Текст книги "Мой зверь безжалостный и нежный (СИ)"
Автор книги: Елена Шолохова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
46
Марина
Я опустилась в кресло, закрыла глаза. Так проще было успокоиться в ожидании, когда Тимур вернется.
Честно говоря, примерно такую реакцию его отца я и предполагала. Ну, может, не настолько грубо и в лоб, но его враждебность я отчетливо ощутила ещё тогда, в лагере.
В общем-то, я даже могла его понять – какая-то чужая девица посягнула на дорогое дитя. А теперь ещё и втянула его, совсем мальчишку, в какие-то криминальные разборки. Кому бы такое понравилось?
Да уж, горько усмехнулась я – на месте отца Тимура я бы тоже сама себе была не рада. Так что всё понятно и ожидаемо, только мне от этого ничуть не легче.
Я поймала себя на мысли, что боюсь его отца. Впрочем, не столько его, сколько каких-то неприятностей. Даже нет, не неприятностей, а чего-то гораздо худшего.
Откуда взялось это дурное предчувствие – не знаю, суеверием я никогда не страдала, но с самого утра скребло на душе. Потом ещё эта новость о смерти Алика… хоть та трагедия и не имела отношения к нам, но как-то наложилась, и стало ещё тягостнее.
А сейчас смутная утренняя тревога оформилась в совершенно четкий и осязаемый страх. Я боялась… Боялась, что всё закончится плохо. Боялась потерять Тимура.
Сколько я его знаю? Всего два месяца. А близко – и того меньше. Ну а совсем близко – тут и говорить не о чем. Три дня – разве это срок? И тем не менее я чувствовала, что у меня нет никого дороже и роднее, чем он. И от одной мысли, что мы расстанемся, делалось физически больно.
Зачем сразу думать о самом плохом, урезонивала я себя и тут же отвечала: да потому что отец наверняка станет настраивать Тимура против меня. Или вовсе запретит нам быть вместе. Хотя… как-то сложно представить, что кто-то, пусть даже отец, сможет ему что-то запретить.
Нет, если уж Тимур что-то решил – его никто не сумеет сбить с пути. Он любит меня, по-настоящему любит, повторяла я себе. Он не бросит меня. Ни при каких обстоятельствах. Даже если ему придется делать выбор… Опять же – вставать между сыном и отцом я очень не хотела. Но, может, всё-таки до этого и не дойдет?
Тимура не было чуть больше часа, а мне показалось – все три.
– Ну, ты чего? – примостился он на подлокотнике рядом. – На тебе лица нет. Всё хорошо.
Он и сам выглядел каким-то измотанным, но улыбался.
– Как поговорили? – спросила я сипло – от волнения в горле пересохло.
– Да как? – хмыкнул он. – Как обычно. Короче, он обещал всё разрулить. Говорил же я тебе, он просто погорячился с ходу. Ничего против тебя лично он не имеет. Директор-придурок наплел ему всякой фигни, вот он и психанул. Но я ему сказал… В общем, всё нормально. Ты, главное, не обижайся.
– Я не обижаюсь, – выдавила я ответную улыбку. – Правда. Я его понимаю. Все нормальные родители переживают за своих детей.
– Ага, только мой – слишком бурно. Пошли ужинать?
Я очень хотела отказаться – мне ведь кусок в горло сейчас не полезет, – но понимала, что это будет невежливо. И трусливо. А стоило, наоборот, как-то попытаться наладить с ним отношения, познакомиться поближе.
***
Ничего хорошего от этого ужина я не ждала. И недаром. Пока я без всякого аппетита ковырялась в тарелке, Сергей Михайлович давил меня неподъемным взглядом. Все мои установки быть непринужденной и милой под этой тонной враждебной подозрительности погибли в зародыше. Боже, да я вилку до рта не могла донести, не то что улыбнуться ему и спросить как ни в чем не бывало, как прошла поездка, ну или ещё что-нибудь светское.
Тоня несколько раз попыталась развеять обстановку, но её реплики в этой зловещей напряженности прозвучали неестественно, как смех на поминках. Потом она вообще скрылась на кухне. Я бы с удовольствием тоже куда-нибудь скрылась, но сидела как приговоренная.
