Текст книги "Град огненный (СИ)"

Автор книги: Елена Ершова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

"Нанна, – хочу сказать я. – Ее имя Нанна".

Но не произношу ничего. Она – самая большая моя тайна. И самая болезненная потеря. Я шел к ней всегда на ощупь – ослепший от тьмы, оглохший от проклятий, одурманенный чужой болью. Я брался за ее путеводную нить окровавленными пальцами, и никогда не боялся запачкать – все мои демоны были бессильны перед ее светом. Нанна была моим лекарством от грязи и тьмы.

Для всех остальных она оставалась слепой ведьмой, которую я спас когда-то от побоев озверевших крестьян и которая долгие годы терпела рядом с собой садиста и монстра. Пусть думают так и впредь.

– Ты должен был убить ее, – говорит Бун. – Согласно Уставу, васпы должны быть свободны от любых связей. Но ты нашел в Уставе лазейку. И смог обойтись без кровопролития.

– Что не запрещено, то разрешено, – напоминаю я. – Ты сам учил меня этому.

– Я не думал, что обойти правила так просто, – отвечает Бун и опускает глаза. Его скрюченные пальцы начинают блуждать по столу, разглаживают мелкие морщинки на скатерти, пока он продолжает: – Я ведь тоже когда-то был неофитом. И я тоже убивал впервые. В моем случае это была девушка. Первая девушка в моей жизни, – он переворачивает ладони вверх и всматривается в линии, прочерченные глубоко и резко, будто бритвой. – Я был очарован ее чистотой. Ее сладостью. А она смотрела на меня глазами зелеными, как осока. И такими же влажными. И просила: "Не убивай…" А я не знал, как сказать ей, что вовсе не хочу убивать. Я хотел сказать, чтобы она спасалась. Пряталась в стог и ждала, пока вертолеты не поднимутся в воздух. Пока вдалеке не затихнет гул лопастей. Тогда она осталась бы моей тайной. Я мог бы навещать ее изредка, ночью. Соорудить в лесу шалаш с мягкой еловой подстилкой. Я мог бы любить ее там, – Бун щурится и слегка покачивает головой, словно говорит сам себе: "Глупые мечты. Вам все равно не суждено сбыться", и заканчивает жестко: – Но меня не учили любить. Меня учили убивать. Я не сказал ей ничего, зато услышал, как сзади подошел наставник. Он приказал: "Избавься от нее". И я перерезал ей горло.

Бун сжимает кулаки. Электрическая лампочка мигает, и на какой-то миг мне кажется, что из-под его ногтей, по ладоням начинает струиться кровь – вязкие ручейки крови, пролитой за все время службы в Улье. Я знаю: та девушка была первая, но далеко не единственная его жертва.

– Я часто вспоминал ее, – говорит Бун. – Когда стоял в дозоре, и ночь становилась так черна и непроглядна, что нельзя было рассмотреть вытянутую руку. Когда над болотами мерцали огни, я видел ее. Она приходила из торфяных топей и подолгу стояла на снегу – босая, с распущенными волосами. Зеленоватое марево подсвечивало ее фигуру, и я мог различить косой разрез на ее горле и кровь на сорочке. Сначала она всегда стояла молча, только дрожала на ветру и прижимала к груди маленькие ладони. Потом начинала звать. И это, пожалуй, было самым страшным. Потому что она говорила о шалаше с мягкой подстилкой, о долгих и сладких ночах, о тайне, которая свяжет нас крепче самых крепких пут. А у меня шевелились волосы, потому что я ведь так и не сказал тех слов. Откуда ей знать, о чем я думал тогда?

– Это болотницы, – отвечаю. – Просто морок. Им нельзя верить.

– Морок, – соглашается Бун и вздыхает. – А, может, это совесть взывала ко мне. У васпы – совесть. Смешно?

Я качаю головой. Смеяться мне не хочется. Тогда Бун продолжает:

– Это было моей навязчивой идеей. И даже спустя много лет, я вспоминал о первом убийстве, словно это было вчера. Но именно ты заставил посмотреть на это по-новому. И я увидел себя со стороны и ужаснулся. Я прослужил в Улье двадцать четыре зимы. И не было в моей жизни ни тайны, ни мягкой подстилки, ни сладких ночей. А были только страх в глазах женщин, только ненависть на лицах мужчин. Я обагрил свои руки кровью, а мое сердце высохло и почернело. Еще шесть зим – и меня отправят на утилизацию, как отработанный и уже ненужный материал.

