Текст книги "Ухожу к бывшей жене (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Глава 10
Глава 10
Глава 10
На следующее утро в школе у Егора был праздник «Папа, мама, я – спортивная семья». И если вам кажется, что судьба иногда тонко издевается, то нет. Она издевается с размахом, с музыкой, с педагогическим подтекстом и обязательной физической активностью.
Когда я увидела сообщение от классной руководительницы в родительском чате, мне захотелось лечь лицом в пол и лежать, пока это мероприятие не пройдет историческим слоем мимо моей биографии.
«Дорогие родители! Напоминаем, сегодня в 17:30 весёлые старты „Папа, мама, я“. Ждём всех!»
Всех. Какое прекрасное слово. Все – это, видимо, те счастливые люди, у которых никто не ушёл к бывшей жене аккурат под юбилей, а собака не сожрала шарф потенциально интересного мужчины.
– Мам, – сказал Егор за завтраком, – ты же придёшь?
Господи. Вот оно. Вот ради чего женщины живут, стареют и не имеют права окончательно развалиться: ради одного детского взгляда через стол, в котором страх быть лишним всегда спрятан чуть глубже надежды.
– Конечно, приду, – ответила я.
– А папа?
Я медленно намазала масло на хлеб. Очень медленно. Потому что некоторые вопросы дети задают без злого умысла, но с хирургической точностью.
– Не знаю, – сказала я честно. – Если хочешь, можешь сам ему написать.
Егор задумался. Ненадолго. Потом покачал головой.
– Не хочу.
И больше ничего не добавил. Но мне этого хватило, чтобы весь день чувствовать внутри тонкую тупую боль – не за себя, а за него. Потому что взрослый мужчина может сколько угодно убеждать себя, что он «не хотел никому делать больно», но боль всё равно доходит. Доходит до маленьких ладоней, до школьных праздников, до нежелания даже проверить, придёт ли папа.
К вечеру я была готова морально примерно как человек перед операцией без анестезии. Натянула спортивные штаны, свитер, собрала волосы в хвост и посмотрела на себя в зеркало. Выражение лица было такое, будто я иду не на весёлые старты, а выбивать алименты с кулака.
– Отлично, – сказала я отражению. – Сразу видно мать, готовую к сотрудничеству.
Из комнаты выглянула Вика.
– Ты идёшь как будто драться.
– Я иду в школьный спортзал. Это почти одно и то же.
– А если там будет он?
Вопрос повис между нами. Глупо было делать вид, что я не думала об этом сама.
– Тогда, – ответила я, застёгивая куртку, – ему не повезёт наблюдать меня в кроссовках.
– Очень страшное оружие.
– Особенно если мать зла и не размялась.
Вика подошла ближе, вдруг поправила мне воротник и сказала:
– Ты всё равно красивая.
Я посмотрела на неё.
– Это ты сейчас в роли хорошей дочери или у тебя температура?
– Не привыкай.
– Поздно. Я уже размякла.
Школа встретила нас запахом пыли, мокрых шапок, линолеума и детского возбуждения. В коридорах шумело, бегало, пищало и орало столько жизни, что на секунду даже мои взрослые проблемы уменьшились до более приличного размера.
Егор убежал в раздевалку, а я осталась в холле, глядя на разномастных родителей.
Мамы – кто в пуховиках, кто в спортивных костюмах, кто уже заранее уставший.
Папы – громкие, добродушные, расслабленные, некоторые даже удивительно приятные на вид, пока не узнаешь подробности их характера.
И я, разумеется, сразу почувствовала себя лишней. Не потому, что была одна. Потому что мероприятие называлось именно так: «Папа, мама, я». Нельзя быть одной третью от рекламного слогана и не ощущать этого всем телом. Я уже собиралась спрятаться в угол и сделать вид, что мне вообще-то неинтересно, как вдруг кто-то сзади сказал:
– Если вы сейчас уйдёте, ребёнок вам этого не простит.
Я обернулась. И на секунду забыла, зачем вообще сюда пришла.
Максим. В тёмной куртке, без медицинской формы, с шарфом – новым, конечно, – и таким выражением лица, будто мужчинам в принципе не полагается появляться в женских тяжёлых днях настолько вовремя.
