Текст книги "Мой зверь безжалостный и нежный (СИ)"
Автор книги: Елена Шолохова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
29
Тимур
Вот теперь мы остались в полной темноте. Ни малейшего луча света больше не проникало. Сплошная чернота.
Я тихо выругнулся. И громче добавил:
– Приплыли.
С минуту она молчала, только дышала очень часто. Боролась с приступом паники, я это чувствовал.
Я сидел на корточках, её не видел, но безошибочно угадывал по её дыханию, теплу, запаху, что она совсем рядом, вот – руку протяни и дотронешься. К тому же в такой темноте, мне казалось, все чувства обострились до предела. И очень хотелось протянуть и дотронуться, но не мог. Сам не знаю, почему. С ней же вообще всё не так, я с ней сам не свой. Но сейчас я хотя бы успокоился. Она жива, цела и невредима – это главное. А то, что завалило нас – ну, разгребут, Генка точно видел, как я сюда спускался.
– Что будем делать? – наконец спросила Марина.
– Ждать помощи. Там пацаны снаружи, кто-то уже в лагерь побежал. Завал там, конечно, не хилый, но не думаю, что ждать нам придется долго. Директор по рации вызовет МЧС, где-то на Байкале, в Николах, их база. Короче, сегодня к вечеру самое позднее нас раскопают, не переживай так.
Я всё же протянул руку и коснулся её… ноги. Руку я одернул, конечно.
Потом догадался по шороху, что она присела рядом.
– А ты не видел Алексея? Он там снаружи должен был стоять…
От её вопроса неприятно кольнуло.
– Видел, – процедил я. Почему она про него спрашивает? Может, у них… Нет, не хочу знать. И зло добавил: – Он там снаружи теперь лежит. С пробитой головой.
Она ахнула.
– Какой ужас! Он жив?
– Жив. По крайней мере был несколько минут назад.
– Бедный. Я переодеться хотела в сухое, он сказал, что тут есть пещера, я зашла, а он остался караулить снаружи у самого входа, чтобы никто сюда не… Хоть бы с ним всё обошлось. Хоть бы жив остался.
Она переживала за него так, как я только что за неё переживал.
Внутри вновь закипала злость. А Марина продолжала причитать из-за этого покалеченного, и я тогда просто отключился, не слушал её, не воспринимал слова. Только когда она меня подтолкнула вбок, сообразил, что стенания по бедному инструктору наконец закончились.
– Ты не уснул? Тимур, я от стресса совсем уже не соображаю. Не сказала главного. Спасибо тебе, что отправился меня искать, что нашёл, что вообще ты здесь… Честное слово, без тебя бы я сошла с ума.
Я молчал, не знал, что сказать.
– Но теперь, получается, ты из-за меня пострадал.
– Да брось. Нашла тоже страдальца, – хмыкнул я.
– Все равно спасибо.
– Угу.
Лучше бы опять обняла.
– А ты не знаешь, змеи тут есть?
Вот зачем она это спросила? Я теперь тоже об этом буду думать.
– Вряд ли, – тем не менее сказал я. – Они обычно гнездятся у пней, ну или у входа в пещеру, а не в самой…
– Ну и слава богу, – поверила она мне. – И угораздило же нас всё-таки...
Она судорожно втянула воздух и выдохнула, как будто передернулась от озноба.
– Холодно тут. Ой, я же так и не переоделась.
– Переоденься сейчас. Я отвернусь, смотреть не буду.
Она усмехнулась.
– Да смотри сколько хочешь.
– Как скажешь, – тоже усмехнулся я в ответ, нашарил в кармане джинсов зажигалку. Вжикнул, и её огонь немного рассеял тьму.
Я повернулся к Марине. Осветил её…
Лучше бы я этого не делал. Она была так невыносимо близко. И смотрела на меня так пристально и серьезно. Ещё и эта её майка, которой всё равно что нет.
У меня тотчас перехватило дыхание, и я отвернулся. Но в груди уже заколотилось, зажгло. Я убрал палец с кнопки, и снова стало абсолютно темно.
