Текст книги "Мой зверь безжалостный и нежный (СИ)"

Автор книги: Елена Шолохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

49

Тимур

Я извёлся, ожидая, когда Марина вернётся от отца. Успел и поесть, и поболтать в аське с Грачевым, и даже какой-то нудный фильмец начал смотреть. На нём меня и вырубило.

Проснулся среди ночи. Выбрался из комнаты и прямиком к Марине. Она тоже уже спала. Сначала, правда, подумал, что она плачет. Когда входил, уловил еле слышный всхлип, как мне показалось. Но потом несколько раз позвал её шёпотом – она не откликнулась и не шелохнулась. Видать, просто судорожно вздохнула во сне.

Я помялся на пороге, то ли подлечь к ней, то ли не стоит. Хотелось, конечно, аж в паху ныло, но с приездом отца она все мои поползновения пресекала сразу: нельзя, неудобно, стыдно при нём.

Ай, ладно, решил, не буду её нервировать. Подошёл, тихо поцеловал её спящую куда-то рядом с ухом и отправился к себе досыпать.

Ну как досыпать? Я уже расходился и до утра маялся всякой фигней. В шесть даже отца застал, позавтракал с ним в кои-то веки. Спросил, о чём они так долго с Мариной разговаривали.

– Да ничего не долго. Мне просто позвонили там, по китайской сделке, пришлось почти на час прерваться.

– Ясно. А говорили-то с ней о чем?

– Ну так о чем? Об этом её придурке, который машину разбил. О Яше. Ты, кстати, тоже постарался, конечно. Что там? Джип им подпортил. Дом чуть не сжег.

– Ну не сжег же. И что в итоге?

– Да всё нормально. Договорились. Оставят ее в покое. И даже этого её горе-Шумахера не тронут.

– Значит, мы можем завтра куда-нибудь с ней рвануть?

– Куда? – нахмурился отец.

– Ну, просто по городу прошвырнуться, погулять, а то мы засиделись уже дома.

Помолчав, он не то кивнул, не то пожал плечами, мол, как хотите.

Потом отец уехал на свой завод, а я поплелся к себе и всё-таки уснул. А продрал глаза только ближе к обеду. Но зато настроение было на все сто. Я даже поймал себя на том, что насвистывал какую-то попсу, навязшую в ушах, пока принимал душ и брился. Пресекал себя: блин, фу. Фигня какая. А спустя несколько секунд снова выводил трели. Самому смешно.

А с другой стороны – ещё не так возрадуешься и не то запоёшь. Мы ведь тут уже неделю как затворники сидели. Дальше двора – ни шагу. И пускай всё как бы есть, но само по себе ощущение несвободы угнетало дико. Если б не Марина, у меня бы точно башню снесло.

Ну и главное, то, что больше ничего Марине не грозит, тоже изрядно добавляло градусов к настроению.

Надо это дело отметить, решил я. Сходим куда-нибудь, погуляем, посидим… Романтик из меня, конечно, хреновый, но я всё равно что-нибудь придумаю. Грач вот вчера присоветовал покататься с ней на катере. Неплохо, по-моему.

Ещё хотелось что-нибудь ей подарить. Что-нибудь красивое и дорогое. Может, цепочку? Или кольцо? Только как выбрать? И вообще, что ей понравится? Блин, почему я в этом такой дуб…

Я пересчитал кэш – вроде нормально ещё осталось, должно хватить на всё.

***

Когда я вошёл к Марине, она стояла у окна, в задумчивости разглядывая двор. Не надоел он ей ещё?

Я пристроился сзади, обнял, вдохнул её запах.

– Привет, – прошептал в макушку.

Хотел поцеловать, но она вывернулась. Отошла к креслу, села прямо, как палку проглотила.

– Подожди, Тимур…

Она сложила руки на колени, переплела пальцы, потом подняла на меня взгляд.

Я не сильно разбираюсь во всех этих тонкостях, но этот её взгляд мне не понравился. Он был отчасти виноватый, но главное – какой-то чужой, что ли. Я не знал, что у неё на уме, но под ложечкой сразу противно засосало.

– Марин, да что опять не так?

Я плюхнулся в кресло напротив и тут заметил, что у дверей стоит её рюкзак, очевидно, собранный. От радостной придури мгновенно не осталось и следа. На сердце заскребло в дурном предчувствии. Она что, собирается уехать? Нет! Нет-нет-нет. Пусть даже не думает.

