрела на экран так, будто от скорости его ответа зависело, останется ли моя жизнь стоять на месте или сейчас с визгом полетит под откос.

Наконец пришло:

«Я приеду к семи. Нужно лично»

Я перечитала сообщение дважды. Потом ещё раз. И в груди появилось это мерзкое ощущение – словно под рёбра кто-то медленно вставил тонкую холодную спицу.

Что-то было не так. Очень не так. Артём не писал таким тоном, если речь шла о чём-то хорошем. Для хороших вещей у него были смайлики, голосовые, шуточки, мемы, иногда даже цветы. А для плохих, видимо, вот это:

«Нужно лично».

Отлично. Что ж. Лично так лично. Я убрала телефон на подоконник и вдруг с яростью поняла, что если сейчас начну об этом думать, то просто сяду на пол рядом с этой чёртовой духовкой и буду смотреть в одну точку до пенсии.

Поэтому я выбрала старую, проверенную женскую тактику. Сначала – не рухнуть. Потом – всё остальное.

К пяти вечера я была:

уложена,

накрашена,

втиснута в тёмно-синее платье, которое делало из меня женщину, у которой всё если не хорошо, то как минимум дорого,

и уже настолько вымотана, что могла бы заснуть стоя, прислонившись к праздничной нарезке.

Но выглядела я великолепно. Это, пожалуй, одно из самых горьких женских умений – в дни, когда внутри всё вот-вот треснет, снаружи быть особенно красивой.

Первыми пришли мама с букетом и чувством выполненного стратегического плана. Потом Нина с мужем. Потом тётя Лида, которая обняла меня так, словно прощалась навсегда. Потом какие-то дальние знакомые, которых, видимо, тоже всосало маминым гостеприимством. Потом действительно явилась Тамара Сергеевна – в костюме цвета упрёка и с лицом женщины, которую жизнь недостаточно любила, поэтому теперь она сама решила никого не любить.

Она оглядела меня с головы до ног и сказала:

– Ну что ж. Для сорока очень даже.

– Спасибо, – ответила я. – Для вашего характера – тоже.

Мама шикнула. Я улыбнулась. К сорока годам начинаешь понимать, что если не кусать в ответ, тебя будут есть живьём с гарниром.

Нелли пришла в половине восьмого. Красивая, спокойная, в светлом брючном костюме и с коробкой, перевязанной серебристой лентой.

Я ненавидела её не за что-то конкретное. Просто некоторые женщины самим фактом своей безупречности действуют на нервы.

– С днём рождения, Алина, – сказала она очень вежливо.

– Спасибо, Нелли.

– Я ненадолго.

– Мама меня уже морально подготовила.

Она чуть улыбнулась, и в этой улыбке не было ни злорадства, ни напряжения. Ничего. Как будто это для меня было странное совпадение, а для неё – просто вечер вторника. От этого мне стало ещё хуже.

Артём к тому времени всё не приехал. Я ловила себя на том, что постоянно смотрю на дверь. Потом злилась на себя за это. Потом снова смотрела.

Гости ели, смеялись, переговаривались, кто-то уже просил включить музыку, Егор носился с псом по коридору, Вика снисходительно принимала комплименты по поводу своего платья так, будто делала всем одолжение.

А я ждала.

И чем дольше ждала, тем яснее понимала: если человек заставляет тебя волноваться в день рождения, особенно в юбилей, это уже не любовь. Это диверсия.

Он приехал, когда на часах было без десяти девять. С букетом. Слишком дорогим, слишком красивым, слишком поздним. И с лицом человека, который не просто опоздал, а шёл сюда через собственную трусость.

Я сразу это увидела. Женщина в сорок вообще многое видит сразу. Просто до этого возраста слишком часто прощает себе нежелание признавать очевидное.

Он вошёл, поцеловал меня в щёку, протянул цветы.

– С днём рождения.

– Спасибо, – ответила я.

Наши глаза встретились. И мне стало по-настоящему страшно. Потому что у человека, который любит тебя, не бывает такого взгляда на твоём празднике. Так не смотрят мужчины, которые собираются вручить серьги. Так смотрят люди, у которых в кармане лежит чужая правда, и они не знают, как засунуть её тебе под рёбра помягче.