Тимур же не просто не пытался сгладить углы, а обострял ситуацию ещё больше. Сколько раз я на него ни смотрела – он точно таким же тяжелым, немигающим взглядом, как у отца, испепелял самого Сергея Михайловича. Впрочем, Тимур никогда не отличался деликатностью и дипломатизмом. Только я в этой перекрестной дуэли ощущала себя чужой, неуместной и виноватой во всех грехах человеческих.
Ни к селу ни к городу вспомнилось, как радушно меня встречали Ромкины родители и в первое наше знакомство, и во все последующие встречи. С другой стороны – их-то сына я ни в какие авантюры не впутывала, наоборот. Так что моя вина перед отцом Тимура есть, чего уж…
Только когда Тоня принесла десерт, Сергей Михайлович нарушил молчание. А лучше бы молчал и дальше.
– Значит, ты, Марина, работаешь психологом? Или педагогом? – спросил он таким тоном, будто собрался ловить меня на лжи.
– Подрабатываю. Подрабатывала, – поправилась я.
– Интересно, – под нос пробубнил он и уже громче обратился ко мне снова: – А вообще чем занимаешься?
– Учусь в местном пед.институте. Филологический факультет. Четвертый курс, – отчеканила я.
– И как успехи?
– Претендую на красный диплом.
– Похвально. А родители твои кто? Где?
– Мама – школьный библиотекарь. Отец – безработный в данный момент. Его сократили.
– Пьет?
Нет, ну кто у нас не пьет? Хоть немного, хоть иногда – все. Ну, ладно – почти все. И мой отец такой же. Но скажи это ему – и он явно запишет меня в дочери алкоголика. А скажешь нет – решит, что лгу.
– Не злоупотребляет, – выкрутилась я.
– Это что, так важно? – с вызовом спросил Тимур.
– А как же тебя угораздило, такую умницу, отличницу, дочку школьного библиотекаря, вляпаться во всю эту историю с Яшей Черным?
– Я же всё уже тебе рассказал, – начал закипатьТимур.
– А мне охота услышать историю из первых уст, – не сводя с меня цепкого прищуренного взгляда, ответил ему Сергей Михайлович.
– Неудачное стечение обстоятельств. От этого, к сожалению, даже самые умные умницы не застрахованы, – пожала я плечами.
Мне не нравился его язвительный и недобрый тон, даже ещё больше, чем откровенная грубость, но приходилось глотать его колкости. Всё-таки я у него дома и он – отец Тимура. Хотя, как по мне, это не красит человека – унижать того, кто с тобой не на равных и не может ответить.
– Что ж, может, и так, – изрек он. – И всё же охота услышать подробности.
– Мой… бывший друг Рома разбил машину этого человека. Яши Черного. Очень дорогую машину. И уехал. Можно сказать, сбежал. Его люди нашли меня, но я тоже сумела сбежать. В лагерь. Четыре дня назад Рома приехал и отдал им часть денег. Я вернулась в Иркутск, – рассказывала я бесстрастно и сухо, словно повторяла в сотый раз заученный текст. – Они меня схватили, увезли в какую-то деревню, откуда меня забрал Тимур. Всё.
– То есть твой… ладно, бывший друг, сначала кинул Яшу. Вы сбежали. Потом он где-то сколько-то наскреб, вернулся. И ты вернулась с ним, но, оказалось, что мало. Денег вам больше взять неоткуда. Яша давит. И так удобно мой сын…
– Марина не с ним вернулась, – перебил его Тимур. – Она вернулась, потому что ее из лагеря уволили. А уволили ее из-за меня.
Сергей Михайлович перевел взгляд на Тимура, но ничего ему не сказал, снова обратился ко мне:
– А где сейчас этот бывший друг?
– Не знаю.
В его пересказе вся эта жуткая история выглядела ещё хуже.
– Ну да, – хмыкнул он. – Конечно. Вы, значит, делов наделали, а Тимур, ну и я, должны разгребать. Ты и впрямь умница.
Ну что, мое терпение тоже оказалось не бесконечным. И гордость, которую я старательно и всеми силами душила с самого его приезда, вдруг отчаянно взвилась. Я поднялась из-за стола, глядя ему прямо в глаза.
– Благодарю вас за ужин и за гостеприимство, – произнесла я. Голос звучал сухо и холодно, как будто внутри всё подернулось колючим инеем. Но спасибо хоть, что не дрожал. – Боюсь, я слишком у вас задержалась. Прошу прощения за беспокойство и хлопоты.