– Ты ушел к ней? – спрашиваю. – В Улье ходили слухи. Тебя забрала болотница.

Бун сутулит плечи, его глаза из-под надвинутых бровей сверкают злым весельем.

– Они недалеки от правды, – говорит он. – Но я не искал встреч с ней. Я искал смерти. Королева лишила меня право выбирать жизнь. И я не хотел, чтобы она лишила меня права выбрать смерть. Я четыре года обдумывал план побега. Пока не представился случай. Это произошло во время очередного сражения. Как преторианец, я мог бы не участвовать в нем. Но люди были хорошо вооружены и теснили нас к болотам. Меня ранили сюда, – Бун указывает трехпалой рукой на грудь, чуть выше сердца. – В легкое. Пробили навылет. Изо рта у меня хлестала черная кровь, пока я полз по трясине. Но все равно не умирал. А я думал, что это так легко – подставиться под пули и умереть.

– Это нелегко, – резко перебиваю я и вспоминаю, как бился в агонии Рон. – Нелегко. Не для васпы…

– Знаю, – спокойно отвечает Бун. – Тогда я звал смерть – но смерть не шла. И я падал лицом в вонючую жижу болота, глотал ее вместе с кровью и ошметками легкого, захлебывался – но все равно жил. От этого меня переполняло отчаяние, которое толкало вперед – будто я хотел выползти из собственного тела. Я полз весь вечер и всю ночь, но не чувствовал усталости или боли. Потом ко мне пришла она, – Бун на время смолкает, наливает в стакан, но не пьет, держит на весу, продолжает тихо: – В этот раз она не звала. Смеялась. Повторяла, что я не могу подохнуть. Потому что уже мертвец. Но я не верил ей. Я сразу понял, что это галлюцинация. Если бы ко мне пришла болотница – она сожрала бы меня, не размениваясь на насмешки и разговоры. Поэтому я растянулся на земле и продолжил слушать ее вполуха, а потом потерял сознание.

Бун выпивает, ставит стакан на стол. Я вижу, как подрагивают его пальцы и замечаю, через всю кисть левой руки под манжету убегает длинный извилистый рубец. Тогда я набираюсь храбрости и спрашиваю:

– Ты тогда лишился пальцев?

Бун с удивлением смотрит на свою руку, будто впервые ее увидел. Потом тихо смеется, и его смех совсем не нравится мне – есть в нем что-то нервное, больное.

– Нет, не тогда, – отвечает Бун. – Тогда я не лишился, а приобрел. Кое-что получше пальцев. Вообще, мне не жалко отдать за это и руку. А тогда, очнувшись, я понял, что наступил день. Земля подо мной была черной от крови. И казалось, что меня придавило бетонной плитой. Поэтому с трудом мог пошевелиться, а когда повернул голову, тогда увидел.

– Болотницу? – спрашиваю.

Бун хохочет.

– Нет, не болотницу. Вернее, сначала я подумал, что болотницу. Подумал, что это снова вернулась она, чтобы продолжить насмешки. Но это оказался не чудовище и не морок. Это была обычная женщина из плоти и крови. И она стояла, взявшись одной рукой за сухую ветку. В другой у нее была корзинка. Кажется, в это время года люди ходили на болото за клюквой. И я подумал, что она зря забрела в это место, потому что под ее ногами уже начала собираться вода. Я сказал ей: "Встаньте левее. Справа болото". Из моего рта потекла кровь. А женщина взвизгнула и припустила в лес. Она бежала тяжело и неуклюже, а я подтянулся на руках и пополз к луже – очень хотелось пить, несмотря на то, что вода оказалась затхлой и грязной. Я подумал, что если начнется заражение, то смерть придет быстрее. И когда услышал шаги, решил, что это наконец-то пришла она. Но это снова была та женщина. Она почему-то вернулась и стояла за деревом, боязливо переминалась с ноги на ногу, но не уходила. "Вы ведь ранены?" – спросила она. Я ответил: "Да. И скоро умру". Хотя не знал, как скоро это случится. "Не подходите ко мне, – на всякий случай предупредил я. – Я васпа". Женщина ответила шепотом: "Я вижу". И все равно не ушла. А я, наконец, понял, почему она в первый раз бежала столь неуклюже – она носила ребенка и, судя по сильно выпирающему животу, должна была скоро родить. Довольно глупо соваться на болото, когда ожидаешь потомство. Я так и сказал ей. И она нахмурилась и поджала губы, как будто мои слова действительно задели ее. Тогда я спросил: "Ваш дом далеко?" Женщина неопределенно мотнула головой. Я спросил: "У вас есть мужчина?" "Я вдова", – ответила женщина. И я сказал: "Жаль. Но если ваш дом недалеко… вы могли бы принести топор. У вас хватит сил. А я не буду сопротивляться. Я васпа. И я должен умереть. Вы должны отрубить мне голову".