– Тимур, нам надо поговорить.

– Угу, поговорим, ты только мне сначала скажи, что это? – я кивнул на рюкзак. – Ты куда-то собралась? Ты же не думаешь, что я тебя отпущу?

– Об этом я и хотела с тобой поговорить. Тимур… – она отвела глаза. Снова уставилась в окно. – Да, я ухожу.

Я заметил, что под глазами у неё пролегли тёмные круги. Так не было раньше, но сейчас все мои мысли занимал чертов рюкзак и это её «ухожу».

– Куда? Зачем? Нет. Я не дам тебе уйти.

Она покачала головой.

– Я не могу остаться.

– Почему это? Из-за отца?

Она снова покачала головой.

– А из-за чего? Марин, ну если тебе тут стремно, давай уйдем вместе? Снимем хату, делов-то…

– Нет, Тимур. Я совсем ухожу. Я возвращаюсь к… Роме.

– Чего?! Это что, шутка такая?

– Тимур, пожалуйста…

– Что – пожалуйста? К какому Роме ты, нахрен, возвращаешься? Ты о чем вообще?

Она молчала.

– Марин, ты с ума сошла? Ты что такое несешь? Нет, реально, ты в своем уме? Потому что это бред какой-то.

– Пожалуйста, Тимур, не надо, – она посмотрела на меня затравленно.

– Что – не надо? – прикрикнул я и тут же осекся, глядя, как на её лицо набежала мученическая гримаса.

Видеть Марину такой невыносимо, но её слова попросту не укладывались у меня в голове. Нет, это ересь какая-то. Не может такого быть!

– Что тебе вчера сказал мой отец? – мелькнуло подозрение.

Но она пожала плечами.

– Сказал, что все решил. Что ни меня, ни Рому больше никто не тронет. Никаких претензий к нам больше нет.

– И всё?

– И всё. Спасибо ему… и тебе. Спасибо за всё. И прости меня, пожалуйста.

– Нет, я ничего не понимаю. Ты говорила, что ты с ним рассталась, что у вас всё кончено!

– А что я должна была сказать?

– В смысле?

– Тимур, – выдохнула она и поморщилась, будто у нее все зубы разом заболели. – Прости меня, но… всё не так.

– Что не так?

– Я не расставалась с ним. То есть… мы поссорились, но мы не расстались.

– Не расстались? А я? А со мной ты что делала?

– С тобой… с тобой я просто пережидала время, – сдавленно произнесла она. – Твой отец нам помог. Я очень благодарна за это и ему, и тебе, но теперь должна… хочу вернуться к Роме.

Мне казалось, что творится какой-то сюр. Какой, к чертям, Рома? Она, что ли, реально умом тронулась?

Я вскочил с кресла, опрокинув его. Шагнул к ней, взявшись за подлокотники, навис, глядя в глаза. Она вжалась в спинку кресла.

– Марина, ты вообще себя слышишь? – я снова повысил голос. – Какую дичь ты несешь! Ладно. Ладно… А что насчет твоих слов? Ты говорила, что любишь меня. Что мы с тобой. Что все у нас серьезно. Да много чего говорила! Ты же сама ко мне тогда пришла!

Она на миг закрыла глаза. Почему? Смотреть стремно или что?

– Я была просто тебе благодарна, ты же спас меня.

– Хренасе! То есть… это ты так меня благодарила всё это время?

– Тимур, ты мне очень нравишься, – чуть не плакала Марина, как будто это не она меня, а я её предавал сейчас. – Правда, нравишься. Ты очень хороший, ты замечательный. Но я… не люблю тебя… Прости…

На несколько секунд мне показалось, что я разучился дышать, а под дых как будто с размаху вогнали что-то острое. Вогнали и провернули. Я выпрямился, наконец кое-как вдохнул, медленно выдохнул. Посмотрел на неё сверху вниз.

В ушах рефреном долбились её слова: не люблю тебя, не люблю…

– А его, значит, любишь? – спросил я глухо.

Она посмотрела на меня, потом кивнула и снова опустила глаза.

Под ребрами и в солнечном сплетении жгло уже непереносимо. Казалось, что всё нутро наполнено битыми стеклами. И кто-то их хорошенько встряхнул. Они резали, кололи, впивались, кромсали, превращая внутренности в лохмотья. Больно-то как, капец.

– Зачем тогда… зачем всё это было? Зачем ты мне всё это говорила? – я почти сорвался на крик.

