Текст книги "Звезды для моей герцогини (СИ)"
Автор книги: Эль Вайра
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Глава 26
Уайтхолл, июль 1536 года
Едва я успела приехать в Уайтхолл, как узнала, что моя мечта сбудется. Мне не придется служить Джейн Сеймур. Не придется раскланиваться перед ней, смотреть в ее пустое лицо и называть ее: «Ваше Величество». Но не потому, что отец сжалился надо мной.
Меня ведут в Тауэр.
Мои вещи отправились в Уайтхолл в конце июня, и до сегодняшнего дня мне оставалось отправить сюда только саму себя. Я и правда чувствовала себя вещью, которую перевозят из замка в замок и стараются пристроить получше. Когда я в последний раз смотрела в свое окно на Стрэнде, то подумала, что буду даже скучать по шуму и вони улиц, крикам нищих и священников. По своим апартаментам, где мне почти стало хорошо одной.
Одной можно не притворяться.
Шелти уже ждала меня у дверей, когда я пришла. Она останется при дворе, пока ее родители не утрясут все детали помолвки. Пока мои служанки наводили порядок, подруга принялась расхаживать по комнате и трещать о последних новостях.
– У нас новенькая, Энн Бассетт, миленькая, и вроде даже не глупая. Ее мать буквально забросала королеву перепелками, чтобы та приняла ее в штат.
– О, уже королева, не Джейн? – удивилась я. – Быстро же ты адаптировалась.
Шелти состроила недовольную гримасу.
– Посмотрела бы я на тебя, если бы тебе пришлось ее так называть по сто раз в день.
– Отец говорил, что она близка с дочерью Брэндона.
– Да, с Мэри Брэндон теперь выгодно дружить, это все уже поняли.
Я устало вздохнула и взвыла, уставившись в потолок. Выгода. Интриги. Лица при дворе новые, но всё осталось по-старому. Воистину, нужно сойти с ума, чтобы стать счастливой в этом проклятом месте.
Я пропустила мимо ушей большую часть из того, что говорила Шелти, погрузившись в свои мысли. Когда топот нескольких пар ног приблизился к моей двери, я даже не сразу поняла, что это ко мне.
На пороге стоял Кромвель. За ним – двое мужчин в ливреях с красно-белыми розами. Розами Тюдоров.
– Ваша Светлость, – сказал он мне, притворно улыбаясь. – Ваше знакомство с новой королевой придется отложить…
Мне внезапно накрыло волной такого раздражения, которую я оказалась не в силах сдержать.
– К чему этот спектакль, мастер-секретарь? Я знакома с Джейн Сеймур уже Бог знает сколько лет.
– Безусловно, Ваша Светлость, – продолжил улыбаться он. – С Джейн Сеймур вы уже знакомы, а вот с королевой, которой она стала, еще нет.
– И что же мне помешает с ней «познакомиться»?
– Вынужден сообщить, что король приказал сопроводить вас в Тауэр до выяснения всех обстоятельств.
Звон ушах заглушил испуганный вскрик Шелти. Заглушил мысли в моей голове. Не было ничего, кроме скрипучего голоса Кромвеля и слова «Тауэр». Я смотрела на его одутловатое лицо, но видела лишь море крови на Тауэр-Грин и губы, которые шевелились на отрубленной голове.
Страх пронзил мой живот, как удар тупого лезвия. Хотелось согнуться пополам и вопить. Исчезнуть. Раствориться в воздухе. Я мгновенно покрылась потом и могла думать только о том, что меня казнят. Повесят. Убьют, раскроят топором затылок, четвертуют, выпотрошат и растащат на куски, как сырое мясо.
Нужно к брату. Мне срочно нужно к брату и отцу.
Господь свидетель, как тяжело мне было сделать глубокий вдох и всё-таки спросить у Кромвеля:
– В чем меня обвиняют?
– Его Величество подозревает, что вы помогли леди Дуглас тайно обручиться с вашим дядюшкой, лордом Томасом Говардом. Их обоих уже задержали.
Когда Маргарет выходила замуж, она думала, что король лишит ее денег. Просто лишит своей милости, а потом простит, ведь она его Мэгет. Любимая племянница. Мы не понимали, не могли знать, чем обернется этот май. Во что превратится король.
Кромвель сказал, что мне позволено взять с собой всего одну служанку.
– Мисс Дингли. Со мной пойдет мисс Дингли.
Джоан, сжимая губы, чтобы не разрыдаться в голос, начала складывать вещи, которые только что успела разобрать.
– Джентльмены, попрошу вас подождать за дверью, – говорю я, сама удивляясь тому, что этот металлический голос принадлежит мне. – Мне нужно собраться.
– Ваши сборы…
– За дверью, Кромвель.
