Текст книги "Мой зверь безжалостный и нежный (СИ)"

Автор книги: Елена Шолохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

15

 Я узнал, что это только при мне Жанна лишний раз не высовывалась из своей норы. Зато когда оставалась одна – хозяйничала в доме вовсю. Везде совала свой нос, рылась, трогала всё своими погаными ручонками. Посмела забраться и в комнату матери. Обшарила её вещи, нашла ожерелье и серёжки с жемчугом – отцовский подарок. Мать их носила не часто, но надевала иногда, так что я помнил.

Не знаю уж, что эта мразь наплела отцу, но выпросила себе. Я их потом на ней случайно увидел, и вот тогда-то всё и завертелось.

Было это полторы недели назад. Мы в тот день сдавали математику, последний экзамен, и потом решили с пацанами зависнуть на набережной. Хотели гулять всю ночь, но сцепились с офниками. Точнее, с «паровозами» – так у нас называют фанатов «Локомотива».

Они шли мимо нас толпой, как обычно упоротые. Ну а мы всемером сидели на парапете, мирно трепались о своём, и все как один – в белых рубашках, брючках, половина из наших ещё и в пиджаках, и при галстуках.

Короче, не понравился фанам наш интеллигентный вид.

– Чё расселись, лошьё? – каркнул один, и остальные подхватили: – Гля, какие цыпы зализанные, мамкины полупидорки. Ещё и пиво жрут! Мамка не заругает?

Наши сразу заволновались, попрыгали с парапета. Может, испугались, что эти могут столкнуть в реку. Так-то могут. Их и больше было в два раза, чем нас. И дурные они. Да вообще отмороженные, даже на мой взгляд.

Я один не сдвинулся с места – пиво допивал.

Фаны явно собрались покуражиться – на поплывших физиономиях вспыхнул азарт. С матами и смешками, они стали наших теснить и смыкать в кольцо. Отобрали у пацанов пиво и присосались сами. Гуня – Стас Гунько – своё сам сразу же отдал. Воропаев уже успел всё выхлебать, за это ему первому втащили. Потом и остальных начали попинывать. Наши молчали, только на меня украдкой бросали взгляды.

Из всех только Лёха Бондарь возбухнул:

– Да чё вам от нас надо? Идите, мужики, куда шли. Мы вас не трогали.

Ему тотчас какой-то жлоб под дружный гогот отвесил в грудь с ноги так, что Лёха повалился на землю. И уже на него, скрюченного, кто-то вылил Гунино пиво.

Затем этот же жлоб заметил меня. Я всё ещё цедил свой «Адмирал». Пиво стало тёплым и еле лезло.

Несколько секунд он соображал, потом всё же двинулся ко мне. Подошёл вплотную, играя партаками на банках. Весь из себя брутал, бритый наголо и раздетый по пояс – кофту свою он повесил на спину, завязав рукавами у шеи, под кадыком.

– А ты, лошара кучерявая, чего ждёшь? – наклонил он ко мне осоловелую физиономию. – Это чё у тебя? Серьга? Так ты заднеприводной! Пиво давай сюда, пидор, а сам бегом марш к остальным лошпетам. Щас мы вас дрессировать будем.

– Ну, угощайся, чё, – ухмыльнулся я и плеснул ему в лицо всё, что осталось в банке.

Жлоб охнул, пару раз сморгнул, отёрся свисавшим рукавом и, набычившись, рявкнул:

– Ну всё, падла, тебе конец.

Но пока он жевал, я уже спрыгнул с парапета, вцепился в эти его рукава, болтающиеся на груди как шарф, и затянул покрепче.

Жлоб побагровел, выпучил глаза, стал сипеть и в панике царапать ткань кофты, хвататься за мои руки, пытаясь их убрать, но это бесполезно. Я, может, и далеко не такой кабан, как он, но хватка у меня мёртвая.

Потом отморозились и его дружки, рванули к нам, но остановились в паре шагов, подняв вопль:

– Ты чё творишь?! Чё творишь, урод? Ты бешеный? Отпусти его, сука!

Жлоб тоже что-то сипел невнятное. От натуги у него вздулись вены.

– А где пожалуйста? – отозвался я весело, но жлоба всё-таки отпустил.

Тот согнулся пополам, прижав руки к шее, и зашёлся в кашле. Потом и вовсе рухнул на асфальт, привалился плечом к парапету. Ошалевшие офники кинулись к нему, присели рядом на корточки, стали его тормошить, беспокоиться. Один на бегу толкнул меня плечом, я развернулся и поддал ему ногой под зад.