– Посвети, пожалуйста, я поищу свою сумку. В ней одежда.
– Я поищу.
Я поднялся, наверное, слишком резво и поспешно. Просто от близости её меня вело безбожно, а здесь, в темноте, наедине – особенно, и держать себя в руках – та ещё задача.
Сумку её я нашёл метрах в пяти от того места, где мы сидели. Заодно подобрал полотенце, которым прикрывал ей плечи инструктор. Пригодится. Подал ей.
Марина взяла и даже поблагодарила, но мне казалось, что она видит меня насквозь и про себя посмеивается. Смотрела она на меня уж точно с потаенной усмешкой. Во мне тотчас снова вспыхнула злость. Ну и я не стал гасить зажигалку, продолжал светить, мол, сама же сказала: смотри сколько хочешь. Это был вызов. И тут она действительно усмехнулась, мол, ну-ну.
Повернулась ко мне спиной и сдернула майку. Зажигалку я выронил…
***
Полотенце мы потом расстелили на полу и уселись на него рядышком, привалившись спинами к скале. Тут и правда было холодно. Даже я начал подмерзать. А Марина, хоть и переоделась в сухое, дрожала и постукивала зубами. Но крепилась. Время от времени встала и то приседала, то прыгала на месте, потом снова садилась мне под бок.
Странно это, даже дико, но мне было хорошо. Я вообще не думал о том, что мы в беде там или что ещё, я просто кайфовал, что она сидит рядом, и я чувствую её всем телом. Точнее, одной половиной. Очень хотелось обнять её, но руки как будто сделались деревянными.
А ещё она как раньше, на занятиях, рассказывала всякие истории из жизни. Я тоже признался ей, что отец мне не отец, хотя думал, что никогда никому об этом не скажу. И про Жанну рассказал, и вообще поведал, почему в лагере оказался.
– Ты верно поступил. Радикально, даже жестоко, но в конечном итоге – правильно. Как хирург. Отсек одним надрезом опухоль. Сначала больно, а потом, зато будет всё нормально… Но, слушай, Жанна ваша, конечно, кадр! Все планы ты ей порушил, – засмеялась Марина. – А мамины драгоценности вернула?
– Отец у нее все отобрал, что подарил. Он у меня такой, жесткий чел. Разомлел с ней, конечно. Но я его, похоже, взбодрил. Во всяком случае он выставил её в том, в чем подобрал.
– Ты на него всё ещё злишься? Но он ведь растил тебя. Ты вот рассказывал, что он тебя везде брал с собой. Это о многом говорит.
– Если бы я знал всегда, что он мне не родной отец, думаешь, я бы меньше его любил? Нет. Я ведь даже сейчас, когда всё знаю, не чувствую, что он мне чужой. Меня бесит, что они мне врали. Ненавижу вранье.
– А сам-то ты не врешь?
– Никогда.
– Так вообще бывает? Значит, можно тебя спросить о чём угодно, и ты ответишь правду?
– Если отвечу.
– Ах да. Но может, мне повезет, и я узнаю ответ на вопрос, который меня мучает уже не первую неделю.
Она выдержала паузу, а я напрягся. Не нравилось мне, куда завернул разговор.
– Тимур, почему ты вдруг так резко переменился ко мне? Перестал ходить на занятия тогда. Избегаешь…
– Хочешь есть? – спросил я.
– Всё с тобой понятно, – хмыкнула она, затем вздохнула: – Все равно ведь есть нечего, что спрашивать? Слушай, а тебе не кажется, что нас как-то слишком долго спасают? Я даже шума никакого снаружи не слышу.
На самом деле мне эта мысль тоже приходила в голову. Часов я не ношу, телефон с собой не взял, но по ощущениям уже наступил вечер.
– Да мало ли, вдруг там накладки какие-то. Скоро спасут, не волнуйся.
Я достал из кармана шоколадный батончик и протянул ей.
– О, – обрадовалась она. – Да ты волшебник! Но только пополам. Иначе я не буду.