– Прости, – повторила она. – Я не думала, что всё так далеко зайдет.

– Зачем ты пришла тогда ко мне ночью? Ах, да, ты же уже сказала… поблагодарить. И многих ты так благодаришь или только мне повезло?

Она взглянула на меня с неожиданным укором, будто я не её же слова повторил, а оскорбил неимоверно. Отвечать она не стала.

– И значит, сейчас ты собралась ехать к нему?

– Да.

Голову дико ломило, будто сжало тисками. Потирая затылок, я в три шага пересек комнату, развернулся, дошёл до окна, потом – обратно. Метался как в клетке, но не мог заставить себя остановиться.

А она так и сидела, сложив руки на коленях и опустив голову. Да что она творит со мной?! Душу же рвёт, да попросту убивает…

– Марин, скажи, что это шутка, – присел я возле неё на корточки, взял за руку. – Это же не ты. Ты не такая, я же знаю. Ты просто не можешь быть такой… расчетливой дрянью. Скажи, что ты пошутила…

Сука, голос как у скулящего пса получился. Ненавижу это. Себя ненавижу таким. Её ненавижу. Давай, добей уже.

Она и добила.

– Я бы не стала так шутить, – высвободила она руку, и я встал. – Прости, что обманула тебя. Так вышло. Я не хотела делать тебе больно, просто так всё сложилось. Когда ты в безвыходном положении, когда твоим близким людям грозит беда, пойдешь на что угодно. Даже на обман.

Значит, этот чмошный Рома ей близкий, а я так… просто способ решения проблемы. И чтобы проблема быстрее и наверняка решилась, можно что угодно наплести, в том числе и сказать «люблю». Ну а чё – язык не отвалится.

В груди заклокотало от злости. Злость слепила меня, стучала в ушах, разрывала мозг. Или это была боль… не знаю, но меня ломало и выкручивало так, хоть на стену лезь. Я снова метался взад-вперед.

– А твой жених в курсе, что я тебя тут трахал, как хотел? И как ему, нормально? А тебе – нормально? – не сдерживаясь, я врезал со всей дури кулаком в дверцу шкафа. – Нормально это у вас – любить одного, а трахаться с другим?

– Тимур, давай просто всё забудем. Пожалуйста. Мне жаль, что так получилось. Мне жаль, что я тебя… использовала. Давай просто будем жить дальше, будто ничего не было.

Использовала – вот как это называется. Использовала, пока был нужен. Я перестал мерить шагами комнату, вдруг совершенно обессилев. Привалился к стене плечом, тут же поймал её взгляд, виноватый и жалостливый. Капец! Мне ещё её жалости не хватало! Отвернулся, встал к ней спиной. Уперся лбом в стену от безысходности и отчаяния. Всё рушилось, всё летело к чертям.

Она сейчас уйдет, стучало в висках, уйдет навсегда. И от этой мысли накатывала такая паника, что внутри холодело, а в животе скручивался узел. И тут же меня взвинчивало от злости: да и пусть валит, сука она… Только как потом жить? Как же мне теперь без неё? Я же не смогу уже…

– У тебя всё ещё будет. И настоящая любовь, и будущее… – Она подошла ко мне, тронула за плечо.

– Да пошла ты, – скинул я её руку и стремительно вышел из комнаты.

Опрометью выскочил из дома. Не могу её видеть! Не могу здесь оставаться. Не выдержу…

Рванул сначала бегом на улицу, потом вернулся. В гараже стояла старая отцовская бэха. Свалить отсюда поскорее! Немедленно! Свалить хоть куда, лишь бы подальше…

И катись оно всё к чертям! Меня всего колотило. Даже не сразу попал ключом в замок зажигания. Саданул с психу по приборной панели. Потом кое-как всё же завел машину и выехал за ворота. Сначала кружил по коттеджному поселку, как будто забыл дорогу. Да вообще все на свете забыл. Ещё и в глазах рябило, а веки жгло.

 Наконец вылетел на трассу, втопил газ и помчался, набирая скорость. Боль по-прежнему разъедала внутренности и, словно пришпоривая, гнала меня дальше, быстрее. Казалось, если остановлюсь – попросту сдохну на месте.

Я нёсся тупо вперед, бездумно и бесцельно. В опущенные окна врывался ветер, и я судорожно и часто хватал его ртом, как в агонии. Скорость обычно захватывала, одуряла. Если гнать на пределе, то попустит, должно попустить. Но ничего не помогало. Резь в глазах стала нестерпимой. Я на миг зажмурился, сморгнул раз-другой. Сука, как же больно!