– Куда прёшь?

– Ну всё, суки, вы трупы! – крикнул нам затем кто-то из них. И тут же они один за другим резво подскочили и направились к нам.

– Бежим? – тихо предложил Гуня.

– И всё пропустим? – хмыкнул я. Ну уж нет.

Не то что я драться люблю. Вовсе нет. Хотя иногда это, правда, в кайф. Когда силы примерно равны, когда ты на взводе и весь кипишь от адреналина, когда из тебя так и прёт энергия, и если её не выпустить, кажется, что тебя попросту разорвёт. Но это бывает нечасто.

А уж вот так, как сейчас, – точно не люблю. Когда против тебя такая дичь, как обдолбанные футбольные фанаты, и когда их намного больше. Я хоть и безбашенный, как многие считают, но всё же не камикадзе.

Однако бежать – это в любом случае дно. Так что я развернулся к ним и приготовился морально кровь и пролить, и пустить.

– У них кастеты! И цепи! – ахнул Гуня, отступая за мою спину.

Пофиг. Боли я не боюсь, я её даже не чувствую. Никогда не чувствовал. Как и страх. А в драке – так тем более. И если случается вот такое месиво – настолько азарт захлёстывает, что чёрта с два меня кто остановит.

Локомотивщики, вооружившись, попёрли на нас. Только придушенный жлоб так и сидел на асфальте у парапета, потирая шею и глядя на меня с лютой ненавистью. Даже просипел своим вдогонку:

– Особенно вон того упыря кучерявого ушатайте.

Но эпической битвы не случилось. В самый последний момент на набережной нарисовались пэпээсники. Просекли, что намечается замес, и давай крутить всех, кто под руку попадётся. Схватили пару офников, подобрали жлоба, затолкнули их в свой бабон, а остальные разбежались.

Нас с пацанами менты даже не тронули. Ещё и спросили, целы ли мы.

На фоне упоротых фанатов в спортивках мы выглядели чинно и пристойно, как юные хористы. Только я свою физиономию отворачивал. Потому что не остыл ещё, а в такие моменты дикая решимость расхерачить всё вокруг написана у меня на лбу большими буквами.

– Блин, повезло нам, – со стоном выдохнул Гуня вслед отъезжавшему ментовскому бабону. Он нащупал в кармане пиджака сигареты, выбил себе одну из пачки, предложил остальным. Руки у Гуни ходуном ходили, он и закурить смог лишь с пятого раза.

– Кому ещё повезло – большой вопрос, – затягиваясь, хмыкнул Лёха Бондарь и покосился на меня.

– Это точно, – поддакнул ему Воропаев. – Я думал, Тим, ты его реально задушишь. Не остановишься. Аж жутко стало, если честно…

– Если ты такой пугливый, сиди дома, не гуляй, – равнодушно бросил я.

– Да чё ты, Тим, не заводись. Ты ж и правда в запале берега не видишь, что угодно можешь сделать… – забубнил Лёха. – Он просто за тебя испугался. И я тоже…

– Не пугайся, мамочка, я в порядке, – пресёк я его.

Ненавижу, когда мне такое говорят. Мне и матери хватало, которая вечно твердила: «Тимур, мне всё время страшно за тебя. Ты ведь не понимаешь, что хорошо, а что плохо, что можно, а что – нельзя. Ты попросту не осознаешь, что запрещено или опасно. Не знаешь границ, Тимур. Я всегда боялась за твоего отца. Он часто переходит черту дозволенного, но ты… Для тебя этой черты, похоже, вообще не существует».

Я и от неё-то отмахивался, грубил: «Не парь мне мозг всякой ересью».

А теперь ещё и пацаны взялись меня лечить.

Как же бесят эти причитания!

Ладно меня все другие в лицее считают неадекватом, если не конченным психом, но свои-то какого хрена?

А пошло всё с того случая, когда два дебила из одиннадцатого решили меня прессануть. Я тогда учился в седьмом классе и по росту едва обоим до груди доставал. И вот эти двое подвалили, преградив дорогу к школьному крыльцу.

– Для тебя, шкет, вход платный. Гони полтинник.

– В переход валите, попрошайки, – огрызнулся я. – Там нищеброды побираются.