Бун замолкает, облизывает сухие губы, а по моему хребту рассыпается колкий иней. Ведь именно так убивала Королева. И именно выстрелом в голову я добил несчастного Рона. Это не беспричинная жестокость. Это наиболее быстрая для васпы смерть.

– Она почему-то не согласилась убивать меня, – сказал Бун. – Вместо этого она начала ухаживать за мной. Кое-как соорудила шалаш из лапника, натаскала одеял. Она приходила только раз в день и приносила суп или кашу. Но мне этого хватало, чтобы держаться. Она делала мне перевязку и прикладывала какие-то мази. А еще принесла иголку и нитку, чтобы я мог зашить свои раны. Я спрашивал ее, почему она не хочет моей смерти? Она ответила, что ждет появления новой жизни, и не простит себе, если не сделает ничего, чтобы спасти еще одну. Все люди не логичны, но женщины более прочих.

– Это была Евдокия? – напрямую спрашиваю его.

– Она, моя Дона, – улыбается Бун, и на этот раз в его улыбке нет ни болезненности, ни отчаяния. – Она рассказала, что ее мужа на охоте задрал медведь. Что на тот момент она ждала от него третьего ребенка. И когда охотники принесли ее мужа домой – он был еще жив. Дона ухаживала за ним, но не смогла спасти. Вообще, в деревне не было хороших лекарей. И не было лекарств. Она хотела отвезти его в Нордар и уже договорилась с Захаром, местным старостой. Но не успела. Зато успела спасти меня, – улыбка Буна становится виноватой. – И это одно из несправедливостей жизни. Хороший человек умирает – монстр продолжает жить. Но ты смотри, не обмолвись Доне. Она очень огорчается, когда я так говорю. Сутки может дуться, – Бун хмыкает и продолжает. – Зато галлюцинации отступили окончательно. И когда мне стало лучше настолько, что я смог ходить, Дона привела меня в деревню. Свой мундир я утопил в болоте, а стек и маузер потерял еще раньше. Я надел то, что принесла мне Дона. Оказалось, это была одежда ее мужа. И она неплохо подошла мне. Мы были одной комплекции. Поэтому, когда я вошел в ее избу, старшая Василинка отскочила к печи, а маленькая Анфиска протянула руки и сказала: "Тятя!"

Бун отворачивается, трет пальцами глаза.

– Соринка попала, – словно оправдываясь, говорит он. На меня не смотрит. Может, опасается насмешки в моем взгляде, и, возможно, так оно и было бы лет десять назад. Но – не теперь. – Я сначала не знал, как себя вести. И думаю, хорошо, что у Доны были девчонки, а не мальчики. Мальчиков я бы не смог воспитать – слишком напоминало мне это о жизни в Улье. Анфиска полюбила меня сразу. Ходила за мной хвостом. А вот Василина долго дулась и не принимала меня. Ревновала к матери. К памяти погибшего отца. Сначала, когда Доны не было дома, обзывала меня по-всякому. Насмехалась. И тогда я видел в ее глазах отражение той, давно умершей и приходившей ко мне из болот. Но я терпел, старался не сорваться. А когда разбирало зло – уходил в лес и бил пушнину. А дома тоже не сидел сложа руки. Без мужика изба совсем разваливалась. Хозяйство приходило в упадок. Я починил дом. Построил баню. Поставил на ход заброшенную технику. А потом начал лечить людей. Вот когда пожалел, что не сержант! – Бун растягивает губы в ухмылке. – Первой была моя младшенькая, Варенька. Она родилась преждевременно, совсем слабенькой, так что пришлось побороться за ее жизнь. И это оказалось труднее, чем ставить на ноги неофитов. Тогда я понял, что страшнее всего потерять того, кого пытаешься спасти. Но мы с Доной справились. Потом Анфиса подхватила ангину. Потом соседский Фомка сломал руку. Потом старый Кузьмич спьяну пальнул себе в ногу дробью. Так и пришла ко мне слава лекаря. И Василинка, глядя на меня, подобрела, и не насмешничала больше, и не смотрела букой.

