Текст книги "Звезды для моей герцогини (СИ)"

Автор книги: Эль Вайра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Глава 28

23 июля 1536 года

Анна Болейн ошибалась.

Если бы муж и жена были одним целым, я бы никогда не вышла из этой комнаты. Не забрала бы резную шкатулку и серебряное блюдо. Не соврала бы слуге у двери, что герцог спит.

У меня не хватило бы сил найти Гарри и заставить его помогать мне. Нужно исполнить последнюю волю мужа. Быстрее. Пока отец не проснулся. Обчистить Сент-Джеймс и покинуть Лондон. Уехать обратно в Норфолк. В Кеннингхолл.

Если бы Анна была права, я бы осталась лежать там вечно. Рядом с ним. Не открыла бы глаза, не отпустила бы его руку. По какой-то нелепой причине я дышу, а мой муж – не может. Это всё, что меня заботит.

Почему я способна дышать, когда он не может?

Остальное не важно. Звезды не важны.

Больше ничего не имеет значения.

Глава 29

Норфолк, июль 1536 года

Я представляла огромную толпу в Вестминстерском аббатстве. Герцоги и графы, бароны и епископы, лорды и сэры, все, и даже Кромвель, склоняют головы перед Генри Фицроем, королевским сыном. Архиепископ Кранмер распевает хвалебную речь у роскошно украшенной гробницы.

Но вместо Вестминстера будет Тетфорд. Здесь, в Норфолке. Отец привозит тело в простом свинцовом гробу. В закрытой телеге, набитой соломой.

Король не хочет пышности. Хочет сделать всё тайно. Хочет сделать вид, что не было никакого сына.

Не было титулов. Почестей. Ожиданий. Не было почти-королевского двора и разговоров об Ирландии. Он хочет сделать вид, что никогда не относился к своему бастарду, как к принцу. Он ждет настоящих сыновей.

Нет вереницы скорбящих. Ни его отца, ни матери, ни одной из сестер. Только двое угрюмых мужчин, одетых в зеленое, следуют за гробом на расстоянии. Как будто оттуда всё еще исходит зараза.

Гарри едет верхом на любимой лошади Генри, черной джанет, которую он оставил ему по завещанию вместе с богатым седлом и бархатной упряжью. Лицо брата пустое. Нет эмоций. Нет слов. Нет чувств. И у меня тоже нет.

Каменный пол часовни звенит под сапогами отца, когда он ведет меня к алтарю. Я слышу, как снаружи задувает холодный и резкий ветер, даром что сейчас июль. Это мрачное место, где хоронят Говардов, совсем не похоже на яркую часовню Хэмптон-Корта. Мне не четырнадцать, а семнадцать. Я не невеста, а вдова.

Я не слышу, что говорит священник, потому что это не важно. Я совершаю все обряды, становлюсь на колени, произношу молитвы, но это всё не имеет значения. Нет нужды молиться за упокой его души. Она и так упокоилась. Небеса его приняли, и теперь он счастлив. Защищен от всех бед, и может дышать.

А я здесь. Смотрю на свинец и камень, в которые заключено его тело. Пытаюсь представить то, что внутри, но у меня не получается. Вместо худого, изможденного лица перед моими глазами его настоящее лицо. Красивое. С ребяческой улыбкой и бледно-голубыми глазами. Разведенные в стороны руки. Широкая спина и гладкая кожа. Густые рыжие волосы.

Я выхожу из часовни под руку с отцом, и оставляю Генри там. Одного. Но я знаю, что, когда придет время, он будет ждать меня.

Глава 30

Кеннингхолл, август 1536 года

Кеннингхолл продувается всеми ветрами, которые тянутся с севера и завывают в камнях. Серость и холод – вот всё, что у меня осталось. Я чувствую себя настолько далекой от всего, что было за последние три года, что мне кажется, будто мне это приснилось.

Я едва могу поверить, что он и правда у меня был. Говорил со мной. Целовал меня.