Слово за слово – началась драка. Кругом столпился народ, обступив кольцом, и мы там втроём как на ринге в боях без правил. Одного я уделал так, что тот встать не мог. Лежал посреди школьного двора, корчился и скулил. Второй тоже выхватил своё. И это меня от него ещё оттащили. Я же настолько в раж вошёл, что не почувствовал даже, что мне переломали рёбра.

Пацаны потом вот так же гудели.

– У тебя такое лицо было! Такой взгляд, будто разорвешь их! Жуть. Но так им и надо! А то запарили уже всю школу трясти, деньги отбирать.

На школу мне вообще было плевать. Я чисто за себя бился. Свою неприкосновенность отстаивал. Собственные интересы защищал. Это я чужие границы не вижу, а мои-то – не дай бог кому нарушить.

***

Хоть никто из нас после стычки с фанатами не пострадал, пацаны сдулись и заторопились домой. Я тоже поехал к себе.

И как раз в холле столкнулся с отцом и Жанной. Оба были при параде – очевидно, куда-то собрались.

– Мы в театр опаздываем, – объяснил на ходу отец.

Жанна вцепилась в его локоть и явно напряглась. И тут я заметил на ней материн жемчуг. Протянул руку к её шее, поддел пальцем нить, вопросительно взглянул на отца.

– Это что?

– Мы опаздываем, – раздражённо повторил отец. – Позже поговорим.

Этим раздражением он себя и выдал. Он всегда такой – дёргается, злится – если его что-то нервирует.

Да ну нет, отмахнулся я. Не мог он отдать этой тупой курице то, что когда-то подарил матери. Наверное, просто купил такой же.

И всё же я поднялся в её комнату. Остановился на пороге на несколько секунд. В груди сразу заныло.

Я скривился: ну что за фигня опять. Ненавижу это. Ведь правда – год уже прошёл, даже полтора почти, а я до сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что матери больше нет. Не могу спокойно находиться в её комнате, не могу видеть её вещи…

Раньше я думал, что меня вообще ничем пронять невозможно. Чего уж, мать тоже так думала. Лечила меня: «Нельзя быть таким циником в твои годы».

Меня это адски бесило.

– Какой есть, – огрызался я.

А теперь вспоминаю и задыхаюсь.

Что странно – когда она умерла, я ничего особенного не испытал. Самому даже было дико. Говорил себе: мать ведь, должно же что-то, ну не знаю, шевельнуться, защемить внутри. Я же любил её. Тоня вон как убивалась, выла в голос. Отец запил с горя. А я не ощутил ничего, совсем ничего.

Потом решил, что, наверное, просто привык уже, что её как будто нет. Последнее время она почти не приходила в сознание. Да и на себя прежнюю не походила.

На прощании в ритуальном зале тоже стоял дубом. Какие-то чужие тётки вокруг рыдали. Один я, как последняя сволочь, изнемогал от скуки и ждал, когда вся эта заунывная тягомотина закончится.

На кладбище и поминки не поехал, под осуждающие взгляды и шепотки развернулся и уехал домой. Зашёл в комнату матери, не помню, зачем, и вот там-то меня вдруг накрыло. Я даже не знаю, с чем это сравнить и как вообще объяснить, но это было просто охренеть как больно. Первый раз в жизни больно. Будто мне под ребра ржавые крюки загнали и так подвесили. Казалось, я реально чувствовал, как ломаются и крошатся кости, как рвутся лёгкие, наполняясь густой тёплой кровью. Ни вдохнуть, ни шевельнуться невозможно.

И я просто сидел в её кресле, подбирал слёзы рукавом и никак не мог остановиться. Видел бы меня кто…

Не знаю, что это было, но меня долго не отпускало. Да и всё ещё не отпустило.

Сначала я с ума сходил, до того мне её не хватало. Я даже не представлял, что может так не хватать человека. Просил мать мысленно: «Хотя бы приснись мне…». На кладбище всё-таки съездил потом и не раз. Да и в комнате её просиживал часами. Тупил в кресле, залипнув на дурацких слонов, фарфоровых, нефритовых, бронзовых, всяких – она их зачем-то собирала. У неё все полки ими заставлены. Каких только не накопила. От крохотных, с ноготь, из стекла, до массивных из чёрного мрамора, с позолоченной попоной. Хранила даже моего уродца, больше похожего на корявый пень, чем на слона. Это я в восемь лет для неё вылепил.

Был момент – я психанул: собрал зачем-то всех этих слонов в два больших пакета и выбросил. Через час вернул их назад, но в комнату её потом долго не заходил.

Сейчас уже, конечно, так меня не клинит, но всё равно, когда захожу к ней, внутри сразу саднить начинает.