– Как скажешь. – Я разломил Марс наполовину, одну отдал ей, другую сунул опять в карман.
– Вкусно…
– Любишь шоколад?
– Вообще люблю сладости. Я в начальной школе училась, когда в нашем Зареченске появились все эти Марсы-Сникерсы. Мы от них с ума сходили. Да и сейчас с удовольствием поглощаю. Ещё Хёршис очень нравится. Но самое-самое любимое это Рафаэлло.
– Не знал я, что ты такая сладкоежка.
– Угу, только теперь пить хочется.
– Да, вода бы не помешала. О, кстати, когда я твою сумку искал, кажется, слышал, что там капало. Пойду посмотрю.
– Я с тобой.
Марина взяла меня за руку. Сама. Только вот пальцы у нее были совсем ледяные. Мне вдруг захотелось согреть их.
Мы осторожно прошли вглубь пещеры. Замерли и точно – чуть дальше услышали характерные звуки капели. Продвинулись ещё немного на звук и, освещая зажигалкой стены, обнаружили его источник. Вода тонкими извилистыми струйками стекала по камням и падала вниз, в своеобразную чашу, которую капли выбили в породе за хрен знает сколько времени.
Марина присела, подставила под капли ладонь. Набрала, выпила. И так несколько раз. После неё и я освежил горло.
Потом мы вернулись на прежнее место.
– Нет, всё же что-то тут не то. Уж слишком долго они нас ищут, – повторила обеспокоенно Марина.
Я промолчал. Что тут скажешь? Я уже и сам недоумевал. Просто не знал, что думать. С тех пор, как нас засыпало, прошло часов двенадцать, не меньше. Значит, там уже глубокая ночь. По моим подсчетам нас давно должны были откопать. Но мы и правда даже никаких обнадеживающих звуков снаружи не слышали.
– Обними меня, – вдруг попросила Марина. – Мне холодно.
Я притянул её к себе, попытался растереть ее руки, пальцы, плечи. И отчетливо ощущал ее дрожь. Да я и сам замерз конкретно, уже и разминки, которыми перемежал сиденье на этом полотенце, не помогали. И все же мы как-то умудрились заснуть. Хотя, прижав её к груди, грея собой, я и сам немного согрелся.
***
Я очнулся первым и ещё примерно час сидел почти неподвижно, чтобы не будить её. Но в какой-то момент она вздрогнула, заерзала и вскоре тоже проснулась.
– Мне кажется, никто нас не ищет, – сказала Марина.
После сна я сбился и даже не представлял, сколько сейчас времени. Но явно мы тут просидели уже больше суток. Я молчал. Утешать ее лживыми заверениями, в которых сам теперь сомневался, не мог.
– Там был Алик? – вдруг спросила она. – Когда ты сюда полез? Был? Видел тебя?
– Был.
– Ну вот и объяснение, – усмехнулась она с горечью.
– Он был не один. Меня и Генка видел.
– Генка – хороший мальчик, только слабый и трусливый. Про всех остальных и говорить нечего, сам знаешь.
– Думаешь, они скрыли, что мы здесь?
– Теперь уже уверена.
– В любом случае нас будут искать.
– Будут. Но тут кругом скалы. Всё побережье – сплошные скалы. Пока найдут… нас может уже и не быть.
Я молчал. Она поднялась.
– Тебе не страшно? Выхода отсюда больше нет. Мы, возможно, обречены с тобой на медленную смерть. Хотя с таким собачьим холодом и без еды не на такую уж и медленную. Серьезно, сколько мы ещё сможем продержаться? Я боюсь. И не хочу умирать. Я боюсь умирать…
Я тоже встал. Нашел её наощупь, прижал к себе. Ещё вчера ни за что не смог бы, а сейчас обнимал её, гладил по волосам, плечам, спине и шептал:
– Я с тобой… Не бойся… Не думай об этом…
– Да, ты прав, не стоит нагнетать. Может, Алексей очнется, скажет про нас. Как же всё-таки его жалко… Боюсь так за него тоже.