Я едва могу поверить, что говорю в таком тоне со вторым человеком Англии. Улыбка моментально слетает с его лица. Оно на секунду искажается гневом, и он открывает рот, чтобы возразить мне, но быстро овладевает собой. Не хочет тратить силы на никчемную девчонку, дни которой и так сочтены? Возможно. Главное, что он вышел вон, забрав с собой мужчин в тюдоровских ливреях.
Как только дверь за ними закрылась, я бросаюсь к столу. Потом к дорожному сундуку.
– Книга. Мне нужна наша книга.
Джоан кивает и начинает перетряхивать все мешки и сундуки, кидая на пол рукава и юбки, пока наконец не выуживает со дна то, что мне нужно.
– Шелт, перо и чернила.
Шелти стоит посреди комнат, как вкопанная. Не думала, что ее прекрасные глаза могут так широко открываться. Ее рот приоткрыт, будто она сейчас завизжит от ужаса.
– Шелт, быстрее! – говорю я настолько громко, насколько это возможно, когда мою дверь стерегут люди короля.
Она выходит из транса и бросается к столу, пока я листаю книгу и пытаюсь вчитаться в путанные строчки. Перед глазами всё плывет. Нужно вырвать всё, что хоть словом, хоть единым штрихом доказывает связь Маргарет и Томаса.
Тогда проще бросить книгу в огонь. Но она мне еще нужна.
Только когда я хватаюсь за перо, то понимаю, как сильно у меня трясутся руки. Мой почерк выглядит так, будто я не стою, а скачу на лошади, когда это пишу.
«Маргарет и Томас женаты, мы с Гарри были на их свадьбе, помоги»
Я вывожу эти слова на последней странице, рядом с незаконченным гербом. Буквы размашисты и съезжают вниз, но я надеюсь, что Генри всё поймет. Мне докладывали, что он всё-таки свалился в постель со своим жутким кашлем, но я уверена, он поможет мне.
Будет злиться, но попробует спасти. Или сможет убедить короля привезти мне палача из Кале. Тупое лезвие в животе будто кто-то прокручивает и протискивает глубже. Я не хочу умирать.
– Шелти, отнеси это в Сент-Джеймс, – говорю я.
Я вижу слезу, которая катится по ее щеке.
– Мэри, как же…
– Я выйду к Кромвелю, а ты сделай вид, что идешь к Джейн. Дождись, когда мы уйдем, а потом беги в Сент-Джеймс.
Она кивает и закусывает губу так, что та белеет. Прячет книгу в карман своих юбок. Ее трясет, когда мы с Джоан открываем двери и говорим Кромвелю, что готовы ехать в Тауэр.
Уайтхолл наполнен светом. Лучи слепят мне глаза, пока меня ведут в тюрьму. Люди расступаются перед нами. Я чувствую, как шепот ударяет мне в спину, но нельзя смотреть ни в право, ни в лево. Только прямо перед собой, в затылок Кромвелю. Иначе то, что написано на лицах придворных, убьет меня раньше меча. Или топора.
– Стоять!
Голос герцога Норфолка подобен раскату грома в июльскую ночь. Его крик пролетает над головами и заставляет умолкнуть каждого.
– Кромвель! А ну стоять, жалкий выродок!
Фигура отца мчится к нам с другого конца галереи, когда мы уже почти завернули за угол, что пройти во двор. Отец рассекает толпу. Кажется, он научился летать. Иначе как можно преодолеть расстояние так быстро?
– Убрал руки от моей дочери, ты, сын собаки и навозного жука! Убрал руки, я сказал!
– Я не прикасался к Ее Светлости, – скрипит голос Кромвеля рядом с моим ухом. – У меня приказ Его…
– Домашний арест! Король передумал! Домашний арест, ты, проклятый черт, отродье шлюхи! Моя дочь останется под домашним арестом!
Отец хватает меня за запястье, отшвыривает за свою спину, и я едва не падаю на пол. Приходится расставить руки пошире, чтобы удержать равновесие.
– Мне нужно письменное…
– Подотрись своими бумажками, Кромвель! – кричит отец. – Иди к королю и спроси! Пока в Англии уважают старый порядок, Говарды не будут отчитываться перед сыном трактирщика!
Когда Кромвель и двое мужчин удаляются, отец поворачивается и с такой силой прижимает меня к себе, что я могу услышать хруст своих костей. И бешенный стук сердца под его жилетом.
– Никто тебя не тронет, – говорит отец, и гладит меня по голове. – Просто посидишь в своих покоях, пока всё не закончится. Всё хорошо, дорогая, всё хорошо.
Они приходят ко мне через несколько дней. Ожидание терзает меня так сильно, что, кажется, я готова рассказать им что угодно, лишь бы это закончилось. Смогу ли я убедительно врать?
– Вы знали, что леди Дуглас собиралась выйти замуж без дозволения Его Величества?
– Нет.
Я и правда не знала. Поняла всё только на их свадьбе.
– Вы знаете, как долго длятся отношения леди Дуглас и лорда Говарда?
– Нет.
Могу только предполагать, когда всё началось.