– Что вы тут делаете? – спросила я.
– У меня племянник во втором «Б».
– А.
– А у вас, я так понимаю, кризис школьной идентичности.
– Нет. У меня кризис формата мероприятия. Очень хочется добавить туда графу «тётя Нина и собака».
Он усмехнулся.
– Жизненно.
И вот тут из раздевалки вылетел Егор. Увидел меня. Потом Максима. И так замер, будто ему внезапно предложили на выбор два желания и одно из них – очень подозрительно хорошее.
– Максим! – заорал он так, что несколько родителей обернулись. – Вы тоже здесь⁈
Я закрыла глаза. Ну конечно. Никакой тонкости. Никакой деликатности. Дети и собаки вообще всегда за прямое разрушение женской обороны.
– Как видишь, – сказал Максим.
– Это круто! – обрадовался Егор. И тут же спросил, не давая никому опомниться: – А вы можете быть вместо папы?
Мир не то чтобы остановился. Он просто очень чётко втянул воздух. Я почувствовала, как кровь ударила в лицо. Максим тоже, кажется, слегка опешил. Секунда. Вторая. Третья.
– Егор! – выдохнула я. – Ты что такое вообще говоришь⁈
Он посмотрел на меня удивлённо.
– А что? Он же хороший. И сильный. И Гуся не боится.
То, как логично и просто это прозвучало, было, пожалуй, самым жестоким. Потому что у ребёнка всё складывалось по законам сердца: хороший, сильный, не боится – значит, подходит. А взрослые потом сидят годами у психологов и объясняют, почему на деле всё оказалось не так.
– Малыш, – начала я, сгорая от неловкости, – так нельзя…
– Можно, – сказал Максим.
Я резко посмотрела на него. Он стоял совершенно спокойно. Только глаза стали серьёзнее.
– Если твоя мама не против, – добавил он, глядя уже на меня.
И вот в этот момент я поняла, что сейчас умру.
Не буквально, конечно. Но как минимум захочу. Потому что с одной стороны – гордость, смущение, здравый смысл, страх выглядеть жалкой женщиной, которая хватает первого попавшегося нормального мужика на роль временного отца. А с другой – Егор, у которого уже загорелись глаза. И это было не про мужчину. Это было про то, чтобы ребёнок не стоял один в строю, пока другие папы делают вид, что им весело прыгать в мешках.
– Максим, это неудобно… – начала я.
– Возможно, – ответил он. – Но не смертельно.
– Вы точно можете? – тут же вклинился Егор.
– Если твоя мама разрешит.
И оба уставились на меня. Прекрасно. Просто прекрасно. Ненавижу, когда судьба ставит меня в положение, где надо выбирать между достоинством и детским счастьем. Потому что я почти всегда выберу детское счастье.
– Ладно, – сказала я. – Но только если вы сами правда не против.
– Я бы не предлагал.
Егор издал такой крик восторга, что физрук в дальнем конце коридора вздрогнул.
– Урааа!
И, Господи, как же мало иногда надо ребёнку, чтобы снова поверить, что мир не рухнул окончательно.
Глава 11
Глава 11
Глава 11
Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду стоять в школьном спортзале в кроссовках, рядом с красивым ветеринаром, который играет роль временного отца моего сына, я бы ответила:
– У вас очень узкая, но очень качественная фантазия.
Однако вот я стояла. Под потолком спортзала дребезжали старые лампы, пахло мячами, полиролью и детским перегревом. На стенах висели потускневшие плакаты про здоровый образ жизни, которые никто никогда не читает, потому что все заняты попытками выжить в эстафете с обручем.
Родители сбивались в кучки, дети подпрыгивали, кричали, махали руками, а я чувствовала себя человеком, который случайно попал на съёмки комедии после очень плохой мелодрамы.
– Расслабьтесь, – тихо сказал Максим рядом.
Я покосилась на него.
– Я абсолютно расслаблена. Просто если сейчас войдёт Артём, я ударю его скакалкой.
– Это уже не расслабленность. Это план.
– Иногда между ними нет принципиальной разницы.