Опять Алексей! Меня аж взвинтило сразу. Она назло мне, что ли? Издевается? Или не понимает ни черта? Да она этим своим Алексеем за вчерашний день всю плешь проела. В висках горячо застучала, прихлынув, кровь.
Марина, видать, почувствовала что-то, аккуратно отстранилась. Но я сразу поймал её за предплечье и притянул к себе снова, уже без нежности, крепко, зло, будто в отместку. Марина не пыталась вырваться, убрать мою руку, но я ощутил, как она тотчас напряглась. В другой раз я бы остановился, ничего такого бы себе не позволил. Но не сейчас.
Несколько секунд я ещё медлил. Слышал свой пульс и рваное, частое дыхание. Ощущал, как вздымается её грудь, и от этого просто сносило крышу. Порывисто наклонившись к ней, я впился в её губы, жадно, яростно, нетерпеливо…
30
Несколько секунд я ещё медлил. Слышал свой пульс и рваное, частое дыхание. Ощущал, как вздымается её грудь, и от этого просто сносило крышу. Порывисто наклонившись к ней, я впился в её губы, жадно, яростно, нетерпеливо…
Разорвал поцелуй, только когда стал задыхаться. И то лишь затем, чтобы сделать пару глубоких вдохов и вновь на неё наброситься. Я терзал её губы и не мог насытиться. Гладил её спину, шею, плечи. И всего мне было мало. Задрав блузку, трогал её грудь и кайфовал от того, какая она мягкая, какая нежная. Нащупал затвердевший сосок и совсем одурел от ощущений.
Голова шла кругом, пах стремительно наливался тяжестью, меня штормило нереально. В джинсах стало до боли тесно.
Движения сделались резкими, хаотичными, просто я больше не мог терпеть. Однако слишком торопился, молния на её брюках, или что там было на ней, заела. Я уже готов был просто рывком сдернуть с неё одежду, но она остановила.
– Тшш, погоди, не торопись, – прошептала Марина мне в губы.
А потом поцеловала сама. Глубоко, тягуче. Запустила руки под футболку, прошлась ладонями по бокам, по груди, завела их мне за спину. Прохладные пальцы скользили вдоль позвоночника, но кожа от этих её прикосновений горела огнем, а внизу живота закручивался тугой узел. Я задыхался, сходил с ума, вжимался в неё бедрами, хотел чувствовать её всем телом, теснее, ближе. От возбуждения гудело и горячо пульсировало в паху. И когда она пропустила туда руку, я не сдержал короткий хриплый стон и тут же накинулся на неё, сминая губы, сдирая одежду.
С молнией Марина помогла и потом направила, только я и минуты не продержался. Меня почти сразу же накрыло, да так мощно, до слепящих белых вспышек перед глазами. Это реально был космос. Несколько секунд я не мог ни дышать, ни говорить, ни шевелиться. Меня вообще выбило из реальности.
Потом, чуть отдышавшись, сгреб её в объятья, прижал к себе крепко, зарылся носом в макушку. Я опять не знал, что сказать. К тому же стремно как-то стало, что я так быстро отстрелялся. Она, наверное, и понять ничего не успела. Спасибо хоть никак это не прокомментировала.
Вместо слов я благодарно целовал её волосы, тонкие пальцы, плечи, лицо. И сам не заметил, как снова завёлся. Только на этот раз я, как мог, сдерживал напор. Старался понять, как ей нравится, слушал её дыхание, улавливал дрожь тела. И крепился из последних сил. Хотел быть нежным. Хотел, чтобы ей тоже было хорошо. Правда, потом всё равно сорвался. Но хотя бы не так скоро. Я слышал её сдавленные стоны, чувствовал, как подрагивает её тело. И это обостряло ощущения до предела.