Черт! Я распахнул глаза. Шоссе резко уходило вправо. Я попытался сбросить скорость, но было слишком поздно, слишком…

50

Марина

Нет ничего мучительнее отталкивать того, кого любишь, причинять ему боль, разбивать вдребезги мечты и надежды. А ещё видеть, как у Тимура рвется сердце, видеть, как страдание искажает такое любимое лицо, и продолжать бить, резать по живому… вопреки воле, через не могу.

Как мне хотелось сказать ему, что это все неправда, что люблю его, хотелось обнять, успокоить, и пусть весь мир летит в тартарары. Но беда в том, что мир и правда рухнет. И не только мой, но и моих родителей, Наташки, её семьи.

Может, я и неверный выбор сделала, подчинившись воле его отца. Но мне даже посоветоваться было не с кем.

Всю ночь после разговора с Сергеем Михайловичем я не спала, пыталась найти какой-нибудь выход, но тщетно. Думала, может, просто уйти, тихо, не говоря ни слова? Но даже от малейшей вероятности, что отец Тимура выполнит свою угрозу, стыла в жилах кровь и в ужасе останавливалось сердце. Нет, рисковать я не могла. Это был тупик.

Когда Тимур выбежал из комнаты, я ещё пару минут сидела в полной прострации, не в силах даже встать с кресла. А потом почувствовала, как внутри, под ребрами появилась дрожь. Она ползла вверх, становилась сильнее, крупнее. А когда добралась до горла, меня уже колотило как в лихорадке. Из глаз снова хлынули слезы, горькие, безудержные, хоть я и так всю ночь проревела в подушку. Но сейчас это был не просто плач, со мной, наверное, впервые в жизни случилась настоящая истерика.

Я рыдала в голос, захлебывалась и не могла остановиться. Если бы Тимур вернулся, если бы застал меня такой, я бы уже не смогла продолжать врать ему. В таком состоянии я бы вывалила всю правду, и будь что будет. Но он не вернулся...

Не знаю, сколько прошло времени – может, час, может, больше, но потом я постепенно успокоилась. Слезы высохли, и накатила апатия. Не хотелось ничего – ни шевелиться, ни думать, ни чувствовать. Я будто впала в отупляющий анабиоз. Но пора было уходить, и я всё-таки поднялась, взяла рюкзак.

В коридоре оглянулась на его комнату. Там он сейчас? Что делает? Впрочем, меня это больше не должно касаться. Я выполнила то, что велел его отец, растоптала и уничтожила всё, что было между нами, и теперь назад дороги уже нет.

Я спустилась в холл, чувствуя себя ещё более неуютно, чем прежде. Здесь, в такой роскоши, мне и раньше было не по себе, а после того, как Сергей Михайлович ясно дал понять, насколько я не достойна его сына, ощущала себя как нищенка во дворце, пусть даже бедностью он меня и не попрекал.

Проходя мимо его кабинета, я непроизвольно содрогнулась.

– Уходите? – вышел из своей каморки охранник. Влад, кажется.

Я кивнула, надеясь, что он не станет меня обыскивать. Мало ли какие распоряжения дал ему отец Тимура. Вдруг он решил, что я могу что-нибудь украсть.

«Не надо, прошу», – мысленно взмолилась я, глядя, как он направляется ко мне. Ещё одного унижения я просто не выдержу.

Но Влад, приблизившись, просто открыл передо мной входную дверь, а затем следом вышел на крыльцо. Держался он обычно, будто и не в курсе происходящего.

– Тимуру что-нибудь передать, когда вернется? – спросил он, закуривая.

– А Тимур куда-то ушел? – обернулась я.

– Ну да. Вылетел как ошпаренный, сел в старый хозяйский BMW и уехал.

С минуту я стояла столбом и в оцепенении смотрела на охранника. Он озадачился.

– Что такое?

Я покачала головой.

– Да нет, ничего… просто…

Я не могла передать словами внезапно охватившее меня ощущение. Тревога, страх, дурное предчувствие или всё вместе, не знаю. Но я шагу не могла сделать. Этот страх тяжёлым ледяным камнем осел в животе, и холод от него струился вдоль позвоночника вверх, как скользкая змея.

Может, я зря паникую? Неделю назад, когда Тимур вот так же умчался среди ночи на мотоцикле, я тоже сходила с ума, но ничего же не произошло.