Он улыбнулся. И, Господи, у него была улыбка из тех, которые не лезут в лицо. Не «смотри, какой я обаятельный», а просто живая, мужская, немного уставшая и очень тёплая. Опасная.
– Мам! – орал Егор с середины зала. – Максим! Идите к нам! Нас уже строят!
Я пошла первой, очень стараясь не думать о том, как мы смотримся со стороны. Наверное, как семья. Наверное, как вполне симпатичная. Собранная. Адекватная. И от этого мне было не то чтобы больно – странно. Потому что организм на картинку реагировал быстрее, чем разум.
Ведущая мероприятия – яркая, слишком бодрая учительница начальных классов с голосом, способным разбудить совесть у памятника, уже раздавала указания:
– Так, семьи, становимся по трое! Ребёнок посередине! Улыбаемся! Сегодня мы не соревнуемся, мы дружим!
– Врёт, – тихо сказала я.
– Почему? – так же тихо спросил Максим.
– Потому что взрослые люди никогда не перестают соревноваться. Особенно если речь о детях и общественном одобрении.
Он посмотрел на меня с тем самым взглядом, от которого хотелось либо отвернуться, либо сказать что-то честное. Но времени на честность не было. Егор уже схватил нас обоих за руки. Левую – мою. Правую – Максима. И сиял так, будто ему не просто дали команду на старт, а вернули что-то важное, что он боялся потерять.
– Всё, – громко объявил он. – Мы готовы.
– Ну, – шепнул Максим, чуть наклонившись ко мне, – назад дороги нет.
Его плечо едва коснулось моего. Всего на миг. Но тело тут же отозвалось так быстро и так глупо, что я мысленно выругалась.
Не смей.
Не сейчас.
Не в школьном спортзале, где у меня потеют ладони не только от волнения, но и от дешёвой синтетической формы на окружающих.
Начались эстафеты.
Мы бегали с мячом, который надо было зажать между коленей.
Ползали через какие-то мягкие туннели.
Передавали обруч друг другу так, будто от этого зависело будущее страны.
Я смеялась. Впервые за эти дни так, что лицо забывало держать трагедию.
Максим оказался удивительно азартным – без дешёвого мужского выпендрёжа, но с тем внутренним драйвом, который очень идёт сильным людям. Он не хохотал громче всех, не командовал, не превращал детское мероприятие в Олимпиаду. Он просто был рядом.
Точный.
Живой.
Лёгкий.
И когда в одной из эстафет я чуть не поскользнулась на повороте, он поймал меня за локоть так естественно, будто в мире нет ничего странного в том, чтобы поддержать женщину, с которой ты знаком по собаке и двум взглядам.
– Осторожнее, – сказал он.
– Я и так осторожнее некуда.
– Заметно.
– Это сарказм?
– Это наблюдение.
– Наблюдательный вы наш.
– Вы даже не представляете насколько.
И опять этот тон. Чуть ниже обычного. Чуть теплее. Так, что от него мороз по коже шёл не от температуры воздуха.
– Мам! – верещал Егор. – Быстрее! Мы почти первые!
– Видишь? – сказала я Максиму. – У нас уже спортивная репутация.
– Главное – не перейти к совместной ипотеке.
Я посмотрела на него так резко, что он тихо рассмеялся.
– Извините. Неудачная шутка.
– Нет, очень удачная. Просто я ещё не решила, плакать или кусаться.
– Тогда лучше бегите. Там ваш сын уже готов нас продать за секунды.
В какой-то момент я поймала на себе несколько женских взглядов. Ну конечно. Нельзя появиться в школе с красивым незнакомым мужчиной и не стать локальным событием дня. Особенно если неделю назад тебя тут видели с другим. Одна мама из параллели даже улыбнулась мне слишком понимающе. Я немедленно захотела её укусить. Потому что нет ничего хуже женского взгляда, в котором уже сложился сюжет, а тебя спросить забыли. Но потом я увидела лицо Егора – взмокшее, счастливое, яркое – и решила, что сегодня не отдам этим взглядом ни кусочка своего настроения.
В перерыве между конкурсами нам выдали сок и печенье. Мы сидели на скамейке у стены: я, Максим и Егор между нами, жующий так сосредоточенно, будто участвовал в дегустации государственной важности. И именно в этот момент в спортзал вошёл Артём.