Потом мы лежали в обнимку, я – на сброшенной наспех одежде, она – на мне. И я плыл, будто под кайфом. В лом было даже пальцем шевельнуть. Но я читал, что девушки после секса любят поговорить по душам и всё такое. Однако, хоть убей, не мог ничего придумать. Не спрашивать же её: как тебе было со мной? Тупо это как-то, хотя меня этот вопрос очень волновал. Или спросить? Нет, это реально тупо. Ну а все прочие мысли, что лезли в голову, я бы тем более ни за что вслух не высказал.
Спустя минут десять-пятнадцать-двадцать, не знаю, мы вновь начали подмерзать. Марина высвободилась, нашарила свою одежду, я тоже натянул джинсы. Выудил из кармана полурасплющенный Марс.
Марина сначала наотрез отказывалась его взять, потом всё же уступила и ела очень медленно, растягивая каждый крохотный кусочек. И всё норовила угостить меня, хотя там и делить-то нечего. И хорошо, что здесь была какая-никакая вода.
Я светил Марине зажигалкой, пока она набирала в ладони капли, а сам глаз от неё не мог оторвать. В груди пекло и ныло, даже ещё сильнее, чем раньше, но в то же время, стоило подумать, что она теперь моя, по-настоящему моя, как тут же начинала пьяно кружиться голова, сердце трепыхалось, губы сами собой расползались в улыбке, а в животе сладко подсасывало. Мне ещё хотелось. Меня вообще, по ходу, замкнуло, только об этом и думал.
И когда она выпила всё, что нацедила, а потом слизнула остатки воды с ладони, меня опять повело. Я прижался к ней сзади, приник губами к шее. Марина, правда, откликнулась не сразу. В первый момент усмехнулась:
– Что? Опять? Ты как будто дорвался…
Но я не прекращал поцелуи, наоборот, только распалялся. А вскоре и она стала отвечать…
***
Это был, конечно, самый странный и самый офигенный день в моей жизни. Или ночь. Не знаю. Но такого острого и одуряющего счастья я никогда не испытывал прежде. Как идиот, ей-богу.
Марина, может, моего неутомимого энтузиазма и не разделяла, но ни разу меня не оттолкнула, а то и отвечала с жаром. Только под конец сказала, что устала, всё уже болит и спать ей хочется.
У меня тоже мышцы гудели от изнеможения, но какое же кайфовое это было чувство. Слаще не бывает. Даже голод не омрачал этого состояния, а есть я хотел зверски.
Мне только не понравились её слова, что я так разошёлся из-за инстинкта самосохранения. Типа, вот, мы скоро умрем, и организм отчаянно пытается продолжить род. Но это полная чушь. Так я ей и сказал. Потому что окажись на её месте любая другая, да я бы даже не притронулся к ней. Но этого я Марине уже говорить не стал, конечно. А потом и вовсе пригрузился: а если бы здесь, с ней, оказался не я? Тоже бы инстинкт у неё сработал? Но потом решил: да нафиг загоняться над тем, чего не было и не будет. Это уж вообще тупо. Она – моя, это главное.
Я обнял её, спящую, покрепче, а потом незаметно уснул и сам. А разбудил нас грохот. Оцепенев от сна и холода, мы не сразу поняли, в чём дело. Марина даже перепугалась, что это снова рушится скала. А потом темноту пещеры прорезали слабые и тонкие полоски света.
– Нас нашли! Тимур! Мы спасены! – Она порывисто прижалась ко мне, обняла, уткнулась носом в щеку.
Потом торопливо поднялась и меня за собой потянула:
– Вставай же! Идём ко входу. Надо кричать, что мы тут.
И мы кричали. Заткнулись только, когда снаружи нам кто-то ответил:
– Потерпите еще немного. И отойдите от прохода подальше! Закройте глаза. Завяжите чем-нибудь, что ли. А то сразу так ослепнете.
Мы снова отступили вглубь, в каком-то нервном волнении ожидая, пока они там разгребали проход.
Я прижимал Марину к себе и опять молчал, не понимая, почему с ней так. Меня аж захлестывало от чувств, в груди жгло, сердце выпрыгивало, а я и слова не мог ей сказать. А ведь прежде такого со мной не бывало.