Сергей Михайлович перестал сверлить меня своим прищуром и смотрел уже нормально, даже с некоторым недоумением.
– Всего вам доброго, – я умудрилась даже выдавить вежливую улыбку. Потом задвинула стул и стремительно вышла из столовой.
– Марина! – окрикнул меня Тимур.
Но я не оглядывалась, торопливо пересекла холл и взбежала по лестнице. В груди мелко, противно дрожало, а горло словно тисками схватило. Чувствовала – вот-вот расплачусь. Поэтому на втором этаже припустила чуть ли не бегом, пока Тимур меня не догнал. Не хватало ещё разреветься при нем.
47
Марина
И правда, только я успела запереться в ванной, как слезы хлынули ручьем. Я подбирала их тыльной стороной руки, стараясь заглушить всхлипы, которые нет-нет да прорывались. Может, он и сто раз прав, этот Сергей Михайлович, но как же, черт побери, обидно! И как горько… Он ведь мне и малейшего шанса не дал. Выставил так, будто я намеренно использую Тимура.
Всё, не плачь, твердила я себе, не раскисай. Сейчас надо собраться и придумать, что делать дальше.
К счастью, когда постучался Тимур, я уже успокоилась, и только покрасневшие веки выдавали мою недавнюю небольшую истерику. Но вообще я уже сосредоточенно и без лишних эмоций укладывала вещи в рюкзак.
Собственно, там и укладывать особо было нечего. Вещей у меня – кот наплакал. Я даже по дому вчера-позавчера ходила в футболках Тимура. Их я сложила аккуратной стопочкой – потом занесу к нему. Жаль, постирать не успела, неудобно...
А вот зажигалку, проволочное колечко, поляроидную фотографию и его записку, которую я склеила скотчем, убрала во внутренний карман сумки. Правда, так захлестнуло сразу, что я снова чуть не расплакалась, но стук в дверь помог взять себя в руки.
Я ждала, что сейчас Тимур начнет уговаривать остаться, но теперь даже он не смог бы меня остановить.
Вздохнув, я все же открыла дверь. Однако это оказался не Тимур, а его отец. Я в недоумении отступила.
– Ты так поспешно убежала, – сказал он, входя в комнату. – Обиделась?
– Нет, – соврала я. – Я же вижу, что не пришлась ко двору. Зачем я буду раздражать вас своим присутствием?
Он с минуту смотрел на меня изучающе, потом неожиданно произнес:
– Извини, если был груб. Такой я есть. И эта твоя ситуация, в которую влез Тимур по своей дурости, разумеется, мне не нравится. Он сейчас просто влюбленный дурак. Но он уже влез, так что хочу я или нет, а проблему буду решать. И пока… – он просканировал взглядом комнату, остановившись на моем рюкзаке. – Пока будь здесь. Тебя никто отсюда не гонит, так что уйти ещё успеешь.
– Спасибо, но… – только и успела вымолвить я, как он пресек.
– Давай без всяких «но» и без истерик, – поморщился он. – Ситуация и так дерьмовая, так что не усложняй её ещё больше своими выкрутасами. Сказал, пока будь здесь. Всё.
Он повернулся ко мне спиной, шагнул к двери, потом оглянулся и нацелил на меня указательный палец:
– За грубость я извинился, – напомнил он, будто одолжение сделал. Потом вышел, оставив меня в полной растерянности.
Понятно, что его заставил прийти и всё это сказать Тимур. Наверняка пригрозил, что уйдет со мной. И вроде можно было выдохнуть, потому что, положа руку на сердце, идти мне совершенно некуда, но на душе всё равно осела тяжесть.
Вскоре явился и сам Тимур. Без стука, конечно же. Просто вошел, закрыл за собой дверь и сразу ко мне. Ни слова не говоря, прижал к груди, щекой мазнул по макушке. От этой незамысловатой ласки защемило в груди. Я непроизвольно издала полувсхлип-полувздох. Тимур сцепил руки за моей спиной ещё крепче, как будто боялся, что захочу выскользнуть. Но я и не пыталась. Из меня как будто все силы выкачали. И несколько минут мы так и стояли. Без слов. Не разжимая объятий.
И полегчало…
Но этой ночью я не пошла к нему и его не пустила к себе.
– Да он же ничего не услышит.
– Не в этом дело. Не могу я при нем. И не хочу тайком. Ты же сам говорил – как воры.