Я увидела его сразу. Потому что тело, как назло, всегда быстрее глаз. Сначала спина напряглась. Потом сердце ударило в рёбра. Потом уже взгляд нашёл его в дверях.
Он стоял, оглядывая зал, и на лице у него было то выражение запоздалой добропорядочности, которое я уже начинала ненавидеть почти профессионально.
– Мам? – тихо сказал Егор, заметив, куда я смотрю.
Максим тоже обернулся. И вот тут, клянусь, я почувствовала, как реальность слегка сдвинулась. Потому что мужчины посмотрели друг на друга. А я увидела обоих сразу.
Одного – того, кто пришёл слишком поздно.
Второго – того, кто появился неожиданно, но оказался вовремя.
Это было так наглядно, что мне самой стало не по себе.
Артём пошёл к нам. Спокойно. Не торопясь. Как человек, который уверен, что право подойти у него ещё осталось.
– Привет, – сказал он, остановившись рядом. Глаза у него были уставшие. И, возможно, искренне тревожные. Но меня это больше не трогало.
– Привет, – ответила я.
– Я опоздал?
– Как обычно.
Он дёрнул щекой. Потом перевёл взгляд на Егора.
– Сын, прости. Были дела.
Егор кивнул. Не бросился. Не обиделся вслух. Не улыбнулся. Просто кивнул. Так взрослые иногда кивают людям, которым больше не очень верят. У меня от этого заледенели пальцы.
Максим рядом ничего не говорил. И, наверное, именно это меня спасало. Не лез. Не метил территорию. Не делал вид, что тут разворачивается сцена для его мужского самолюбия. Просто сидел рядом, спокойный и собранный, как присутствие.
Артём наконец посмотрел на него.
– Здравствуйте, – сказал довольно холодно.
– Добрый вечер, – так же спокойно ответил Максим.
– Это…?
Он не договорил. Видимо, ожидал, что объяснять начну я. Ну уж нет.
– Это Максим, – сказал Егор раньше всех. – Он с нами вместо тебя.
О, Господи. Воздух в зале, кажется, стал стеклянным. Я успела только закрыть глаза на долю секунды. Потому что от детской честности иногда не спасает никакой взрослый навык.
Артём побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел.
– Ясно, – сказал он.
– Отлично, – сказала я. – Раз ясно, можешь уже не делать такое лицо, будто тебя самого бросили на детском утреннике.
– Алина.
– Что?
– Давай не при ребёнке.
– Ты опоздал с этим предложением примерно на два дня и одну катастрофу.
Максим тихо сказал:
– Я, пожалуй, отойду.
Я резко повернулась к нему.
– Не надо.
Он посмотрел на меня. Просто посмотрел. И остался. Спасибо тебе, Господи, за взрослых мужчин, которые понимают тон чужого голоса без инструкции.
Артём сжал челюсти.
– Я пришёл к сыну.
– Поздновато.
– Но пришёл.
– Медаль тебе дать?
– Мам, – тихо сказал Егор. – Не ругайся.
И вот тут я осеклась. Потому что да. Это был не момент моей победы. Не место моего унижения. Это был школьный праздник моего ребёнка. Я выдохнула. Медленно. Потом встала.
– Хорошо, – сказала я. – У тебя пять минут с ним. Потом начинается следующая эстафета. И если ты начнёшь сейчас строить из себя воскресного отца с опоздавшей совестью, я сломаю об тебя пластиковую лыжу.
– Мам, – простонала Вика откуда-то из зала. Конечно, она уже всё видела. Конечно. Потому что у меня нет личной драмы, у меня сериал.
Артём повёл Егора к окну. Я осталась стоять. Максим поднялся тоже.
– Мне уйти? – спросил он тихо.
И снова – никаких обид. Никакой гордой позы. Только прямой вопрос человека, который уважает чужое пространство.
– Нет, – ответила я.
– Точно?
– Если вы уйдёте сейчас, я буду выглядеть так, будто меня опять бросили.
– Аргумент.
– И вообще… – начала я и осеклась.
– Что?