– Ты опоздал, – сказала я.

– Знаю.

– Пробки?

– Нет.

И всё. Ни объяснений. Ни попытки перевести в шутку. Ни объятия подольше. Только этот короткий ответ, похожий на треск льда под ногой.

Я почувствовала, как внутри всё медленно собирается в один тугой узел. Но вокруг были люди. Мои гости. Мои дети. Мой чёртов юбилей, который я не отдам ему целиком.

Я взяла бокал, поднялась со своего места и, улыбнувшись так красиво, что сама бы себе поверила, сказала:

– Ну что, раз уж все собрались… давайте выпьем за то, что жизнь после сорока, как нас уверяют, только начинается.

– И очень хотелось бы, чтобы она хотя бы предупредила, в каком именно месте, – вставила Нина.

Гости засмеялись. Напряжение чуть отпустило. Я тоже улыбнулась. И только Артём не улыбнулся. Он смотрел на меня так, словно я уже стояла на краю, а он собирался сейчас не удержать – толкнуть.

Когда первый тост закончился, когда все снова заговорили, потянулись к тарелкам, зашуршали салфетками и зазвенели приборами, я наклонилась к нему и тихо сказала:

– Пойдём на кухню.

Он кивнул.

Мы вышли из-за стола почти одновременно, и почему-то именно в эту секунду я очень ясно поняла одну вещь: из кухни я выйду уже другим человеком.

Не лучше.

Не хуже.

Просто – другим.

На кухне пахло мясом, розами и чем-то ещё. Чем-то очень нехорошим. Я прикрыла дверь не до конца, чтобы не устраивать сцену с закрыванием. Всё ещё соблюдала приличия. Какая трогательная преданность этикету на пороге личной катастрофы. Повернулась к нему.

– Говори.

Он провёл рукой по лицу. Молча. Потом вдохнул. Потом ещё раз. И сказал:

– Алина, я не хотел делать это сегодня.

– Тогда зачем делаешь?

Он посмотрел на стол, на вазу, на нож, на салфетки – куда угодно, только не на меня.

– Потому что тянуть дальше уже нельзя.

Вот после этих слов у меня внутри всё оборвалось окончательно.

Даже странно, как тихо это происходит.

Без грома.

Без музыки.

Без вспышек.

Просто в какой-то момент ты точно знаешь: сейчас тебе сделают очень больно.

– Я тебя слушаю, – сказала я.

И он наконец посмотрел мне в глаза.

Лучше бы не смотрел.

– Я возвращаюсь к Нелли.

На секунду я даже не поняла смысл слов. Они прозвучали слишком буднично. Слишком просто. Как будто он сказал, что забыл в машине телефон.

– Что?

– Мы решили попробовать снова, – выговорил он. – И… это не только из-за нас.

Я уже знала, что будет дальше. Но всё равно не была готова. Никогда не бывает той подготовки, которая спасает от унижения.

– Она беременна, – сказал он.

И в ту же секунду в гостиной кто-то громко рассмеялся. Гусь залаял. Вика что-то ответила Нине. Зазвенели бокалы. Мир не рухнул. Просто меня из него вынули. Аккуратно. Без наркоза.

Я стояла и смотрела на мужчину, ради которого последние два года заново училась верить, ждать, скучать, радоваться сообщению ночью, покупать красивое бельё без повода и думать, что у меня ещё всё может быть не «в принципе», а по-настоящему.

А он стоял напротив с лицом усталого благородного подонка и сообщал мне, что пока я выбирала платье на свой юбилей, в моей жизни уже кончился один из главных смыслов.

– То есть ты, – произнесла я очень тихо, – решил сообщить мне в день рождения, что уходишь к бывшей жене, потому что она беременна?

– Я не хотел врать.

Я даже засмеялась. Не потому что смешно. Потому что иногда смех – это единственное, что не даёт тебе вцепиться человеку в лицо.

– Какое благородство, – сказала я. – А до этого ты, видимо, просто проводил исследование.

Он поморщился.

– Не надо.