Не знаю, почему я рядом с ней так тупею. Но зато знаю одно – она моя. Моя навсегда. И я за неё и убью, и умру…
31
Марина
Это такая радость – всё равно что заново родиться. Ведь я уже не верила, что нас спасут. Уже свыклась с мыслью, что нам осталось лишь несколько дней.
Единственное, к чему я была не готова – так это к тому, что мы с Тимуром окажемся в центре такого внимания. Снаружи царил ажиотаж. Берег заполонили люди: спасатели, сотрудники лагеря во главе с директором, медики, милиция, репортеры, добровольцы из ближайшего посёлка, помогавшие с поисками. Откуда-то взялись мальчишки, которые, хоть их и отгоняли, пролезали под ногами взрослых в первые ряды, чтобы поглазеть на нас.
Но особенно среди этой толпы выделялся крепкий мужчина лет пятидесяти. Когда нас вывели спасатели под громкие возгласы, он буквально растолкал всех, пробираясь к нам.
– Тимур! Тимур! Сынок… – с надрывом произнёс он.
Я выпустила руку Тимура и отошла в сторону, чтобы им не мешать. Мужчина крепко его обнял, что-то забормотал, я уже не слышала. Меня оттащил в сторону Павел Константинович. Накинул на плечи чью-то безразмерную куртку, сунул в руку бутылку с водой.
– Марина, слава богу, вы целы! – и тут же повернулся и кому-то крикнул. – С носилками сюда!
– Я сама могу идти, – вяло запротестовала я, сняв темные очки, которые дали мне и Тимуру, когда расчистили проход. За четверть часа глаза более-менее привыкли к свету. Да и вечер уже был, солнце почти село.
– Ещё чего! Вы трое суток там были. Сейчас вас поднимут наверх, там скорая ждет, тебя отвезут в Байкальск в больницу.
– Меня? А Тимура?
– А Тимура отец забирает домой. Он тут нам такое устроил…
Отец его увозит? Вот так, сразу? И всё?
Директор ещё что-то говорил, а я обернулась, нашла глазами Тимура и его отца. Они уже не обнимались, а разговаривали. И тут же Тимур, как почувствовал, посмотрел на меня, и так пронзительно, что сердце защемило. Я сразу поняла – это он со мной прощается…
Да, наверное, так правильно, так будет лучше, не место ему здесь. И всё же эта новость меня неожиданно сильно кольнула. И как я себя ни убеждала, что так и должно быть, в груди скреблось и ныло. Мы больше не увидимся…
Чёрт, это глупо, это бессмысленно и нелогично, но… мне не хотелось, чтобы он уезжал. Я так привыкла к нему, к его взглядам, то деланно-равнодушным, то горящим, то колючим. Даже его грубость сейчас была мне мила – я ведь понимала теперь, почему он так себя вёл. И самое главное, то, что было между нами в пещере, уже не забыть, не вычеркнуть никогда. Сколько Павел Константинович сказал? Три дня мы там провели? Так вот эти три дня связали нас накрепко, хоть наша близость и случилась лишь потому, что я думала, что мы обречены.
Дали бы нам хоть попрощаться нормально! Тут ко мне подошла девушка и заслонила Тимура. За её спиной маячил парень с камерой.
– Наталья Ветрова, агентство новостей Байкал ТВ, – представилась девушка и сунула мне под нос микрофон. – Марина, здравствуйте. Прежде всего хочу поздравить вас от лица…
Я кивала, не слушая, всё пытаясь заглянуть за её плечо, найти взглядом Тимура, но нигде его больше не видела. Девушка терзала меня вопросами: что случилось, почему так вышло, как нам удалось продержаться без воды, о чём мы думали. Я отвечала односложно и нехотя, а то и вовсе невпопад.
– Что бы вы хотели сказать нашим телезрителям?
Я еле от неё отвязалась, а потом уже Павел Константинович распорядился, чтобы меня отнесли наверх, а там усадили в скорую.