Я посмотрела в сторону сына. На Артёма, который пытался что-то ему объяснить. На маленькое, напряжённое лицо Егора. На спортзал, полный чужой жизни, чужих детей и чужих семей. Потом перевела взгляд на Максима.
– Спасибо, что вы здесь.
Он ничего не ответил сразу. Только посмотрел так, что у меня на секунду сбилось дыхание.
– Я здесь не из жалости, – сказал он.
И всё. Больше ничего. Но именно от этой фразы внутри что-то дрогнуло сильнее, чем от цветов. Потому что жалость я бы не вынесла. А вот это – тихое, мужское, без объяснений – почему-то хотелось запомнить.
Глава 12
Глава 12
Глава 12
После праздника Артём попытался меня поймать у выхода из школы. Разумеется. Потому что мужчины очень любят слово «не сейчас», если произносили его сами. Но когда это слово возвращают им – внезапно оказывается, что разговор всё-таки срочный, важный и не терпит отлагательств.
Дети уже ушли вперёд: Егор – между мной и Максимом, уставший, счастливый и липкий от школьного сока; Вика – с лицом охранника премиального ада, готовая, кажется, лично укусить любого, кто нарушит покой нашей семейной стаи.
– Алина, подожди, – сказал Артём.
Я остановилась. Медленно. Очень медленно. Потому что если резко – можно было не сдержаться. А я всё ещё старалась быть женщиной, а не криминальной хроникой.
Максим тут же чуть отступил в сторону. Не ушёл. Но и не встал грудью. И я снова отметила это с какой-то странной благодарностью – он не присваивал ситуацию, но и не оставлял меня одну в неловкости. Редкий талант.
– Что ещё? – спросила я.
Артём смотрел не на меня. На Максима. Конечно. Потому что мужчины часто чувствуют угрозу не тогда, когда женщине больно, а когда рядом с ней появляется кто-то другой.
– Мы можем поговорить наедине? – спросил он.
– Нет.
– Почему?
– Потому что я не хочу. Представляешь, как бывает.
Он стиснул зубы.
– Ты ведёшь себя как ребёнок.
Я даже засмеялась.
– Нет, Артём. Как ребёнок здесь ведёшь себя ты. Потому что до сих пор не понял: у тебя больше нет ко мне доступа по умолчанию.
Егор переводил взгляд с него на меня и обратно. Мне это не нравилось. Совсем. Я уже открыла рот, чтобы закончить разговор, но тут Артём неожиданно сказал:
– Я не думал, что ты так быстро найдёшь замену.
Воздух застыл. Точнее, нет – это я застыла. От неожиданности. От наглости. От того, насколько мелким может быть мужчина, если его самооценка поцарапана.
Максим рядом очень тихо выдохнул. А у меня внутри вдруг стало абсолютно спокойно. Так бывает перед самым точным ударом.
– Замену? – переспросила я. – Ты сейчас серьёзно?
– Я просто…
– Нет. Подожди. Давай разберёмся. Ты приходишь на мой юбилей. Говоришь, что уходишь к беременной бывшей жене. Потом лезешь к ребёнку, звонишь мне с чужих номеров, а теперь стоишь у школы и предъявляешь мне за мужчину, который просто помог моему сыну не чувствовать себя брошенным. Ты совсем охренел?
Вика за моей спиной тихо, но очень отчётливо сказала:
– Мам, я тебя обожаю.
Артём покраснел.
– Я не это имел в виду.
– А что ты имел в виду? Что я должна была стоять здесь одна, с глазами вдовы и табличкой «не подходите, я скорблю по мерзавцу»? Ты серьёзно недооцениваешь мою занятость.
Он шагнул ко мне, но остановился, заметив, как напрягся Максим. О, это было даже красиво.
Не показательно.
Не театрально.
Просто в мужском теле вдруг собралась готовность.
И Артём это увидел. Понял.
– Мам, – тихо сказал Егор, – мы домой пойдём?
Я наклонилась к нему и тут же смягчилась.
– Да, зайчик. Сейчас.
Потом выпрямилась и посмотрела на Артёма так, как, наверное, смотрят на пятно на любимом платье: уже не страшно, но очень досадно.
– Всё. Разговор окончен.
– Не окончен, – процедил он.