– Что – не надо? – спросила я. – Не надо делать вид, что ты пришёл сюда как честный человек? Ты пришёл сюда на мой юбилей, с цветами, с опозданием и с новостью, после которой я должна, по-твоему, что? Понять? Простить? Восхититься твоей порядочностью?

– Алина, не устраивай истерику.

Я замолчала. Вот тут – по-настоящему. Потому что есть слова, после которых внутри не закипает. После них леденеет.

Я подошла к столешнице, медленно поставила на неё ладонь, чтобы не качнуться. Потом повернулась к нему. И очень спокойно сказала:

– Пошёл вон.

Он растерянно моргнул.

– Что?

– Я сказала: пошёл вон из моего дома. Из моего дня рождения. Из моей жизни. И сделай это быстро, пока я ещё помню, что мне сорок, а не сто.

Он шагнул ко мне.

– Ты сейчас на эмоциях…

– Да? – переспросила я. – А на чём, по-твоему, должна быть женщина, которой на юбилей подарили беременную бывшую жену своего мужика?

Он открыл рот. И именно в этот момент дверь на кухню чуть приоткрылась, и в щель просунулась голова Тамары Сергеевны.

– Я извиняюсь, – сказала она ледяным тоном, – но у вас тут либо трагедия, либо курица горит.

Я, не отрывая взгляда от Артёма, ответила:

– И то, и другое.

Тамара Сергеевна посмотрела на него поверх своих очков. Смерила так, что даже мне стало неприятно. И коротко сказала:

– Мерзавец.

После чего исчезла обратно. Удивительно, но именно это чуть не добило меня окончательно.

Не признание.

Не беременность Нелли.

Не сам факт ухода.

А то, что даже Тамара Сергеевна – женщина, способная испортить вкус пломбира взглядом, оказалась на моей стороне. Настолько всё было очевидно. Настолько он был жалок.

Я открыла дверь на кухню пошире.

– Уходи, – повторила я. – Сейчас.

Он ещё секунду смотрел на меня. Видимо, ждал, что я заплачу.

Что задам какой-то унизительный вопрос.

Почему.

Когда.

Ты её любишь?

А меня?

А если бы не ребёнок?

Не дождётся. У меня был юбилей. Я слишком дорого заплатила за это платье и за эти сорок лет, чтобы унижаться перед человеком, который пришёл сломать мне хребет и остаться при этом приличным.

Он вышел в коридор. Я – за ним. Гости замолчали почти мгновенно. Даже Егор остановился. Даже Гусь, кажется, понял, что сейчас происходит нечто важное и скверное.

Артём взял пальто. Нелли сидела за столом бледная, как бумага. И мне бы, наверное, следовало ненавидеть сейчас прежде всего её. Но нет. Женщина, которая беременна и хочет вернуть отца своему ребёнку, это одно. Мужчина, который приходит сообщить об этом в мой день рождения, совсем другое.

Я смотрела только на него.

– С днём рождения, – сказал он вдруг.

И вот тут я поняла, что если он не уйдёт в ближайшие три секунды, я швырну в него торт.

Весь.

С розочками.

С подставкой.

С праздничными свечами прямо в лоб.

– Вон, – повторила я.

Он ушёл. Дверь закрылась. И в квартире стало так тихо, будто у всех разом закончился воздух. Я стояла посреди прихожей и чувствовала только одно: пустоту.

Не боль даже.

Боль придёт потом.

Ночью.

Утром.

Через неделю, когда обнаружишь у него в шкафу забытую рубашку.

Через месяц, когда рука сама потянется отправить что-то смешное, а отправлять уже некому.

Через полгода, когда кто-то случайно спросит: «А вы всё ещё вместе?»

Нет. Боль – это долго. А сначала всегда пусто.

Я, наверное, простояла так несколько секунд, а потом Гусь подошёл, сел рядом и положил тяжёлую голову мне на бедро. Большой, тёплый, верный. В отличие от некоторых гостей сегодняшнего вечера.