Мы с отцом, не сговариваясь, ничего здесь не трогали. Всё осталось так, как было при ней: стол на гнутых ножках, торшер, широкая кровать, кресло, трюмо. На трюмо – всякие женские штуки, флакончики, баночки и шкатулка. В ней мать держала свои украшения. Однако шкатулка оказалась пуста…

16

Вечером с отцом поговорить не удалось. Они вернулись поздно, меня уже срубило. Ну а когда я утром спустился вниз, Тоня сообщила, что отец отчалил по делам.

– Сука, – вырвалось у меня.

Тоня, охнув, воззрилась с немым укором.

– Что? – спросил я запальчиво. – Он разрешил этой козе рыться в вещах матери…

– Может, чаю тебе заварить?

– Какой, на хрен, чай? Ай, да ну вас всех!..

Я вернулся в свою комнату. Со злости хлопнул дверью так, что с полки упала фотка. Стекло, звякнув, разбилось в крошево. Я взглянул на снимок – мы с отцом, оба с ружьями – ездили позапрошлым летом в тайгу охотиться. Я запнул рамку с фотографией куда-то под диван. Пошёл он!

Подумал: может, вломиться к этой Жанне и потолковать с ней, раз с отцом не вышло? Высказать всё этой твари, вправить ей мозги? Надавать ей по загребущим рукам?

Так и сделаю, решил. Только покурю сначала.

Летом я обычно курю на крыше. Отец, конечно, ругается, запрещает, но мне и раньше было пофиг на его запреты, а уж сейчас – тем более.

По привычке я устроился сначала рядом с чердачным окном, затянулся пару раз, а потом до меня донёсся приглушённый смех. Я ни разу не слышал, как смеётся Жанна, но больше было просто некому.

Я затушил окурок, поднялся, тихо прошёл левее и остановился прямо над её окном, распахнутым настежь. Жанна с кем-то трещала по телефону. Мелькнула шальная мысль: может, появиться эффектно, прямо сейчас? Спрыгнуть с крыши на карниз, а оттуда – в комнату?

Я подобрался ближе к краю, присев на корточки, подёргал леер, прикидывая, прочный ли, выдержит ли меня. Но в следующую секунду замер, напряженно прислушиваясь. Сквозь смех она отчётливо произнесла:

– У меня всё идёт по плану, Викуля. А вот ты живёшь, конечно, весело, но мой тебе совет: пошли своего козла куда подальше и бери пример с меня. Устраивайся, пока молодая. Не будь дурой. Наш капитал – это внешность. И чтобы потом хорошо жить, надо сейчас его с умом вложить. Ну вот что ты со своего козла имеешь? Угол в малосемейке и занюханные хризантемы на восьмое марта? При том что ты сначала вкалываешь в своей парикмахерской, потом – дома на него. Что я не знаю? Борщ свари, носки постирай... Тебе нравится быть ломовой лошадью? Нравится быть бесплатной прачкой, кухаркой, уборщицей?

– …

– Ой, что он там делает? Я тебя умоляю! С его зарплатой ты полгода будешь копить на новые колготки. А у меня, считай, за эти же полгода появились золотые часики, просто гигантская куча новых шмоток, и не какой-нибудь тебе Китай, а Франция, Италия, вот так. Потом мобильник и… та-дам… собственная тачка! Да, Сергунчик мне подарил спортивную крошку кабрио, и я теперь рассекаю как в рекламе... Ха-ха. При этом живу тут как королева, ни фига не делаю, полный дом прислуги. Кайф.

– …

– И что с того, что старый? Ну, не такой уж он и старый. Ему всего полтинник.

– …

– Ничего он моего отца не старше! Моему отцу тоже полтинник...

– …

– Ну что ты заладила? Ну и пусть в два раза меня старше. Выглядит он шикарно для своих лет. Не красавчик, но подтянутый, не лысый, пахнет хорошо и… инструмент у него приличный. Хе-хе.