– Они не знали, кто ты? – перебиваю я не очень вежливо, но этот вопрос не дает мне покоя. Скребется и мучает с того момента, как Бун рассказал о своем спасении на болотах. А теперь он качает головой и снова отводит глаза, хмурится, словно вспоминать об этом ему неприятно.

– Сначала не знали, – говорит он. – Никто не знал, кроме Доны. А я скрывался. Начала курить табак, чтобы отбить навий запах. Уходил в лес, когда накатывала тоска. А она накатывала – словно огненной волной обдавало. Я чуял запах крови: от хлеба, от молока, от волос собственной жены. Смотрел на людей – а видел мертвецов, и у каждого в горле зияла рана. Тогда я запирался в мастерской, брал крестовую отвертку и втыкал ее в ногу. Сюда, – Бун слегка приподнимается и указывает на бедро. – Это отрезвляло. Или уходил в тайгу с одним ножом и охотился на волков и кабанов. И этим утолял свою жажду. Но уже тогда понимал – так долго продолжаться не может.

"Не может", – эхом повторяю про себя.

И эти слова пульсируют в голове, словно внутренние нарывы. Пододвигаю к себе стакан и наполняю его до краев. Одолеваю в два глотка, но даже не морщусь. Только горло опаляет огнем, и комната плывет передо мной, наполненная водой и туманом. Расплывается и фигура Буна, а я не могу понять – как он прожил все это время среди людей? Как он сумел вытравить из своего сердца кровавую науку Улья? Да и удалось ли вытравить ее вообще? И я смотрю на его руки – изуродованные обрубки, похожие на птичьи лапы. И Бун понимает меня без слов. Поднимает правую руку и до меня доносится его спокойный голос:

– Это я сделал после первого приступа. Вообще, Дона научилась распознавать, когда мне становилось нехорошо. Она запирала меня в дальнюю комнату избы или в мастерскую, и убирала все острые предметы, чтобы я не мог поранить себя. Зато оставляла мне бутылку водки, чтобы хоть немного притупить психоз. Это время надо было просто пережить. И видит Бог, я пытался, – Бун крестится, но я не знаю, действительно ли он верит в Бога или только копирует привычки людей. – Некстати пришел староста. Искал меня: у него приболела жена и требовалась моя помощь. Но какой из меня помощник? "Пьет, что ли?" – помню, спросил Захар. А Дона не знала, что ответить, и испуганно просила не ходить в мастерскую, потому что я болен и пьян. "То-то я гляжу, что ты с ним какая-то дерганая стала, – сказал тогда староста. – Ничего, Авдотья! Поможем всем миром! – и зашел со словами: – Долго ты еще будешь бабу обижать? Ведь хороший мужик, а ведешь себя, как нелюдь!" Держу пари, он и не предполагал, насколько близко оказался к истине, – Бун морщится, трет пальцем переносицу, вздыхает.

– Ты его ранил? – спрашиваю я. И вспоминаю Захара – крепкого и кряжистого мужика, такого с одного щелчка не свалишь.

– Себя я ранил, – отвечает Бун. – Дрались мы. И думал – убью. Но если бы убил – не простил бы. Поэтому сначала я сломал себе палец, а потом отхватил его садовыми ножницами.