Тюки с его вещами стоят не разобранные, потому что я боюсь к ним прикасаться. Боюсь, что сойду с ума, когда вдохну его запах, который всё еще хранят богато расшитые камзолы и дублеты. Я сметала их в его гардеробной, как безумная. Однажды мне нужно будет всё это продать, но это будет после.

Если будущее наступит.

Гарри заперся у себя в комнате и выползает оттуда, только чтобы взять еще вина. Он разучился говорить и может лишь отчаянно мычать. Никого к себе не подпускает, кроме Фрэнсис. Я почти ощущаю укол стыда, потому что мне кажется, что масштаб его горя как-то…больше? После похорон он утонул в слезах, а у меня их нет.

У меня ничего нет. Всё, что было, похоронено в Тетфорде.

Все поместья Генри вернутся короне. А мне прислали три ложки – две серебряные и одну позолоченную, – за три года совместной жизни.

За три раза, что мы были вместе. Как муж и жена.

Об этом никто не знает. Официально наш брак так и остался незавершенным.

Отец мечется по Кеннингхоллу, как лев по слишком тесной клетке. Король снова недоволен. Передумал. Теперь ему кажется, что его сын заслуживал Вестминстера, а не тех скромных почестей, что мы ему оказали.

– Он готов отправить меня в Тауэр, посадить в темницу к братцу! – рычит отец, а я не сразу понимаю, про какого братца речь.

Я совсем забыла, что Маргарет и Томас еще в Тауэре, но во мне нет ничего, что позволит за них переживать.

Отец кричит слугам, чтобы те принесли ему бумагу и чернила, и яростно пишет письмо прямо за обеденным столом в небольшом зале. Я сижу в кресле, подальше от окна. Кутаюсь в меховое покрывало и смотрю, как отец трет глаза, пытаясь придумать, что бы такого еще написать, чтобы король смилостивился.

– Мэри, ты с ним спала? – спрашивает он, не глядя на меня.

Я мысленно перемещаюсь кабинеты, где он терзал меня этим вопросом. Где говорил, что я стану королевой. Если я сейчас скажу: «Нет», кулак прилетит в мое лицо еще до того, как я успею моргнуть.

– Ты оглохла? Спала или нет? – раздраженно повторяет отец.

– Нет.

– Отлично.

Мои глаза округляются, и я понимаю, что удивление – первое из чувств, которое ко мне вернулось. Я смотрю на уставшее лицо отца и пытаюсь понять, правда ли он это сказал или я всё-таки помешалась?

– Отлично? – осторожно спрашиваю я.

– Лучше некуда, – говорит отец, продолжая писать. – Задним числом мальчишку не узаконить. Если бы ты была с пузом, нас бы точно всех перевешали.

Моя рука тянется к животу. Я надеялась на это. Что он оставил меня не одну. Но у нас не получилось.

– Король не хочет платить тебе вдовью долю, там приличные деньги, – продолжает отец. – Нужно поскорее оформить аннулирование и…

– Мы были женаты.

Он поднимает на меня налитые кровью глаза, я вижу в них смесь гнева и недоумения.

– Играть со мной вздумала? Мне не до бабских причитаний, не спали – значит не женаты. Я выдам тебя за Томаса Сеймура, чтобы мы хоть как-то смогли восстановиться после этого безумия.

Ужас вернулся ко мне вторым. Ужас от того, что ко мне будет кто-то прикасаться, кроме Генри. Тем более Томас Сеймур. «Обыкновенный шут».

– Я не выйду за Сеймура. Я держу траур, умер мой муж.

Кулак отца прилетает в стол, и слышен треск дерева.

– Это мне решать! – кричит он. – Мне хватает твоей матери на своей шее! Нам хватает проблем! Твой брак аннулируют, и ты вылетишь замуж так быстро, как я скажу!

– Нет.

Кажется, мой спокойный тон злит отца еще больше. Он подлетает ко мне и тычет указательным пальцем в лицо.