***
По каменистой дороге газель мотало во все стороны, а пару раз так подбросило, что я едва шею себе не свернула. Хорошо, что путь до Байкальска, куда меня повезли, оказался недолог, и спустя полчаса я уже сидела в приемном покое.
Директор поехать со мной не смог, сказал, что надо утрясать всякие проблемы с милицией и отцом Тимура, обещал появиться позже, а пока снарядил вместо себя в сопровождающие Нину, работницу кухни.
С ней мы ещё раньше успели немного пообщаться. До всех этих событий она регулярно подлавливала меня после обеда или ужина и вываливала подробности своей жизни: жаловалась на пьющего сожителя, на сварливую мать, на тунеядца-сына, который после армии только гуляет. А потом спрашивала совета, даже не совета, а прямого руководства к действию: что сделать, чтобы сын пошёл работать? Как заставить мужа завязать? Мол, я же психолог, должна знать.
И сейчас она охотно согласилась поехать со мной. Пока меня осматривали и обследовали, она терпеливо ждала в приемнике. А потом, когда медсестра препроводила меня в палату, Нина увязалась следом, выпросив разрешение остаться на ночь. Впрочем, медсестра не особо и противилась. Они вообще, как оказалось, были знакомы.
– Шурка, медсестра, она ж из нашего поселка, – пояснила она. – У нас там работы нет, вот мы и устраиваемся кто куда. Кому как повезет. Я вот уже третий год в лагере, у Павла Константиныча, она – в Байкальск ездит. Близко же. А в лагере так вообще половина наших работает. Девчонки с кухни, охранники, почти все из поселка… – Затем вздохнула: – Ой, бедный Павел Константиныч, несладко ему приходится. Дурдом у него сейчас кромешный. Пацана-то этого отец, с которым вы под завал попали, такого шороху навел. Ментов на уши поставил. Грозит, что лагерь закроет и всех посадит.
Нина постелила мне постель, но, увлекшись, уселась на кровать сама, и с внезапным оживлением сообщила:
– Ой, ты ж главного не знаешь! Алика забрали менты! Вот прям перед тем, как вас нашли, его увезли. В наручниках! Он такую истерику закатил, драться с ментами полез, мамашей своей угрожал, а всё равно его скрутили. Так-то. А всё этот мужик, отец… Тимура, да? Нашла коса на камень, что называется. И правильно, давно пора говнюка приструнить. Хотя мужик – зверюга, на Павла Константиныча нашего с кулаками накинулся, еле его оттащили, и охранникам тем, что с вами были, тоже от него досталось. Его даже девочки с кухни испугались. Он второй день у нас там всех кошмарит. Боюсь, и вправду закроет лагерь. Где работать-то будем?
– А как Алексей? – вдруг вспомнила я.
– Так он тоже тут лежит, на втором этаже, в нейрохирургии. Жалко мужика, – покачала головой Нина. – В себя-то пришел, но тяжелый еще. И ноги переломаны. Не скоро встанет.
– Его можно навестить?
– Сейчас-то ночь уже. Не пустят.
– Нет, я вообще... Завтра...
– А, ну утром сходим, проведаем.
– Это он сказал, где мы?
– Что ты! Он и не помнит ничего, бедолага. Это Генка признался. А остальные пареньки подтвердили. А ты думаешь, за что Алика-то взяли? Он же, паршивец, запугал их. Когда вас завалило, он с двумя своими дружками Генку чуть не утопил. Сунули они его с головой под воду там же, в озеро, и держали. И так несколько раз. Сказали, мол, ты крыса, стучишь, убьем тебя сейчас. Фашисты. А он перепугался, конечно. Отпустили потом с условием, чтобы никому ни слова. И другим так же пригрозили. Так этот поганец Алик что еще вытворил? Он спасателей совсем в другую сторону отправил. Там, сказал, вас видел. Почему вас так долго и искали. Потом уже Генка сознался и указал правильное место. Павел Константинович не хотел сначала отцу Тимура рассказывать, уж больно он не в себе был. Но у нас разве что утаишь? Через два часа уже весь лагерь всё знал. Вот тогда он на него и набросился. А эти двое, дружки Алика, Матвей и Денис, тоже сразу пошли на попятную. Мол, Алик и их заставил угрозами. Но их тоже забрали. Там разберутся. Слушай, Марин, а как вы вдвоем-то оказались с Тимуром? Вы зачем с ним вместе в пещеру-то пошли? У вас с ним что, шуры-муры?