К горлу подкатывает тошнота. Я стискиваю зубы, пытаясь справиться с новым приступом слабости, но Бун замечает мою реакцию, и буркает под нос:

– Когда внутренние демоны раздирают тебя на куски, какая разница, чью кровь ты им дашь. Свою или чужую. Зато Захару удалось связать меня. И он держал меня так, пока психоз не прекратился. А Дона все это время плакала и упрашивала пощадить меня. Ведь я ей – муж, а девочкам – отец. Вот Захар и пощадил. И это стало нашей общей тайной. Правда, покрывал он меня недолго. На свете много доброхотов, желающих испортить чужую жизнь. А слухи – такая штука, они распространяются, как зараза. И поползли шепотки за спиной, пересуды на кухнях, подозрения и слежка. Пока однажды люди не взяли ружья и вилы и не пошли на мой дом приступом.

Некоторое время мы молчим. Не смотрим друг на друга. Я вспоминаю атаку на Улей и васпу, чью лицо превратили в кровавое месиво. Вспоминаю визгливый хохот охотника за головами и его страшные слова: "Правильно, паскуда! Людей бойся!". А он чем думал Бун? Вспоминал первую любовь и первое убийство? Или видел в окне, истекающим сейчас потоками ливня, отсветы огня от факелов и силуэты разъяренных людей?

– Меня спас Захар, – наконец, снова говорит Бун. – Когда я стоял на крыльце и видел ненависть в глазах тех, кого еще недавно лечил. Когда Дона испуганно прятала девочек в подполье, когда моя судьба перевернулась с ног на голову. Словно я сам был человек. А люди превратились в монстров. И они угрожали моей семье, а я думал, скольких могу уложить прежде, чем убьют меня. О, они знали, как расправиться с монстром! У многих мужиков я заметил топоры. Тогда Захар вышел вперед и начал говорить. "Посмотрите на себя, – говорил он. – Вы называете его нелюдем. Но чем вы лучше? Бун живет в нашей деревне больше года. И за это время никого не обидел, никого не оскорбил, и уж тем более никого не убил. Вы хотите сжечь его дом – а ведь он выстроен его руками. Сироты Евдокии подняты им и приняты, как родные. Тебя, Ефим, он лечил от горячки. Тебя, Анна, от воспаления легких. Ты, Серафима, доверяла своих детей, пока отправлялась на заработки, и он заботился о них не хуже, чем о собственных падчерицах. Каждый из вас, стоящих тут, обязан ему. Каждый из вас называл его другом. За что теперь называете чудовищем?" Тогда другие начали кричать, что я мертвяк, что я нечисть, что я достоин смерти, что я обязательно кого-нибудь зарежу, и прежде всего – свою же семью. Тогда я не выдержал и закричал, что никогда, никогда, даже если Королева сама придет в деревню и прикажет мне – то и тогда не убью свою Дону, и свою Василину, и Анфису, и младшую Вареньку. А Захар начал убеждать снова. И говорил, и просил, и обращался к каждому.

– И они поверили?

– Поверили, – медленно кивает Бун. – Не сразу. Был совет. И были споры. И был испытательный срок. Захар ездил в Нордар и привез мне лекарства – не знаю, как они назывались, но Захар говорил, что эти препараты выдаются только по рецепту и он с большим трудом достал их через десятые руки. В клинике, где лечат буйных помешанных. И я принимал их. И делал отвары. И так же, как раньше, уходил в лес, когда тьма и тоска становились совсем невыносимыми. Захар иногда уходил со мной и следил, чтобы я не натворил глупостей. А потом и остальные стали поддерживать меня, ведь я продолжал их лечить и не делал ничего предосудительного. И знаешь, – Бун глубоко вздыхает, – оказалось, что и монстры могут ужиться с людьми. Если у тебя есть поддержка. И друзья. И любящие тебя люди. Тогда можно бороться со своей внутренней тьмой. И победить ее.

Я хмурюсь. Нервно тереблю рукоять стека. Последние слова Буна напоминают те, что в бреду обычно повторял Торий.

– И ты больше не убивал? – произношу я и гляжу пытливо, исподлобья.

– Никогда! – отвечает Бун. – Вот уже девять лет как.

Разливает по стаканам остатки, толкает мне и произносит с жаром:

– За новую жизнь!

Мы чокаемся и пьем, хотя я не понимаю толком, какую жизнь он имеет в виду. Явно не мою, полную дождя, и голода, и вечных скитаний. И я говорю это вслух:

– После смерти Королевы у васпов нет жизни и нет будущего.

Бун мотает головой.