– Для тебя, может быть. Для меня – да.
И тут вмешался Максим. Впервые. Голос у него был ровный, но от этой ровности у меня по спине прошёл мороз.
– Она сказала достаточно ясно.
Вот и всё. Никаких угроз. Никакого альфа-самцового рыка. Просто одна фраза взрослого мужчины, который не играет в сцену, а защищает границу. И почему-то именно это сработало лучше любого скандала.
Артём перевёл на него взгляд. Злой. Уязвлённый. Слишком человеческий для того, кто хотел выглядеть благородно.
– Я сам разберусь со своей женщиной.
– Я не твоя женщина, уже нет, – ответила я.
И, не дожидаясь больше ничего, взяла Егора за руку.
– Вика, идём.
– С удовольствием, – отозвалась дочь.
Мы пошли к выходу. Максим – рядом. Я чувствовала спиной взгляд Артёма, как чувствуют порез на пальце – вроде мелочь, а жжёт.
Уже на улице, на свежем морозном воздухе, я наконец выдохнула. Снег скрипел под ногами. Из труб над школой в небо поднимался голубоватый пар. Двор был залит вечерним светом фонарей, и всё вокруг выглядело до нелепого мирно.
– Мам, – сказал Егор. – Ты выиграла.
Я посмотрела на него.
– Что?
– Ну… с ним. Ты выиграла.
И вот тут мне стало совсем нехорошо. Потому что это не должно было быть для ребёнка игрой с победителями и проигравшими.
– Нет, зайчик, – тихо сказала я. – Здесь вообще никто не выиграл.
Он нахмурился, подумал и в итоге выдал:
– Тогда он просто тупой.
Максим рядом коротко хмыкнул.
– Тоже версия.
Я покосилась на него.И вдруг мы оба улыбнулись – очень коротко, очень странно, почти заговорщически. Потому что иногда дети умеют свести взрослую трагедию к формулировке, которая снимает половину пафоса. А это уже почти исцеление.
Мы дошли до машины. Максим помог Егору устроиться сзади, потом придержал дверь Вике. Дочь, к моему глубокому изумлению, пробормотала:
– Спасибо.
Это был большой шаг. Настолько большой, что я почти заподозрила у неё температуру снова.
Когда дети уселись, между мной и Максимом вдруг наступила та неловкая пауза, в которой взрослые люди либо начинают суетиться, либо внезапно говорят что-то настоящее.
Он засунул руки в карманы. Я плотнее запахнула куртку. Снег ложился на его тёмные волосы редкими хлопьями и тут же таял.
– Спасибо, – сказала я. – За сегодня. И за то, что… не полезли.
Он чуть склонил голову.
– Мне показалось, вам не нужен был спасатель. Вам нужен был свидетель.
Я уставилась на него. Потому что это опять было слишком точно.
– Это вы всегда так страшно понимаете людей или только женщин с собаками?
– Только тех, кто сначала кусается шутками, а потом делает вид, что не болит.
Я замолчала. На секунду стало так тихо, что было слышно, как где-то вдалеке хлопает дверь школьного автобуса.
– Вы сейчас опять опасно близки к тому, чтобы мне понравиться, – сказала я наконец.
Сказала – и сама чуть не задохнулась. Боже. Что я несу. Но было поздно. Слова уже вышли. И морозный воздух вокруг них только красиво клубился, как сцена в фильме, где взрослые люди внезапно перестают притворяться деревянными.
Максим посмотрел на меня. Долго. Очень спокойно. А потом ответил:
– Я рискну.
И всё. Никакого торжества. Никакой улыбки победителя. Только эта его дурацкая сдержанность, от которой у меня всё внутри снова дрогнуло.
Из машины высунулась Вика.
– Мам. Если вы закончили строить напряжение на свежем воздухе, я мёрзну.
Я закрыла глаза.
– Господи, за что мне такая дочь.
– За характер. Очевидно.
Максим рассмеялся. Тихо. И от этого смеха во мне почему-то стало светлее. Не сильно. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы я уехала домой не с мыслью об Артёме. А с мыслью, что, возможно, конец одной истории не обязательно делает мир пустым. Иногда он просто освобождает место.