 Но сейчас он в таком состоянии! И сел за руль… Господи, пожалуйста, пусть с ним ничего не случится! Я никогда себе не прощу, если он пострадает из-за меня…

Я снова беспомощно оглянулась на Влада. Что делать? Ну а что тут сделаешь? Куда Тимур уехал – неизвестно…

– А можно я из холла позвоню ему на сотовый?

Влад пожал плечами, мол, ради бога.

Я вернулась, набрала по памяти номер Тимура, но услышала механическое «абонент недоступен». Сразу окатило новой волной страха. В общем-то, пока безотчётного, но такого острого, что просто так не отмахнуться.

Из кухни вышла Антонина. Называть ее, пожилую женщину, Тоней, как все они, у меня язык не поворачивался.

– Мариночка, а ты куда собралась? А обед как же? Я столько всего наготовила и стол уже накрыла!

Она принялась перечислять блюда, но я не слышала, точнее, не внимала её словам. Просто смотрела на неё невидящим взором, пытаясь сообразить, что делать, куда бежать, кого призвать на помощь. Но как ни силилась, ничего не могла придумать. Может, я всё-таки зря себя накручиваю и впадаю в панику, пыталась я успокоиться.

– Ну так что? Останься хотя бы поесть, – уговаривала меня Антонина. – И Сергей Михайлович вот-вот приедет на обед, он обещал. И вы все вместе…

Я воззрилась на неё уже более осмысленно, выходя наконец из ступора. Сергей Михайлович вот-вот приедет? Нет уж. Его я видеть не хочу вообще никогда в жизни.

– Я бы с радостью, – выдавила я из себя. – Но не могу… мне нужно скорее…

И я торопливо вышла, не закончив фразу.

Уже в городе я ещё несколько раз звонила из таксофона Тимуру, но его сотовый по-прежнему оставался выключен. Домой к нему тоже звонила, но сначала взяла трубку Антонина, сказала лишь, что Тимур не возвращался. Затем я услышала голос Сергея Михайловича:

– Кто звонит?

– Марина, – ответила Антонина.

– Что ей надо? Дай-ка сюда.

Захотелось сразу же повесить трубку, но это было бы несерьёзно.

– Ты зачем сюда названиваешь? – рявкнул он. – По-моему, мы обо всем договорились. Или тебе что-то непонятно из моих слов?

– Я просто хотела узнать, как Тимур. Он был очень расстроенный…

– А это уже не твоя забота. Ты думаешь я шутки шучу? Нечего сюда звонить, тебе ясно? Иначе, сама знаешь, что будет.

Я повесила трубку. Как могла, себя урезонивала – плохие новости всегда разносятся очень быстро, и если бы с Тимуром, не дай бог, что-то случилось, Сергей Михайлович уже знал бы, но на душе все равно было тревожно.

***

Лучший способ забыться, ну хотя бы мало-мальски заглушить боль и тоску – это заняться делами. А дел было много – найти жилье, перевезти вещи, обустроиться. И я с головой окунулась в эти хлопоты, лишь бы не дать себе возможности думать о том, о чем думать было невыносимо.

Через газету «Из рук в руки» в тот же день сняла комнату в малосемейке. И сразу взялась всё там чистить, мыть, выскабливать. Решила, что позже небольшой ремонт ещё сделаю.

Когда забирала сумки из старой квартиры, встретила Ромку. Он полез с объятьями и причитаниями.

– Мариша! Где ты все это время была? Я так волновался за тебя. Гадал, где ты. Не знал, что и думать…

– Даже не смей ко мне приближаться, – отрезала я.

Противен он мне стал до тошноты. Даже эта его щенячья манера, которая раньше умиляла, теперь вызывала омерзение.

– Мариш, да ты чего? Я же всё уладил с Яшей. Прикинь? Перетер с ним за тот косяк, чисто по-пацански, ну и всё разрулил. Он так и сказал, типа, нормально всё, претензий никаких. Так что, Мариш, никто тебя больше не тронет, не бойся. Я порешал.

Меня затрясло от глухой ярости и горечи. Разрулил он! Порешал! Господи, какой лживый, какой хвастливый дурак.

Но ввязываться с ним в разговор не хотелось совершенно. Я взяла вещи и практически сбежала оттуда. Чичерин попытался увязаться следом, даже схватился за сумку. Но я лишь посмотрела на него с чувством, прошипев: «Руки убери», как он сразу отцепился, захлопал растерянно глазами, но больше уже не лез.