– Будущее есть у всех, – возражает он. – А Королева… Что ж, она оставила на память это, – он поднимает левую трехпалую руку. – Когда она погибла, я понял: сколько бы лет ни прошло, как бы я ни старался выглядеть человеком, я никогда не стану им снова. Я – васпа. Преторианец мертвой Королевы.

– Ты резал себя снова?

– Да, – просто отвечает Бун. – Это был мой второй и самый сильный припадок. Но я смог пережить и его. А теперь мне стало много спокойнее. А рука… что рука? – он пожимает плечами. – Я все еще могу держать пилу и молоток. Знаешь, – Бун наклоняется через стол и заглядывает мне в лицо, – тогда, в Улье, я не успел сказать тебе самого важного. Пусть это будет мой последний и главный урок, который я вынес за девять лет – лучших девять лет своей жизни: счастье, как и горе, тоже имеет свою цену. Чтобы что-то приобрести – надо что-то потерять. Оторвать от себя с кровью, с болью, со слезами. Пусть у меня будет семь пальцев и любящие люди вокруг, чем десять – и черная пустота в сердце.

17 апреля (пятница)

Бун немного кривил душой: черная пустота навсегда с нами. Открытая рана, которая никогда не зарастет, и которая постоянно будет болеть. Но васпы умеют контролировать боль – это умение проникло в кровь вместе с ядом Королевы.

* * *

Иногда она снится мне. Королева….

Мое божество. Моя любовь. Моя болезнь.

Чем привлек ее я, недоучка-сержант, убивший своего наставника? Я был не более жесток, чем другие. Я был менее надежен, чем многие. Но я был упрям и безрассуден. А еще помечен экспериментом. Королева выбрала меня потому, что почуяла зверя, в которого мне предстояло превратиться в одной из лабораторий Дербенда. Но это случилось много позже, а тогда…

Я шел к Ней впервые: в новенькой преторианской форме, в скрипучих сапогах, и при каждом шаге стек бил меня по бедру, а я еще не знал толком, как им пользоваться: мое обучение должно было начаться гораздо позже. Но уже ощущал власть, которой наделила меня Она. И гордость оттого, что мне дозволили прикоснуться к тайне – прекрасной и темной, вокруг которой вращался наш мир.

Под куполом душно. Туман стелется по низу, обтекает голенища сапог. Он тяжелый и густой, как вода, и белый, как молоко. И мне хочется зачерпнуть его ладонью – должно быть, на ощупь он будет шелковистым и скользким. Но рядом идет преторианец Рихт, с которым мы всегда были на ножах и который больше всех противился принятию в преторию "молокососа, выкормыша Харта". И я не мог взять в толк, зачем меня сопровождать на первую аудиенцию к Королеве. Но теперь понимаю – зачем.

Сначала радость сменяется беспокойством: по коже пробегает первый холодок и появляется ощущение преследования. Потом приходит чувство головокружения и удушья. Под подошвами что-то лопается с сухим хрустом, а я не могу рассмотреть ничего ниже своих колен – туман скрадывает все очертания. Я неосознанно хватаю Рихта за рукав и не боюсь оказаться высмеянным. Но он и не смеется.

– Ну-ну, – хрипло говорит Рихт. – Почти пришли.

Ему тоже не по себе. Его гладко выбритый затылок блестит от пота, но Рихт не пробует вытереться: страх уже пустил в нем корни и разрывает изнутри. Мы оба замедляем шаг, и туман густеет. Сырые щупальца проникают под одежду, льнут к коже, забивают дыхательные пути. Словно я тону не в тумане, а в жирной грязи, но ощущаю не прелую вонь болота, а сладкий, дурманящий аромат, и понимаю – так пахнет смерть.

Я останавливаюсь. Ноги дрожат. Руки дрожат. Спазмы скручивают желудок, и я зажимаю ладонью рот, но все равно не могу сдержать приступ рвоты.

– Была рекомендация: воздержаться от приема пищи, – сквозь зубы чеканит Рихт.

Он ждет, пока я справлюсь со спазмами. Его осунувшееся лицо со впалыми щеками кажется зеленоватым в тусклом фосфоресцирующем свете – под куполом гораздо темнее, чем на других ярусах Улья, что тоже дезориентирует меня. Но где-то впереди, за белесой завесой тумана, я замечаю медный отблеск гигантского панциря, и жар окатывает от макушки до пяток. Я ладонью вытираю рот и ощущаю, как Рихт стискивает мое плечо.