Я опустила руку ему на голову. Сделала вдох. Потом ещё один. Потом обернулась к столу, к притихшим людям, к детям, которые смотрели на меня так, будто от моего следующего слова зависит, рухнет сейчас мир совсем или всё-таки устоит. И сказала:

– Так. Значит, слушаем все сюда. Во-первых, никто не портит мне юбилей окончательно – я слишком много готовила. Во-вторых, торт мы всё равно режем. В-третьих, если кто-нибудь сегодня скажет фразу «всё к лучшему», я лично засуну ему в рот тарталетку и не факт, что одну.

Нина всхлипнула и засмеялась одновременно. Мама закрыла лицо рукой. Тётя Лида пробормотала:

– Вот это характер…

А Вика вдруг подошла ко мне и молча обняла. Крепко. Так крепко, как не обнимала уже очень давно. С другой стороны в меня уткнулся Егор. Гусь попробовал встроиться третьим и чуть не сдвинул банкетку.

И я вдруг поняла, что не развалюсь. Не сегодня. Потом – может быть. Но не сегодня. Сегодня у меня юбилей. И если уж жизнь решила подарить мне вместо счастья правду, то я хотя бы приму её красиво. С прямой спиной. С помадой. И с тортом, который всё равно будет съеден.

Глава 1

Глава 1

Глава 1

Утро после юбилея было похоже на похмелье, хотя я почти не пила. Вот это, кстати, всегда обиднее всего. Когда жизнь бьёт тебя с размаху по голове, а мутит почему-то так, будто виновата ты сама и твои четыре бокала игристого.

Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, почему сплю поперёк кровати, в платье, без одной серьги и с ощущением, что меня всю ночь пинали изнутри.

Потом вспомнила.

Юбилей.

Гости.

Кухня.

«Я возвращаюсь к Нелли».

«Она беременна».

И это мерзкое, вежливое: «С днём рождения».

– Господи, – пробормотала я в подушку. – Да чтоб у тебя ремень в каждой петле застревал.

Сказала и даже не полегчало.

За окном серело зимнее утро. Небо было цвета старой простыни в провинциальной больнице, деревья стояли чёрные, неподвижные, как свидетели преступления, а снег, выпавший ночью, казался слишком белым для мира, в котором мужчины приходят на твой юбилей с известием о чужой беременности.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. В сорок лет узнаёшь о себе много нового. Например, что сердце, оказывается, не разбивается красиво. Без звона. Без метафор. Оно просто начинает жить как-то не так. Тяжелее. Резче. Будто ему стало тесно в груди рядом с тем, что теперь поселилось там вместо любви: унижение, злость, пустота и желание кое-кого аккуратно прикопать за гаражами.

В дверь поскреблись. Потом ещё раз. Потом тихонько, но очень настойчиво хрюкнули.

Гусь.

– Заходи, предатель, – сказала я.

Дверь, конечно, не открылась, потому что собака, даже очень харизматичная, всё же не человек. Но спустя три секунды снаружи раздался возмущённый голос Егора:

– Мам, он опять тебя караулит! Можно я его впущу?

– Если он не притащил мне обратно вчерашний вечер, то можно.

Егор вошёл первым, с той серьёзной мордочкой, которая бывает у мальчиков, когда они хотят казаться мужчинами, но на самом деле ещё дети. Следом ввалился Гусь – огромный, рыжий, тёплый, с лицом вечной готовности к преступлению и любви.

Пёс запрыгнул передними лапами на кровать и ткнулся носом мне в щёку.

– Спасибо, – сказала я глухо. – Вот от тебя хоть никакой беременности в подарок.

Егор нахмурился.

– Мам, ну не начинай с утра.

Я приподнялась на локте и посмотрела на сына.

Семь лет. Мой нежный, шумный, добрый ребёнок с волосами, которые вечно торчали как у одуванчика, и глазами, в которых мир пока ещё был устроен проще, чем есть на самом деле.

– А я уже начала? – спросила я.

– Ты просто странная.

– Это у нас семейное.

Он немного потоптался у кровати, потом выдал:

– Ты плакала ночью?

Я помолчала. Вот так и бьют в самое сердце – не предатели, не бывшие, а маленький мальчик в пижаме с динозаврами.

– Немного, – честно ответила я.

Он кивнул так серьёзно, будто принимал важную информацию по делу государственной важности.

– Из-за него?

– Угу.

– Он дурак.

Я невольно фыркнула.