– Это ты у нее понабралась гонора? У шлюхи? В себя поверила?

Он шипит и брызжет в меня слюной, но мне не страшно. Страха больше нет. Больнее уже не будет.

– Я училась у лучших.

Отец заносит руку для удара, но в последний момент останавливает ладонь у моей щеки. Он по очереди складывает пальцы в кулак, яростно фыркает и снова отправляется за стол.

– Еще хоть слово, и я запру тебя, – говорит он. – Выйдешь только для того, чтобы стать женой Сеймура.

Я смотрю, как он дергается, пока выводит на бумаге любезности и пылает от гнева. Вдруг в моей голове мелькает вопрос, и мне странно, что отец не задает его себе сам.

– А Джейн уже беременна?

– Ты еще здесь?

– Она беременна?

Отец останавливается и бросает на меня яростный взгляд.

– Еще нет. И мы должны убедить короля, что ждем этого с нетерпением.

– А если она родит девочку? Или вообще не забеременеет?

Я вижу, как гнев отца утихает. Он щурится.

– К чему ты клонишь?

– Если она не родит сына, как мы избавимся от Томаса Сеймура?

Ярость ушла с отцовского лица окончательно. Он молчит и смотрит на меня. Таким взглядом, будто я всю жизнь была немой и чудом научилась разговорить. Потом он комкает лист и бросает его на пол.

– Выйдешь за него, когда королева родит.

– Если родит.

Отец кивает. Берет новый лист и начинает писать снова. Мне не интересно, что именно. Я прячу руки под покрывало, поворачиваю голову к стене и понимаю, что ко мне вернулось облегчение. Никто, кроме мужа, ко мне не прикоснется.

Отец уехал ко двору. Он почти умолял меня поехать с ним, но я отказалась. Он считает, что мне нужно поскорее убедить королеву в своей преданности, и тогда король смягчится по поводу моего брака. Но моя королева умерла в мае, а Сеймур пусть идет к черту.

Гарри отец почти силой выволок из его комнаты и заставил поехать в Норвич по своим поручениям. Подозреваю, что они не самые важные, а может даже придуманные специально, но брату действительно нужно было выйти. Мы начали бояться, что он что-нибудь с собой сделает.

Фрэнсис уехала к своим родителям. Наш с Гарри младший брат в Дорсете. В Кеннингхолле осталась только я, ветер и камни. И дух моей матери, которым здесь пропитана каждая комната. Каждый зал. Каждая занавеска. Буквально всё кричит о ее присутствии, но ее здесь нет.

Она могла бы приехать, ей теперь позволено покидать Редборн, но вместо этого она присылает мне сочувственное письмо. Строчки звучат в моей голове ее металлическим голосом. Она пишет, что сожалеет о моей утрате. Жалеет моего мужа. Впервые она назвала его герцогом Ричмондом, а не ублюдком, и ко мне вернулась способность улыбаться.

Шелти находит меня в часовне, у нашего скромного алтаря. Она стоит передо мной в оранжевом атласном платье, голубых рукавах и напоминает райскую птицу, случайно залетевшую в Чистилище. Мы молча обнимаемся. Настолько крепко, насколько это возможно. Я закрываю глаза и цепляюсь за нее так сильно, как будто это поможет мне вернуться назад. В Гринвич. Или Уайтхолл. В покои королевы Анны.

– Ты похудела, моя Светлость, – говорит Шелти, когда мы садимся на скамью напротив алтаря. – И черный тебе не идет.

– Как Маргарет?

Подруга хмурится и качает головой.

– Томасу отложили казнь. Говорят, что они выйдут, только если откажутся друг от друга. Скажут, что никогда не были женаты.

– Но они были.

Ко мне вернулся испуг, когда я поняла, что сказала о них в прошедшем времени.

– Они женаты, – поправляю себя я.