– Сейчас… станет легче, – обещает он.

И лжет: в следующую же секунду меня настигает удар.

Это похоже на волну, которая со всего маху бьет в лицо. Заливает глаза и ноздри, засыпает уши песком. Я слепну и глохну. Захлебываюсь приторной сладостью, а в легких начинает саднить от нехватки кислорода. Все мышцы гудят, будто высоковольтные провода. Мозг вибрирует. И сквозь эту вибрацию и гул вторгается что-то еще – шепот, подобный опадающей листве, или белому шуму помех в радиоэфире. В этой какофонии я едва различаю глухие слова Рихта:

– Слушай… Она говорит с тобой.

Я вглядываюсь в клубящийся туман. Там ворочается что-то черное, невообразимое. Что-то из моих детских кошмаров. Чудовище под моей кроватью. Тень за моим окном. То, чего нельзя разглядеть, но что всегда будет мучить меня долгими безлунными ночами. Я вижу только медные и золотые узоры, жидко перетекающие по исполинскому панцирю. Их хаотическая мешанина кружит голову, а шепот становится все настойчивее, все громче – сверло, таранящее черепную коробку. Хочется закрыть уши ладонями, хочется бежать прочь, спрятаться под одеяло, как в детстве, и чтобы рядом оказалась женщина с ласковыми руками, которая скажет: "Это страшный сон, дорогой. Нет никаких Ульев и никаких васпов. И монстров под кроватями не бывает…"

Но Рихт поднимает мою голову за подбородок, не разрешая ни отвернуться, ни опустить взгляд.

– Не сопротивляйся… – хрипит он. – Впусти…

Я пытаюсь расслабиться и дышать ртом. Я почти ничего не вижу, но ощущаю Ее присутствие всеми клетками кожи. Ее шепот наполняет меня, как вода наполняет пустой кувшин. Наконец, острая и невидимая игла ментального щупа с мучительным, но лишь мне одному слышимым хрустом, проламывает кость и ввинчивается в пульсирующий мозжечок.

И я отключаюсь.

Нет больше Рихта. Нет пещеры с покатыми сводами, ни сырого тумана, ни страха. А есть только Она, заменившая и Бога, и мать. И мир в Ней. И Она – весь мир. И солнце в Ней, и Она – солнце. Эта встреча стоит всех пыток Харта, всей тьмы и всего одиночества.

"Служи…" – доносится до меня шелестящий шепот. Принадлежит он Ей или Рихту, или это всего лишь галлюцинация моего одурманенного сознания? Так ли это важно сейчас?

"Всегда", – истово обещаю я. И падаю на колени. А кажется – в огненную бездну, в океан восторга и света. Экстаз переполняет меня, прокатывается по телу волнами удовольствия. Внизу живота сладко тяжелеет, натянутые нервы пульсируют. И, не в силах удерживать больше этот жар, и эту сладость, и этот экстаз – даже не прикасаясь к себе, – я содрогаюсь и истекаю прямо в новые галифе. Щеку тоже опаляет огнем, и я машинально вытираю лицо дрожащей ладонью, но не понимаю, что это просто слезы.

– Все… теперь все…

Реальность переворачивает мой мир, как песочные часы. И вместо света приходит мрак, а вместо тепла – сырость. Рихт вздергивает меня с пола, почти вывихнув мне плечо, но это совсем не больно: я все еще чувствую пульсацию в своем мозге. Я все еще слышу ее вкрадчивый шепот, похожий на электрические помехи. Она приняла мою жертву и напиталась моей энергией, и это правильно и важно для меня. Продолжая беззвучно плакать, я упираюсь горячим лбом в плечо Рихта и чувствую: его мундир тоже мокрый насквозь.

Рихт отстраняется и снова сжимает мой подбородок. Наши взгляды пересекаются. Его глаза фанатично поблескивают – отголосок коснувшегося его солнца.

– Тебе хорошо? Хорошо? – настойчиво, даже с какой-то заботой спрашивает он.

Я отвожу взгляд, сглатываю огонь и соль, киваю.

– Да… о, да…

– Будешь служить?

– Да…

Рихт одобрительно хлопает меня по щеке.