Слава богу, Тимур не стал ни спорить, ни злиться. Усмехнулся только и поцеловал в губы нежно, с оттяжкой. И ушёл к себе.
***
Следующие два дня прошли хоть и без неприятных сцен, но в каком-то напряженном ожидании. Сергея Михайловича мы почти не видели. Уходил он рано, а возвращался домой ближе к ночи. И ничего не сообщал. То ли нечего было рассказывать, то ли по каким-то своим соображениям держал нас в неведении. Тимуру он сказал:
– Будет что сказать – скажу.
Эта неизвестность и подвешенное состояние, конечно, давили. Может, поэтому в душе зрело предчувствие беды. Не знаю.
Тимур всячески пытался растормошить меня, а я всячески пыталась подыграть ему, но и улыбалась, и разговаривала, и что-то делала – всё через силу. Вымученно.
– Да что с тобой? Нормально же всё сейчас, – не понимал он и почти отчаивался.
Но я и сама не понимала своей тревоги. Сергей Михайлович больше ко мне не цеплялся. Более того, согласился помочь. И всё же… Это как затишье перед бурей. Вроде кругом всё тихо и безмятежно, но в воздухе незримо сгущается напряжение, и ты чувствуешь – скоро рванёт.
И рвануло…
***
Мы с Тимуром сидели в его комнате, смотрели «Вечное сияние чистого разума». Правда, я едва следила за сюжетом, но старательно делала вид, что смотрю, чтобы не вызывать у него новых вопросов в духе: что со мной?
Из открытого настежь окна веяло ночной прохладой, но от Тимура волнами исходил жар. Я льнула к нему, согреваясь.
Фильм уже почти закончился, когда мы услышали скрежет раздвигающихся ворот. Затем Сергей Михайлович поздоровался с Владом и спросил про нас.
– О, слышишь? Наверное, новости привез. Пойду узнаю, – Тимур быстро поднялся. У дверей подмигнул мне и вышел.
А у меня сердце забилось так, что все тело задрожало как в ознобе. Да что такое-то? Я пыталась успокоиться, глубоко размеренно дышать, как советуют, но ни черта не помогало.
Вскоре вернулся Тимур, вполне веселый.
– Тебя зовет. Вроде удалось ему с этим Яшей договориться. Сказал, что сегодня с ним встречался. Наверное, хочет лично тебе об этом поведать, – хмыкнул он. – Знаешь, где его кабинет? Пойдем провожу.
Мы вместе спустились вниз. Тимур кивнул на двустворчатую массивную дверь, а сам свернул на кухню
– Что-то я проголодался, – оглянувшись, улыбнулся он мне и позвал: – Тоня!
Я с нахлынувшей вдруг тоской посмотрела ему вслед, потом, замирая внутри, постучала и вошла.
Кабинет Сергея Михайловича казался огромным и мрачным. На ум даже пришла дурацкая ассоциация – как дремучий лес. Или мне от страха уже чудилось всякое. Да наверняка! На самом деле, здесь, конечно, было стильно и дорого: массивные шкафы из темного дерева, такой же стол, тумба, кресла. На одно из них он указал мне небрежным кивком.
Черт, да что меня так трясет? Я же не трусливая, да и чего мне бояться, собственно?
– Вы…
Я посмотрела на него и осеклась. Он сверлил меня взглядом, злым, почти ненавидящим и... полным презрения. Даже в день приезда он так на меня не смотрел.
Сглотнув, я всё-таки спросила:
– Вы звали меня?
Он ещё с минуту буравил меня и ничего не говорил. Я разнервничалась еще больше. Долго он так будет?
Я начала ерзать, сидя в кресле. Внезапно захотелось пить, аж в горле запершило. И тут он наконец заговорил:
– Значит, ты на педагога учишься… А между учебой, видимо, подрабатываешь. И не только в лагерях, так?
– Не понимаю вас, – честно сказала я.
Он молча повернул ко мне монитор. Пару секунд ничего не происходило. А потом пошли кадры, ужасные, мерзкие, отвратительные кадры, на которых я узнала… себя.
Я, зажав рот ладонью, зажмурилась. Но перед глазами уже оформилась картинка и продолжала крутиться в уме, как заевшая пленка в кинопроекторе.
То, что я отчаянно старалась забыть, выбелить из памяти, как кошмарный сон, вдруг всплыло во всём своем уродстве. Вылезло, как прорвавшийся наружу гнойник.