Шелти кивает, и мы молчим. Женаты или нет – будет решать король. Как и с моим браком. Он не признает его. Хочет аннулировать, чтобы не платить то, что полагается мне как вдове. Генри был прав. Всё происходит ровно так, как он и говорил.

– Мэри, мне так жаль, – тихо говорит Шелти, нервно перебирая юбки. – Всё, что произошло… Жаль Анну, всех, кто с ней умер. И больше всего жаль его. Я знаю, как ты сильно его любила.

Я киваю, и к моему горлу подступает ком. Вернулись слезы. Не любила, люблю, в настоящем времени. И это душит меня. Его нет, а любовь к нему здесь, со мной. Сильнее день ото дня.

– И мне жаль, – продолжает Шелти, – Прости, что говорила тебе все те вещи. Что ты не понимаешь…

– Всё в порядке, Шелт.

– Нет, прости меня, – она поворачивается ко мне. – Я просто завидовала всему, что у тебя было. Всё и сразу – и положение, и любовь, и дружба с королевой.

– Теперь это не важно. У меня ничего нет.

– Не правда. У тебя есть любовь, настоящая.

Она смотрит на меня так пристально, будто хочет сказать что-то еще. И я жду. Закидываю голову наверх, чтобы слезы закатились обратно в глаза.

– Прости за то, что я сделала. Я… Мне казалось, что ты сама не понимаешь, сколько тебе дано, и что я бы справилась лучше, а ты всё пыталась следовать дурацким правилам. Прости, надо было извиниться сразу, но…

Страх всё-таки вернулся ко мне. Снова стягивается узлом в моем животе. Не думала, что его вернет мне Шелти.

– О чем ты говоришь?

Она смотрит на меня с удивлением и несколько раз хлопает глазами.

– Он тебе не сказал?

Хочется стечь со скамьи. Расцарапать грудь ногтями, чтобы унять сердце.

– Не сказал чего? – спрашиваю я и хриплю почти так же, как хрипел он.

– Я приходила к нему…

– Стой.

– Это было в Гринвиче, еще до всего, до мая…

– Замолчи.

– Я пыталась поцеловать его…

– Довольно!

Я вскакиваю со скамьи и смотрю на Шелти сверху. Не могу поверить, что она позволила этому случиться. Я ожидала чего-то такого от Мадж, а это оказалась она.

Ревность колет изнутри, как шипы. Бурлит, как кипящее масло, и оставляет волдыри. Я представлю себе ее язык у него во рту, и мне хочется ее придушить. Взять за волосы и ударить головой об алтарь. Бить, пока она не умолкнет. Пока я не увижу ее кровь. Убить прямо в часовне, на глазах у Господа.

– Мэри, послушай, – говорит она и вскакивает, пытаясь ухватить меня за плечи. Я отшатываюсь. – Он не принял поцелуй, ничего не было дальше, я просто попыталась, но это было как целовать статую, он выставил меня сразу же!

Она говорит так быстро, будто хочет вывалить всё на меня поскорее перед тем, как я ее убью.

– Когда это было?

– В Гринвиче, на Рождество, когда мы поругались, перед самым его отъездом.

Уже после того, как я рассказала про Уэстона. Я закрываю глаза и почти смеюсь, а Шелти продолжает.

– Я так злилась на тебя за тот разговор, когда ты указала на мое место, что ты герцогиня, а я…

– Он мне не рассказывал, – говорю я шепотом.

И я не знаю, как к этому относиться.

– Он должен был мне рассказать.

Теперь я понимаю, что он чувствовал на стене, когда мы смотрели на звезды. Может, он просто не хотел, чтобы мне было так же больно? Но он должен был рассказать.

– Мэри, он не виноват, это всё я…

– Да, это всё ты, – гнев поднимается во мне, и я тычу пальцем ей в лицо, хотя на самом деле хочу выцарапать глаза. – Завидовала? Теперь радуйся. У меня ничего нет. Мой муж мертв. Я пустышка Говард, никто, пустое место. Прямо как ты, Мэри Шелтон.