Полтора дня я ещё крепилась, придумывая себе какое угодно заделье, но в конце концов не выдержала. Поборов страх, всё-таки позвонила Шергиным на домашний, потому что сотовый Тимура так и оставался недоступен. Порывалась и раньше несколько раз, но останавливала себя, опасаясь снова нарваться на Сергея Михайловича. А сейчас решила – просто сброшу, если ответит он.

Но мне повезло – трубку взяла Антонина, хотя я едва узнала её по голосу. Мелькнула мысль: не заболела ли она. Но когда я назвалась, она вдруг расплакалась:

– Ох, Мариночка, такое горе, такое горе…

– Что случилось? – холодея, спросила я.

– Тимур… в тот день, когда ты уехала, Тимур разбился.

Сердце пропустило удар, а затем камнем рухнуло вниз. Господи, нет! Только не это! Ноги бессильно подкосились. Привалившись к пыльному стеклу автомата, я выдавила с дрожью в голосе:

– Он жив?

– Жив, слава богу. И в сознании. Только переломан весь, мой мальчик, – рыдала она.

Я выспросила у Антонины, где он лежит, и сразу отправилась к нему, в первую городскую травму. Но меня даже в приемный покой не пропустили, поздно уже было.

Еле дождалась следующего дня, извелась, издергалась. Почти всю ночь напролет я, прожженная атеистка, молилась каким ни на есть богам, чтобы Тимур поправился, чтобы ничего серьезного с ним не случилось.

Главное – он жив, а переломы заживут, внушала себе, чтобы вновь не впасть в истерику.

А днем снова поехала в больницу. По пути заскочила в супермаркет. Что он любит? Что ему можно? Фрукты, соки? Купила всего понемногу.

Поднялась к нему с колотящимся сердцем. Страшно было представить, какой он сейчас…

В коридоре мне встретилась Антонина.

– Мариночка, ты к Тимуру? Это хорошо, хорошо… Ты скажи ему, чтобы он ел как следует. Я ему творог принесла, нужен же кальций. Пирожков настряпала с вишней, как он любит. А он ничего не ест! Совсем! А ему надо.

– Как он?

– Доктор говорит, ничего, повезло… Но разве это повезло – ноги переломаны, ребра переломаны?

– А позвоночник? Голова?

– Тут обошлось, да. Сотрясение только. Но он лежит на этой жуткой кровати, нога висит, из бедра штырь торчит, ужас… И не ест ничего, ни с кем не разговаривает, ни со мной, ни с отцом, ни даже с этим другом его, Пашей. Лежит молчит, ни на что не реагирует… Все-таки хорошо, что вы пришли, Мариночка… Вас Тимур точно послушает.

Мы подошли к двери с табличкой 216.

– Палата у него отдельная сейчас. А сначала-то положили в общую, с мужиками, – понизив голос, сообщила она и открыла дверь.

– Тимур, угадай, кто тебе пришел? – с деланной радостью воскликнула она. Он никак не отозвался.

Я с замиранием сердца шагнула следом. Медленно подошла к кровати. Тимур… такой непривычно бледный. И такой родной…

Он лежал неподвижно, устремив застывший взгляд в потолок, и я не знала, что ему сказать, разглядывая его лицо, мучительный излом угольно черных бровей, плотно сжатые губы, повязку у виска, встрепанные кудри. Внутри всё болезненно сжалось. Бедный мой мальчик…

– Привет, – тихо вымолвила я. – Как ты?

Он слышал меня, хоть и не отвечал. Но дыхание его сразу участилось, стало шумным, пустой взгляд наполнился пронзительной горечью, рука сжалась в кулак, скомкала белую простыню.

– Я только вчера узнала, что ты разбился. Мне так жаль…

И вдруг он скосил на меня глаза, но посмотрел так, что в груди екнуло и малодушно задрожало. Несколько секунд он прожигал меня взглядом насквозь. А затем отчетливо произнес:

– Пошла вон.

Я сморгнула, отступила на шаг. Но он повернул ко мне голову и продолжал уже громче:

– Убирайся отсюда! – потом обратился к Антонине: – Зачем она пришла? Зачем ты её пустила? Пусть валит. Выведи её отсюда! И не пускай больше. Никогда.

Антонина переводила растерянный взгляд с него на меня. Я попятилась, а затем выскочила из палаты.