Я пыталась вдохнуть и не могла, будто в комнате совсем не осталось воздуха, аж в глазах потемнело. Щеки жгло нестерпимо, а в груди, наоборот, расползался мертвенный холод.
– Откуда? – еле слышным шепотом спросила я, не в силах даже глаз поднять на него.
– У меня хорошая служба безопасности, – сухо и твердо ответил отец Тимура.
48
Марина
– Отчасти я могу тебя понять, – говорил он. – Отец потерял работу, мать получает копейки. А тебе надо учиться, где-то на что-то жить, а жизнь в городе в разы дороже, чем в… этом… Зареченске вашем.
Его слова доносились до меня издалека, с трудом пробиваясь сквозь грохот пульса, разрывавшего виски и барабанные перепонки. Казалось, вся кровь прихлынула в голову. Густая, вязкая, горячая, она так и давила изнутри. Лицо и шея полыхали огнем. И нечем было дышать. Горло, схваченное болезненным спазмом, почти не пропускало воздух.
Тело же, наоборот, онемело, точно неживое, обескровленное и замороженное. Боль сковала его, осела свинцовой тяжестью в груди, распирая хрупкие ребра.
Я никогда не видела и даже не представляла себе, как отвратительно это выглядит со стороны. Я вообще запретила себе думать и вспоминать тот день. Просто вычеркнула его из своей жизни. А сейчас как будто вернулась на два года назад и снова погрузилась в тот кошмар. Почувствовала себя раздавленной и беспомощной. Казалось, даже низ живота опалило как тогда острой болью, а на коже появилось ощущение липкой грязи.
Сергей Михайлович что-то говорил и говорил, я с трудом улавливала лишь отдельные слова не в состоянии связать их в осмысленные фразы. Потом ему позвонили, он ответил на звонок, затем поднялся и вышел из кабинета, оставив меня одну.
Не знаю, сколько его не было – для меня время остановилось, замерло в одной точке. И я сама застыла.
Постепенно этот парализующий ужас стал меня отпускать, но боль никуда не делась. А следом пришёл и страх: если он так быстро раскопал это видео, то вдруг ещё кто-то его найдет? А потом этот гипотетический кто-то померк, стоило подумать о Тимуре. Господи, пожалуйста, нет! Я же не переживу, если Тимур увидит это.
Даже мне видеть себя там было омерзительно, а что испытает он – я и представить не бралась. И дело даже не в том, как он отреагирует. Я сама этого не вынесу…
Сергей Михайлович вернулся. Наверное, его не было достаточно долго, потому что он сказал:
– Ты еще здесь? Хорошо. Я думал, ты ушла, не дождалась. Не мог прерваться. Ну, продолжим тогда.
На него я так и не могла взглянуть. Жгучий стыд душил меня. Он же всё видел. Видел меня в самом неприглядном свете, видел мой позор и унижение. Теперь мне даже казалось, что я и сама сижу перед ним нагая. Хотелось закрыться, да что там – вообще провалиться сквозь землю.
– И как ты понимаешь, я не могу допустить, чтобы мой сын связал жизнь с… той, кто снимается в порно, – последние слова он произнёс, не скрывая брезгливости. – Надеюсь, ты хотя бы ничем его не наградила?
Я дернулась как от пощечины, вскинула на него глаза. Он и впрямь взирал на меня как на грязь, как на гниющий зловонный мусор. Едва не кривился от отвращения. Но зато его слова вмиг отрезвили меня, вывели из тяжелого вязкого оцепенения, в котором я застряла как в трясине. Даже голос сразу прорезался.
– Зачем вы так говорите? Зачем оскорбляете меня? Ведь вы же ничего не знаете!
– Чего я не знаю? Или хочешь сказать, это не ты на этом видео? Может, у тебя есть сестра-близнец? Насколько я знаю, ты – единственная дочь у своих родителей. Или, может, это двойник? – он хмыкнул.
– Нет, это я. Но вы не знаете, как всё это произошло, а судите…
– А, дай угадаю. Тебя, чистую и невинную, заманили, опоили и использовали? Или, может, силой принудили? Под дулом пистолета, да? – насмешничал он.
– Да, нас обманули, сказали, что будет обычная фотосессия, а потом действительно чем-то опоили.