Она вздрагивает от моих слов, но принимает каждое. И пытается улыбнуться.

– Ты Фицрой.

– Больше нет. Король не признает наш брак.

– И ты с этим согласна?

– А что ты предлагаешь? Пойти в Тетфорд и лечь к нему в гроб?

– Бороться! Ты же можешь бороться! Все говорят, что аннулировать брак просто, но даже королю пришлось порвать с Римом, чтобы избавиться от первой жены. А вторую было легче убить.

Она всё-таки опускает руки мне на плечи. Я не сбрасываю их, но отворачиваюсь от ее пристального взгляда.

– Он заслуживает этого, Мэри, – говорит она тихо. – Твой герцог. Ты предашь его, если просто сдашься.

Я стараюсь вырваться из ее рук.

– Ты еще смеешь рассуждать о предательстве? После того, что ты сделала?

Она смыкает веки и глубоко вздыхает. Потом смотрит на меня снова, и я вижу, что ее глаза блестят от скапливающихся слез.

– Ты – не я. Ты герцогиня. Сама по себе. Ты же всегда старалась поступать правильно, почему отступаешь сейчас? Только потому, что это будет сложно? Сложнее, чем совершить ошибку? С твоим титулом у тебя столько возможностей! Всё то, о чем мы с Мадж могли мечтать.

Ее голос дрожит.

– О чем все женщины могут лишь мечтать. Положение, деньги, независимость…

Она делает паузу, чтобы унять всхлип, и я заканчиваю за нее.

– … свобода.

Гнев отступает от меня, пока Шелти держит мои плечи. Я смотрю ей за спину на узкую открытую дверь кеннигхолльской часовни.

На улице светит солнце. Вдалеке раскачиваются деревья.

Свобода.

Это слово звучит, как далекий перезвон колокольчика. Как пение птиц на рассвете.

Глава 31

Поздним вечером я жду, когда слуги придут в мою комнату, чтобы развести огонь. Сижу за столом, на который падает лунный и смотрю на резную шкатулку. Я боялась ее открывать. Он сказал, что там самое ценное, но я понимаю, что речь не про золото или камни.

Моя книга.

Я передала ее ему, когда меня пытались забрать в Тауэр, и с тех пор ее больше не видела. Я знаю, что она там. Нужно просто провернуть ключ и поднять крышку.

Мои пальцы дрожат. Портрет тоже там. На наброске мои волосы кажутся рыжими, прямо как у Генри, потому что Гольбейн так и не успел закончить рисунок. Наложить нужные краски.

Ком поднимается к горлу, и мне его не проглотить. Я листаю страницы, которые впитали в себя последние три года. Любовь Томаса и Маргарет. Порывистые чувства Шелт. Стихи Уайетта, строчка из Секста Проперция.

Я останавливаюсь на странице с зачеркнутым словом «люблю».

– Я тоже тебя люблю, – шепчу я воздуху.

Здесь еще много чистых листов, на которых мы могли бы писать нашу историю, но теперь мне придется продолжать ее самой. Последняя страница, где я рисовала наш герб и просила о помощи разорвана пополам.

Те слова про Маргарет были слишком опасными. Он их вырвал, чтобы меня защитить. Но сверху, в левом углу, появились новые строчки. Это писал он. Его стихи.

Чернила размазаны слезами, половины не разобрать. Там было что-то еще, но часть слов оказалась вырвана, как будто он испугался, что проявит свой страх. Покажет себя уязвимым.

…останови меня от моих… …кто взял мою боль на себя… …за каждым приходит смерть… …и моя возьмет меня быстро…

Я чувствую, как мое сердце сжимает печаль. Тихая. Светлая. Он здесь. Теперь на чернила капают мои слезы.