– …

– Может, и распишемся скоро. Мой старичок у меня уже с ладошки ест и все мои желания исполняет, как золотая рыбка. Короче, слушай, зашла я тут как-то в комнату его бывшей жены. Она умерла полтора года назад. Сергунчик, как я поняла, любил её, хотя, вот честно, непонятно, что там можно было любить. Видела я её фотки. Немолодая, некрасивая, костлявая какая-то. На лицо вообще на цыганку похожа. Ну да фиг с ней. Короче, заглянула я в её комнату и нашла там шкатулку с драгоценностями. Там и бриллианты, и рубины, и жемчуг, кольца, серьги, всё… Блин, такая красотень просто так лежит пылится. И всё дорогущее. Короче, такое богатство пропадает. Ей-то уж точно всё это не понадобится. Хе-хе. Ну я не будь дурой подкатила к нему, мол, хочу те бриллиантики – не могу. Сергунчик, правда, в первый момент упёрся, даже поворчал за то, что я туда залезла. Типа, не надо было, нельзя туда, Тимур будет злиться, трали-вали. Они же из её комнаты какое-то святилище устроили, прикинь!

– …

– Вот-вот! Тётки нет уже полтора года, а они всё с ней носятся… Хотя Сергунчик благодаря мне более-менее пришёл в себя. Но тут всё равно сначала разбухтелся… Но! У меня есть свой проверенный способ, как сделать практически любого мужика шелковым и покладистым.

– …

– Нет, просто ноги раздвинуть мало, это каждая дура может. Надо уметь… играть на флейте.

– …

– Викуль, ну ты даёшь! Ну, на какой флейте! На той, что ниже пояса, – хихикнула Жанна. – Причём так играть, чтобы мужик вообще улетал. И тогда можешь из него верёвки плести. Уж поверь, я знаю. Я в этом деле виртуоз.

– …

– Не любишь? Давишься? Ну вот поэтому ты живёшь в малосемейке со своим козлом, а я – во дворце. И тебе советую научиться, если хочешь мужиками помыкать.

– …

– Ну посуди сама – в итоге Сергунчик мне не только бриллианты своей бывшей отдал, но вообще все украшения.

– …

– …А что такого? Золото не трусы. Я их в чистку сдала, теперь как новенькое всё.

– …

– Замуж? Есть такое дело. Какой бы щедрый Сергунчик ни был, случись что с ним, я отсюда вылечу, а так – останусь хозяйкой. Правда, официально он предложение мне ещё не сделал, но у меня всё на мази. Я удочки-то закидываю, прощупываю почву. Про совместное будущее разговоры постоянно завожу. Сергунчик – ничего, поддакивает, соглашается. Я даже вчера, прикинь, говорю ему, мол, ненавижу свою фамилию. Сорожкина. Фу. Пожаловалась ещё, что в школе и в училище все меня сорокой дразнили. А вот Жанна Шергина, типа, звучит. Классное сочетание. Можно открыть свой салон и назвать его Студия Жанны Шергиной. Круто же? И Сергунчик такой: да, да.

Жанна издала смешок.

– Так что морально он готов. Ну, если будет долго телиться, всегда можно сказать: «Дорогой, я беременна, скоро ты станешь папой».

Она снова расхохоталась.

– Но, надеюсь, обойтись без этого. Слишком хлопотно и проколоться можно.

– …

– В смысле, по-настоящему забеременеть? Ты с ума сошла? Ну, нет. Подгузники, сопли, пелёнки – вообще не моё. Боже упаси.

– …

– … Как захочет, так и расхочет. Тем более у него уже есть Тимур.

– …

– А я не говорила разве? Сын Сергунчика.

– …

– Да малолетка. Восемнадцать ему. Школу вот закончил. Хотя ты знаешь, что-то в нём есть. Такое… очень мужское, опасное, что и в мужиках редко встретишь. Мне рядом с ним не по себе прямо. Никогда не знаешь, что от него ждать. Но с другой стороны – это заводит. Серьёзно. Сама не понимаю. Вроде ведь малолетка, ещё и псих, а когда сталкиваюсь с ним… аж мурашки бегут и коленки подкашиваются.

– …

– Внешне? Ничего такой. Чёрненький, кудрявенький, смуглый, на цыгана очень похож. В мать пошёл. А у него ещё и серьга в одном ухе. Короче, внешне тоже такой... ага, заводит...

– …

– Сергунчик? Нет, не ревнует. То есть ревнует, конечно, даже очень. Мы вот вчера ездили с ним в театр, там один на меня засмотрелся, ещё один улыбнулся и вперёд пропустил. Так Сергунчик обоих чуть взглядом на месте не убил. Ну а к сыну-то с чего ему ревновать? Это я только тебе говорю, что он меня заводит, а так-то мы с Тимуром воюем… прям враги. Сергунчик уж и не знает, как нас помирить.