– Как лаконично ты формулируешь мужскую суть.

Егор подумал и добавил:

– И ещё гад.

– А вот это уже зрелый анализ. Но не говори так про отца.

Он забрался ко мне на кровать, устроился рядом, а Гусь немедленно втиснулся между нами, потому что в его рыжей голове любое человеческое соприкосновение автоматически означало, что и ему срочно нужно участвовать.

Некоторое время мы лежали молча.

– Мам? – снова подал голос Егор.

– Мм?

– А ты теперь одна?

Слово было простое, детское. Но в груди от него что-то сжалось. Одна. Какое скверное слово. Оно сразу пахнет не свободой, не тишиной и даже не новым началом. Оно пахнет пустым стулом, молчащим телефоном и тем, что вечером никто не спросит: «Ты что такая замученная?» – хотя, может, лучше бы и не спрашивал.

– Нет, – ответила я, глядя на сына. – Я с вами.

Он подумал, потом кивнул.

– Тогда нормально.

Вот так дети иногда спасают взрослых – двумя словами и отсутствием сложной философии. Если ты с нами, значит, не одна. Точка. Без анализов. Без психотерапии. Без необходимости немедленно собрать себя из осколков.

– Завтракали? – спросила я.

– Вика сказала, что если я сам себе не сделаю бутерброд, то умру от естественного отбора.

– Какая заботливая сестра.

– А ещё она сказала, что у неё болит лицо.

– Лицо?

– Ну да. От того, что она всё время им удивляется людям.

Я закрыла глаза. Вика. Конечно. Если трагедия случилась в доме, дочь первым делом переведёт её в сарказм. Это её персональный бронежилет.

– Иди пока на кухню, – сказала я Егору. – Я встану через пять минут.

– Через настоящие?

– Через настоящие.

– А не через мамины?

– Через очень мужественные, героические, настоящие.

Он сполз с кровати и потащил за собой Гуся. Пёс уходить не хотел. Пришлось пригрозить, что если он не даст женщине оплакать её личную жизнь хотя бы в ванной, то я не куплю ему диетический корм. Это сработало.

Я села на кровати и стянула с себя платье. Синее. Красивое. Дорогое. Платье женщины, которую вчера бросили между жюльеном и тортом. Я посмотрела на него с такой ненавистью, будто оно тоже было в сговоре. Потом всё же аккуратно повесила на спинку кресла. Нечего. Не хватало ещё, чтобы из-за одного козла страдали хорошие вещи.

В ванной я долго стояла под горячей водой. Она бежала по плечам, по спине, по груди – и казалось, что если простоять так достаточно долго, то всё лишнее смоется: слова, взгляд Артёма, Нелли в светлом костюме, мамино «она ненадолго», тишина после хлопка двери.

Но нет. Боль не грязь. Её не смоешь. Её можно только пережить.

Стиснув зубы.

Иногда красиво.

Иногда нет.

Когда я спустилась на кухню, там уже была вся моя маленькая посткатастрофическая семья. Егор ел бутерброд так, будто участвовал в соревнованиях по скоростному уничтожению хлеба. Гусь сидел рядом и делал вид, что не просит. А Вика, в свитере до середины бедра и с волосами, собранными в небрежный пучок, смотрела в телефон с лицом человека, которому интернет надо срочно перекрыть за высокомерие.

При виде меня она подняла глаза. Взгляд у неё был цепкий. Взрослый. Слишком взрослый для четырнадцати лет.

– Ну? – спросила дочь.

– Что – ну?

– Ты как?

– Очаровательна и внутренне мертва.

– Нормально, – кивнула она. – Значит, выживешь.

Я подошла к кофемашине и с тоской посмотрела на кнопки. Иногда кажется, что если ты сейчас не выпьешь кофе, то просто рассыплешься на бытовые мелочи: на ложки, квитанции, обиды и остатки былого достоинства.

– Мам, – снова сказала Вика. – Только давай без вот этого.

– Без чего?

– Без «всё хорошо». Меня от этой фразы уже аллергия.

Я нажала кнопку и дождалась, пока машина зарычит, как раздражённая кошка.

– Хорошо, – ответила я. – Всё не хорошо. Так устраивает?