– Служи верно, – говорит он и отпускает.

– Мне… надо помыться… – бормочу я в ответ, ощущая себя грязным, а еще опустошенным и вымотанным.

– Всем нам, – глухо отзывается Рихт. – В следующий раз пойдешь один.

Я согласно киваю. И боюсь лишний раз обернуться, чтобы не увидеть за спиной могучее и страшное божество, чьим жрецом являюсь отныне.

Как сказал Бун – это уже не вытравить. Я навеки васпа, преторианец Королевы.

* * *

Из сна меня выдергивает звон ключей в замке.

Я не хочу подниматься. Я чувствую себя раздраженным и разбитым. Сны о Королеве приходят нечасто, но каждый раз иссушают так, будто случаются взаправду. Кроме того, я снова ощущаю еле уловимый запах крови, и это тревожит. Но я слышу звук открываемой двери, поэтому откидываю одеяло и морщусь: вся постель сырая от пота, на простыне белеют следы моего экстаза. Стыдливо сгребаю ее в охапку, швыряю в угол комнаты и едва успеваю натянуть штаны, как ключ поворачивается снова – теперь уже с этой стороны.

– Ты рано, Вик, – в раздражении говорю я.

Торий швыряет на пол мокрый зонт. Следом отправляется куртка. А сам Виктор быстрым шагом проходит в комнату, оставляя за собой влажные следы.

– Прости, я сегодня быстро, – отрывисто произносит он и достает лекарства. – У меня выступление через два часа.

– Разве симпозиум сегодня? – спрашиваю. – Ты не говорил…

И ни черта не помню, называл он дату или нет. Меня все еще немного мутит после сна и я, должно быть, выгляжу рассеянным – это мозг по привычке прокручивает колесо настройки, пытаясь поймать волну Королевы. Ищет – но натыкается только на тишину.

– Говорил, – сухо отвечает Торий. – Всю неделю твердил. И вчера тоже.

Он делает мне укол в предплечье, потом начинает греметь штативом капельницы. Его движения отрывисты, на скулах ходят желваки. И я понимаю, что это не просто волнение перед симпозиумом.

– Что-то случилось?

Торий будто этого и ждет. Его лицо кривится, подбитый глаз дергается – не то сейчас заплачет, не то взорвется гневом. Торий выбирает второе.

– Погляди только! – он вынимает из кармана свернутый в трубку журнал и бросает его на кровать. – Каков мерзавец! Змееныш! Пригрел на свою голову… а тут… еще и перед самым симпозиумом!

Я беру журнал в руки. С первой же страницы на меня смотрит улыбающийся и самодовольный Феликс, бывший лаборант Тория, а ныне ведущий специалист Южноудельской Академии. Рядом с его фотографией – название статьи: "Состояние метаболизма аминокислот как проявление особенностей энергетического обмена искусственно созданной расы "wasp".

– Я над этой монографией с прошлой зимы работал, – с горечью произносит Торий. – Изучал, анализировал. Ночи не спал. Только зря, дурак, информацию в одном месте хранил. А ведь не к добру он тогда по моей лаборатории шарился… не к добру! – Торий в ярости сжимает кулаки. – Нет, ты погляди только! Это же мой стиль! Полностью мои тезисы! Мой сегодняшний доклад был об этом! Что же мне делать теперь?

Он обхватывает штатив, словно ища опору, прислоняется виском к металлу и смотрит на меня – взъерошенный и несчастный. Я откладываю журнал и пожимаю плечами. Чего мне не хватает сейчас, так это воплей Тория.

– Сам виноват, – жестко произношу я. – Ты слишком доверчив. И слишком беспечен.

– Ума не приложу, как он втерся Поличу в доверие, – удрученно говорит Торий. – Феликс всегда был заурядным специалистом.

– Потому и ворует чужие статьи. Никому нельзя верить. Особенно тому, кто работает на Полича. Будешь умней в следующий раз.

Торий вскидывает голову, смотрит возмущенно.

– Ты что, не понимаешь, что это значит для меня? Под ударом моя карьера!

– Карьера, построенная на чужой жизни. В данном случае – моей.

– Да причем тут ты? – Торий повышает голос. – Я говорю о своей работе! Год исследований! Год! Если не больше…