Тут внизу раздался металлический лязг. Это отъезжали уличные ворота, а спустя несколько секунд во двор вкатил отцовский хаммер. Редко когда отец появлялся дома в такое время. Но сейчас это было очень кстати.

Я убрал руку от леера. Оказывается, я как вцепился в него, так и сжимал со всей дури, аж пальцы онемели, а на ладони остался багровый отпечаток. Какая же она мразь!

Я спустился в холл и как раз засёк, как отец зашёл в кабинет. Я – следом.

Отец, бросив пиджак в кресло, обернулся. Спросил недовольно:

– Чего тебе? Я занят. У меня дела…

– Подождут дела, – обрубил я грубо.

Обычно отец сразу вскипал, требовал уважения. Мог и замахнуться. Но ударить всё равно не смел. В детстве – мать не позволяла. Ну а теперь уже не позволил бы я.

– Ты как разговариваешь с отцом? – возмутился он.

– Ты отдал этой шлюхе украшения матери? – спросил я в лоб, пропустив его претензию мимо ушей.

– Не смей так называть Жанну! – повысил он голос и уже спокойнее добавил: – Да, отдал. Всё это куплено мной, значит, мне и решать, как ими распоряжаться.

– Куплено для матери!

– Зои больше нет. Они ей уже не понадобятся.

– О, вижу, эта шлюха здорово тебе мозги обработала.

– Я тебе, по-моему, ясно сказал: не смей её так называть! Я требую к ней уважения!

– Ещё бы я шлюх не уважал.

Отец резко вскочил. Грозно свёл брови к переносице, раздул ноздри, а челюсти стиснул так, что выперли скулы. Угрожающий вид. Другой бы кто обделался. А меня это только ещё больше взбесило: ну, как можно превратиться в такого дурака на старость лет? Как можно позволять какой-то тупой, жадной шкуре крутить собой как ей вздумается?

– Ещё раз, – зашипел он, – скажешь про неё хоть одно грубое слово…

– И что ты сделаешь? Язык мне отрубишь? Из дома выгонишь? – запальчиво ответил я. – Ну, руби! Выгоняй! Думаешь, она с тобой, потому что ты такой замечательный? Или потому что у неё там какие-то чувства к тебе? Да ей только бабки твои нужны. Она сама только что это сказала. Трепалась по телефону, а я на крыше курил и слышал.

– Ах ты… какой же ты всё-таки гадёныш, – процедил отец сквозь зубы. – Мало того, что бедной девочке всякие пакости делаешь, так ещё и опустился до паскудного вранья. Уважающий себя мужик с бабами не воюет. Во всяком случае вот так – низко и мелко.

– Да хватит уже этого дешёвого пафоса. Блевать охота. Ты мозг уже включи! Подумай хоть раз головой, а не… флейтой.

– Пошёл вон, щенок! – взревел отец. – Не знаю, чего ты добиваешься, но предупреждаю: не угомонишься – пожалеешь.

А на другой день Тоня поделилась новостью: отец, который со мной теперь не разговаривал, улетел на несколько дней в Китай, а ей велел готовить к его возвращению большой приём, на котором он представит всем Жанну как свою будущую жену.

Я психанул, само собой. Напугал бедную Тоню до полуобморока.

Хотел было тотчас прижучить эту тварь Жанну, но Влад сказал, что она уехала гулять.

Ну, ничего, решил я. Вернётся, и тогда я ей сам большой приём устрою.

***

Жанна загуляла конкретно. Её, пьяную в хлам, привез ночью какой-то левый мужик. Я как раз торчал на крыше, курил и думал, что делать.

Влад выскочил из дома и помог ей дойти, фактически донёс. Сама она еле ноги переставляла.

– Влааадик, ты такой сильный, – промурлыкала она и, громко икнув, хихикнула. – У тебя такие руки…

Видел бы сейчас свою невесту отец. Хотя увидит ещё – не зря же камеры понатыканы на каждом углу. Правда, сомневаюсь, что это его оттолкнёт. Меня бы вот – однозначно. Для меня пьяная девка – отстой. Но отец в последнее время сильно размяк. Я уж и не знаю, что эта дура должна вытворить, чтобы он очнулся. Разве что рога ему наставить.

Я прислушался к её пьяной трескотне – она явно заигрывала с Владом. Но охранник распахнул входную дверь и бесстрастно произнёс:

– Проходите, Жанна Андреевна.

Нет, к сожалению, Влад на дешёвую интрижку с этой шлюхой не поведётся. Он слишком боится отца. Отца все боятся, кроме Жанны и… меня.