– Ну, конечно, как иначе. Обманули, опоили... Придумала бы что посвежее. Только потом выплатили неплохой гонорар, да? Мошенники обычно так и поступают, угу. – Затем он перестал усмехаться. Лицо его резко окаменело, превратившись в суровую маску. Он наклонился вперед, ближе ко мне. – Эти твои басни, может, Тимур и проглотил бы, но не я. Ему ты голову хорошо запудрила, но со мной твои уловки не пройдут. Мои люди выяснили, что эта студия до сих пор работает. И девочки там весьма неплохо получают. И приходят туда заработать добровольно. А что касается тебя, то моим удалось достать копию твоего договора. Или это не ты его подписывала? Тогда, может, ты обратилась с заявлением в милицию?
– Я сказала вам, как всё было.
Я видела – ему сейчас что ни скажи, он не поверит ни единому слову. Он всё уже для себя решил. Заклеймил меня намертво.
– Не будем переливать из пустого в порожнее. Перейдем к сути. А суть такова, что в моей семье подобной грязи не было и не будет. Я не позволю тебе позорить нашу семью и не позволю калечить жизнь моему сыну. Ты должна его оставить. Со своей стороны я улажу твою проблему с Яшей Черным. Ну а ты расстанешься с Тимуром. Навсегда исчезнешь из его жизни.
– Нет.
– Это было не предложение. Ты расстанешься с Тимуром, это не обсуждается. Или я…
– Покажете ему это видео? Показывайте. Я ему сама всё расскажу. Может, он и захочет со мной расстаться после этого, но это будет его решение, а не ваше. И я его приму, но вы...
– Нет, ты не поняла. Ты ничего ему не расскажешь. И я ничего ему не покажу. Он этого даже знать не должен. Не стоит ему травмировать психику лишний раз, он и без того… – Он осекся. Несколько секунд молчал, потом продолжил: – Тимур сейчас в тебя влюблен и поверит всему, что ты расскажешь. Но что будет потом, ты подумала? Если он тех мужиков, которые с вас просто долг трясли, чуть не сжег, то тут… даже мне, а я многое повидал... мне страшно представить. И во что это всё выльется – тоже. Он или сам кого-нибудь там убьет и сядет, или его. Нет, – Сергей Михайлович помотал головой. – Он не должен это видеть.
Потом, прищурившись, уставился на меня, словно пытаясь поймать упущенную нить разговора.
– Я другое хотел сказать. Если ты не оставишь моего сына в покое, я тебя попросту уничтожу, – произнёс он это спокойно, почти устало. – Да. Собственно, мне даже делать ничего не придется, ты всё сама уже сделала.
Он встал из-за стола и отошёл к окну, повернувшись ко мне спиной. И продолжал говорить, глядя в темноту ночной улицы и на собственное отражение в стекле.
– Для начала этот фильм увидят твои родители. Твой отец и твоя мать, школьная библиотекарь, у которой серьезные проблемы с сердцем, кажется? Не исключено, что такая новость просочится и дальше. Это очень просто – такие вещи расползаются моментально. Скоро вон год начнется учебный. Как думаешь, каково ей будет, если коллеги, а то и, не дай бог, школьники, узнают, чем промышляет её дочь? Соседи, знакомые… пальцем будут показывать, обсуждать… Народ у нас охоч до грязных сплетен. Особенно в мелких городишках, вроде вашего Зареченска. Я сам из села и знаю, что раз опозоришься и всё, не отмыться, не скрыться. Каждая собака будет знать. И вовек тебе твой позор не забудут и не простят…
– Вы этого не сделаете, – леденея, произнесла я.
Он обернулся.
– Сделаю. И не только это. Я ж сказал – для начала. Но вообще, чтоб ты понимала, я за своего сына и убить готов. Так что это ещё мелочи, поверь. В конце концов, родители твои всего лишь узнают, кого вырастили. Но ты себе и вообразить не можешь, как далеко я могу зайти. И зайду. Но втягивать Тимура в эту грязь, ломать ему жизнь я не дам. Не по-хорошему, так по-плохому.
– Но Тимур вам этого не простит, – глухо произнесла я, уже понимая, что всё тщетно. Он, как бульдозер, будет идти напролом и сметет всё на своем пути. И меня раздавит глазом не моргнет.
Но, господи, как же больно! Он ведь сейчас жизнь мою рвал в клочья, крушил, втаптывал.