– Да нет! – я почувствовала, как стремительно краснею. – Я переодевалась в пещере…
Но тут в палату заглянула медсестра и зашипела на Нину:
– Дежурный сейчас придет, мне втык даст, что больная не спит и в палате посторонний. Давай, Нин, завтра поговорите. Идём!
Медсестра скрылась, и Нина тотчас поднялась с кровати, пошла к двери, однако на миг остановилась и, беззлобно усмехнувшись, бросила:
– Ты, главное, смотри, если что и было у вас, чтоб в лагере об этом ничего не узнали, а то сразу выпрут с позором. А с таким папашей, как у этого Тимура, вообще проблем, чувствую, не оберешься.
– Ничего у нас не было, – уже увереннее соврала я, хотя лицо так и полыхало.
– Ну и хорошо, спи, отдыхай.
Нина вышла, а я в изнеможении опустилась на кровать. Господи, как стыдно-то! Пусть она не на том свои выводы построила, и я, конечно же, объясню позже, почему мы оказались в пещере вдвоём. Да и парни видели, Гена уж во всяком случае. Но главное ведь то, что она попала в точку со своим предположением. Вот так сходу ткнула меня лицом в правду. И правда эта постыдная.
А я ведь об этом даже не задумывалась. Сначала так радовалась, что нас нашли, потом расстроилась, что Тимура увозит отец, и только сейчас ужаснулась – что я наделала.
Я ведь клятвенно заверяла Павла Константиновича, что ни с кем ни при каких обстоятельствах никогда… И тут на тебе. Как же я в глаза ему буду смотреть?
И Тимур… он же мальчишка совсем, малолетка. Я не имела права даже мыслить о таком, а я… я его, считай, совратила. Он ведь признался мне, что никого до меня у него не было. Ну как признался? Просто выложил преспокойно как данность. Не то что Ромка, который, помню, хвастался своим богатым опытом, накопленным, разумеется, до встречи со мной. Да и вообще мне казалось, что парни в этом деле, скорее, припишут себе несуществующие победы, чем вот так откровенно скажут: ты – первая.
Тогда я даже прослезилась, а сейчас меня аж замутило. Там, в пещере, всё выглядело так естественно. Казалось, нужным, необходимым, правильным. А тут меня буквально отрезвило. Я просто взглянула на себя со стороны, взглянула так, как всё это увидят другие – Нина, директор, отец Тимура да все. Я просто совратила чистого мальчика. И «он сам хотел» – ничуть меня не оправдывает.
Боже, какой позор…
Я прижала ладони к пылающему лицу. Нет, никто об этом не узнает. Тимур уже уехал. Мы больше не увидимся. Эта наша тайна так и останется тайной. И хорошо, что он уехал. Иначе наверняка начались бы сложности. Он ведь такой необузданный, такой своевольный, плевать ему на «можно» и «нельзя». А если бы вдруг всплыла правда… нет, даже думать об этом не хочу, проще сразу под землю провалиться.
Да, это хорошо, что его больше не будет в лагере, всё тверже повторяла я, а по щекам струились слезы. Хорошо, да, но почему же тогда от этого так больно щемит в груди?
Полночи я изводила себя, а когда наконец начала потихоньку задремывать, услышала, как скрипнула дверь. Кто-то вошёл в палату. Я и не пошевельнулась – решила, что медсестра заглянула или санитарка, мало ли, больница же. Но тут вдруг матрас прогнулся – этот кто-то присел с краю на мою кровать.
Я тут же испуганно подскочила.
– Тшш, – моментально узнала я голос и силуэт…
– Тимур... – выдохнула я.