– Вполне.

Егор перестал жевать и переводил взгляд с меня на сестру, как маленький пингвин на двух особенно нервных айсбергах.

– А что теперь будет? – спросил он.

Вопрос был правильный.

И совершенно невыносимый.

Что теперь будет?

Я разведусь с мужчиной, который не был мне мужем, но от которого я родила двоих детей?

Перестану ждать его сообщений?

Буду красиво стареть в обнимку с собакой и ипотекой?

Или, наоборот, внезапно начну жить так ярко, что все ахнут и подавятся куриной грудкой?

– Теперь будет завтрак, – сказала я. – Потом школа. Потом работа. Потом мы как-то переживём этот день. А дальше – по одному дню.

Вика кивнула.

– Это уже похоже на план.

– План – моя единственная романтическая стабильность.

Я взяла чашку, села за стол и только успела сделать первый глоток, как телефон завибрировал. На экране высветилось: Артём.

Кофе вдруг стал горьким до невозможности. Всё тело мгновенно собралось в один напряжённый ком. Даже Гусь поднял голову, словно тоже понял: пришла вражеская активность. Я смотрела на экран и ощущала, как меня разом качнуло в две стороны.

Одна – к телефону. К желанию узнать, что он ещё хочет сказать.

Оправдаться? Умолять? Объяснять?

Может, это ошибка? Может, он ночью одумался? Может…

Вторая – подальше от телефона. Потому что только идиотка после ножа в живот говорит: «А давай ещё разок, вдруг теперь аккуратнее».

Звонок оборвался. Через секунду пришло сообщение.

«Нам надо нормально поговорить. Я не хотел, чтобы всё так вышло».

Я закрыла глаза. О да. Конечно. Он не хотел. Он вообще, видимо, шёл вчера на мой юбилей вручать мне шубу, щенка и путёвку на море, но по дороге случайно засунул член бывшей жене и теперь вот так неловко получилось.

– Это он? – спросила Вика.

– Угу.

– Не отвечай.

– Спасибо, Верховный суд подросткового мира.

– Я серьёзно, мам.

Я посмотрела на дочь. На её тонкую, ещё детскую шею. На подбородок, который она упрямо вскидывала в моменты злости. На глаза – мои глаза, только жёстче.

– И что ты предлагаешь? – спросила я.

– Ничего. Молчание – это тоже ответ.

– А если я хочу ему сказать, что он слизняк в пальто?

– Это можно, – подумав, согласилась она. – Но лучше спустя сутки. Чтобы было красиво.

И, Господи, как же я её в этот момент любила.

– Мам, а слизняки носят пальто? – заинтересовался Егор.

– После определённого возраста – почти все, – сказала я.

Это вызвало у детей совершенно неуместный, но очень спасительный смешок. Я открыла чат и вместо ответа просто заблокировала Артёма. Палец дрогнул. Сердце тоже.

Потому что блокировка – это не кнопка.

Это маленькая казнь надежды.

Пусть даже очень глупой.

Но всё равно.

Сделала – и будто отрубила себе доступ к чему-то, что ещё вчера было частью рутины.

– Ого, – сказала Вика. – Мама в ярости.

– Нет. Мама просто больше не столовая для идиотов.

И именно в этот момент в дверь позвонили. Я вздрогнула так, будто стреляли. Никто не приходит утром после чужого предательства с хорошими новостями. Никто.

– Я открою! – крикнул Егор и понёсся в прихожую.

– Стоять! – рявкнули мы с Викой хором.

Сын застыл.

– Господи, – выдохнула я. – Вы у меня, как будто, в принципе, не заинтересованы в моей спокойной старости.

Я пошла к двери сама. На пороге стояла Нина – моя лучшая подруга, женщина, которую Бог создавал, видимо, в особенно бодром настроении, потому что выдал ей не только роскошную грудь, но и характер сапёра с юмором висельника.

В одной руке у неё был пакет.

В другой – два стакана кофе навынос.

– Доброе утро, разбитое сердце, – сказала она вместо приветствия. – Я принесла углеводы и ненависть.

– Заходи, – ответила я и впервые за утро по-настоящему улыбнулась.