– Чего? Твой фильм? А при чем здесь я? Я тебя сниматься в нем не заставлял. Нечего перекладывать с больной головы на здоровую. Кроме того, Тимура не будет. Я его в любом случае отправлю за границу. Он должен получить хорошее образование.
– Но он любит меня, – беспомощно возражала я, глотая слезы, которые уже не могла остановить. – И я его люблю. На меня вам плевать. Но он… Вы не понимаете разве, что ему будет очень больно?
– Ну а как говорят хирурги? Иногда приходится сделать больно, чтобы потом человек жил здоровой полноценной жизнью. А какая может быть здоровая жизнь с таким срамом, который как ни прячь – все равно вылезет? Нет уж, врачи правы – лучше отсечь гнойный нарост сразу, пока он не пустил корни, пока не отравил организм. Перетерпеть разок и всё. У Тимура ещё всё будет. И любовь настоящая, и достойная жизнь, и будущее… А если ты, как говоришь, любишь Тимура, то и не тяни его на дно. Дай ему жить нормально, отпусти его. Пусть его эта грязь не коснется. Потому что этот твой секрет в любой момент может всплыть и что тогда? Я уж молчу о том, что для единственного сына хотелось бы порядочную девушку… Нет уж, девочка, влезла в грязь – разгребай её сама.
Я молчала, только времени от времени тихо всхлипывала, пытаясь побороть дурацкий плач. Перед мысленным взором, как назло, крутились как в калейдоскопе самые дорогие кадры: его лицо, улыбка, нежный взгляд, его горячий шепот и жаркие ласки, его признания и смех. Неужели я больше никогда не услышу его смех? Не увижу его улыбку? Не почувствую его прикосновения?
Сердце сжалось в тугой болезненный комок. Как можно отказаться от того, кого любишь и кто любит тебя? Всё равно что вырвать это самое сердце и остаться с зияющей кровавой раной…
Но то, чем грозил отец Тимура… это просто конец. Катастрофа. Если моим родителям придется окунуться в такой кошмар… нет, я тогда, наверное, как Наташка… Потому что как в позоре жить? Ладно самой, но мама, папа… Они тем более не виноваты. Нет, я не могу подвергнуть ещё и их такому унижению.
Сергей Михайлович меня не торопил, хоть я и молчала, не в силах выдавить из себя то, чего он ждал. Наверняка понимал, что я соглашусь. Потому что на самом деле никакого выбора у меня и не было.
– Хорошо, – чужим и блеклым голосом ответила я наконец. – Завтра я уеду.
– Нет, этого мало. Тимур отправится тебя искать и не успокоится, пока не найдет, я его знаю. Ты не просто уехать, ты с ним расстаться должна.
– Как? – уставилась я на него сквозь слезы.
– Так, чтобы у него даже мысли не возникло ехать за тобой.
– Как я могу ему это запретить?
– Скажи, что не любишь, – пожал он плечами, – что никогда не любила, просто пользовалась им, чтобы вот, например, помог с этим Яшей. Скажи, что не нужен он тебе и всё такое. Сама найдешь, что сказать, но так, чтобы у него даже иллюзий не осталось на твой счет. Ясно?
– Это же так жестоко…
– Повторюсь: лучше обрубить всё и сразу, чем растягивать агонию. Это обычная подростковая влюбленность, не надо из этого лепить трагедию. Сейчас он перетерпит, через месяц уедет, а там и забудется всё.
– Я не смогу… не смогу с ним так… – покачала я головой и снова зажала рот, чтобы не разреветься вслух.
– А ты подумай о маме, о папе, о…
– Вы – чудовище.
– Завтра, – изрек он жестко, почти зловеще. – У тебя срок – до завтра.
Он прошёл к дверям и открыл их, показывая этим, что разговор окончен и я должна уйти.
Я поднялась из кресла, но и шагу не сделала, как меня пошатнуло. Ноги казались ватными, и голова кружилась. Я ухватилась за спинку кресла, пару секунд постояла, затем пошла на выход уже тверже.
– Надеюсь, ты меня хорошо поняла, – процедил он негромко, но с явной угрозой, когда я поравнялась с ним. – Потому что если Тимур после твоего разговора все равно отправится за тобой…
– Не отправится, – сухо и зло отозвалась я, не дав ему договорить.
– Тебе же лучше, – ответил он и закрыл дверь.