Мы передавали книгу из рук в руки, чтобы обмениваться мыслями, но, может, на той стороне Генри прочтет мой ответ и так? Я вывожу слова из Чосера в надежде, что мой муж прямо сейчас стоит у меня за спиной и видит, что я тоже скучаю.

…но теперь позволь Богу утолить всю твою печаль…

На дне шкатулки еще что-то есть. Кольцо с белым львом Ричмонда. И какие-то письма, несколько штук, от него и для него. Когда я беру их в руки и цепляюсь взглядом за фразы, мне становится трудно дышать.

«…осенью, Линкольншир…»

«…капеллан леди Тэлбойз…»

«…во имя истинной веры…»

«…в Южном Кайме пятьсот солдат…»

«…Парр заблокирует дорогу в Стэмфорде…»

«…поддержать нового короля…»

Слова плывут в тумане слез. Он говорил, что хотел дать мне больше, показать мне больше. Сейчас бы взять в руки его лицо и сказать, какой же он дурак.

Он уже дал мне больше, чем мог себе даже представить. Свобода – его последний, самый ценный подарок. Его титул освободит меня. И защитит от всех бед, как доспех. Герцогиня, вдовствующая, сама по себе, я могу не слушать ни отца, ни брата, и даже король будет вынужден со мной считаться.

Я – первая после королевы. И я стану бельмом в глазах короля. Он будет смотреть на меня, а видеть своего сына. Бастарда, которого люди любили, как настоящего принца.

– В этом доме хоть кто-нибудь работает? – кричу я, высунувшись в дверь, и служанка, наконец, подбегает, чтобы развести огонь.

Я жгу письма. Жгу до тех пор, пока пальцы не становятся красными. Смотрю, как догорает бумага, и обещаю Генри, что буду бороться. Требовать. Писать, кричать, обивать кабинеты. Пойду на сделку с дьяволом и самим Кромвелем.

Наш брак был законным. И он был бы таким, даже если бы мы не спали. Потому что мы любили друг друга. Мы были семьей.

Я вытрясу из короля все свои земли, всё мое содержание, и ему придется либо убить меня, либо умереть самому, чтобы меня остановить. Я буду биться столько, сколько потребуется. Теперь, когда потеряно всё, мне больше нечего терять.

А значит, у меня есть всё время мира, чтобы бороться за нас двоих. Быть свободной за нас двоих.

*

Желание видеть звезды вернулось ко мне последним. Когда письма превращаются в пепел, выхожу во двор, чтобы вдохнуть пустоту и одиночество своего унылого Кеннингхолла. Они больше меня не пугают.

Я поднимаю глаза и вижу, как одеяло Млечного Пути кружит у меня над головой. И среди хаотичной россыпи бледных точек я цепляюсь взглядом за одну. Самую яркую. Самую красивую. Самую ослепительную звезду.

И я смотрю на нее, пока она мне не подмигнет.

…

Мэри Фицрой, урождённая Говард, никогда более не вышла замуж после смерти своего супруга – Генри Фицроя, герцога Ричмонда и Сомерсета. Она провела годы, борясь за сохранение причитающейся ей собственности и своего титула герцогини.

Ей еще не раз предлагали брак с Томасом Сеймуром, но Мэри каждый раз решительно отказывалась от этого союза.

В 1539 году, почти через три года после смерти ее мужа, она получила часть земель в Ричмонде. Они не принесли ей большого дохода, но она достигла главного – этим решением король официально признал за ней статус вдовствующей герцогини, а ее брак с Генри Фицроем законным.

Во времена, когда женщины редко боролись за свои права открыто, а их главная ценность заключалась в способности выйти замуж и рожать детей, такое поведение было необычным. И даже эксцентричным. Особенно учитывая характер короля Генриха VIII, который год от года становился всё более жестоким и непредсказуемым.

Что могло толкнуть Мэри на это? Гордость? Амбиции? Упрямство?

Или она действительно любила Генри Фицроя?

Увы, история об этом умалчивает. Но кто мешает нам порассуждать?