– Вы помогали леди Дуглас и лорду Говарду встречаться в тайне от короля?
– Нет.
Помогали Гарри и Шелти. Я была лишь связующим звеном.
И так далее. На большинство их вопросов я честно могу ответить: «Нет». Нет, я не слышала никаких намеков – ни с ее, ни с его стороны. Маргарет прямо попросила священника поженить их. Нет, я не в курсе, завершили ли они брак. Я не держала свечу у их постели.
И нет, я не слышала, как мой дядя говорил, что хочет стать королем.
От последнего вопроса мне становится так противно, что хочется плюнуть им в лица. Томас любит Маргарет не за ее положение. Неужели так сложно понять, что не всё в этом мире вращается вокруг трона? Что есть кое-что поважнее, чем титулы?
– Вы знаете, когда они поженились?
– Я… нет, я не знаю, нет.
Надеюсь, они не заметят, как трясутся мои руки. Как я вру. Я точно знаю, где и когда они поженились. Один из следователей щурится и внимательно смотрит на меня, но я выдерживаю взгляд.
– Решение по вашему вопросу должны вынести быстро, Ваша Светлость.
– А не подскажете, когда именно?
– Вероятно, через неделю. Король хочет успеть поставить точку в вашем деле до закрытия парламента.
Они уходят, и, словно издеваясь, просят меня не покидать Лондон.
Спать не получается. Я просто сижу и жду. Пытаюсь шить, но испытываю жгучую ненависть к ниткам и игле, прямо как в детстве. Смотрю на Джоан, и отмечаю, что она слегка располнела.
– Извини, что кричала на тебя, – говорю я ей.
– Вы всегда были справедливы ко мне, Ваша Светлость.
Ко мне никто не заходит, и я никого в этом не виню. Шелти наверняка боится, что кто-то узнает про связь между ней, книгой и Маргарет. Гарри еще не арестован, насколько мне известно из обрывков слухов, собранных служанкой. Он ведь не подружка Маргарет. И, если бы он сейчас пришел, я бы не пустила его на порог, чтобы не подвергать опасности.
Из глубин своих сундуков я достаю «Послушание христианина», единственную книгу о Слове Божьем, что у меня есть. Когда, как не сейчас, о нем читать, пусть даже и ересь? Но я нахожу, что во многом согласна с Тиндейлом. Уверена, что даже не все придворные знают латынь, что уж говорить о простых людях. Если бы у них была Библия на английском, они могли бы найти в ней утешение в любой момент.
Хотя бы даже и перед смертью.
Я жду восемнадцатое июля. Дня закрытия парламента. Но одновременно боюсь, что этот день наступит. Жду, потому что Генри должен быть там. Он придет, я знаю, что он ко мне придет. Но я боюсь, что уже буду в Тауэре, и отец мне больше не поможет.
Ночь была длинной. И сам этот день не лучше. Меня бросает из жара в холод и обратно, а стоять и сидеть на месте не получается. Платье кажется ужасно тесным. Я то и дело открываю окно, чтобы впустить воздух, но закрываю его снова, чтобы никто не подумал, что я хочу через него сбежать. Хотя так я, скорее, разобьюсь намертво, ведь крылья у меня пока не выросли.
Когда они приходят снова, я на грани помешательства. Мне хочется кричать, как дикий зверь. Уверена, что они пришли меня забрать. Потом придут за Гарри. Нас казнят двоих? Как Анну и Джорджа? От этого внезапного сравнения я почти срываюсь на истерику, но сдерживаю порыв, покрепче впившись пальцами в спинку кресла.
Пока они молчат, я не могу дышать.
– Ваша Светлость! Рады сообщить, что король не нашел доказательств, что вы причастны к преступлению вашего дяди. Вы можете быть свободны.
Воздух снова заполняет мои легкие. И снова, и снова, и снова. Я сгибаюсь пополам, и пытаюсь обойти кресло, чтобы сесть. Слышу стук своего сердце, но на этот раз оно бешено колотится от невероятного облегчения, которое разливается по всему телу.
Теперь осталось только дождаться Генри. Я закрываю глаза и представляю его на пороге. Он разведет руки в стороны, приглашая его обнять, а я уткнусь носом в его шею, и всё снова будет как раньше.
Я сижу у окна и жду. Хожу по комнате и жду. Восторг и облегчение сменяются тревогой. Я жду, даже когда все свечи уже догорели, и Джоан больше не может сдерживать зевоту. Я отправляю ее спать, а сама остаюсь в платье и продолжаю ждать.
Но Генри на моем пороге так и не появляется.
Глава 27
22 июля 1536 года
Мне сказали, что я могу быть свободна, но я всё еще пленница в собственных покоях. Меня не пускают к нему. Отец говорит, что это слишком опасно. И что за мной всё еще следят люди короля.
Сам отец вместе с Гарри переехал в Сент-Джеймс, и они согнали туда столько врачей, что хватило бы вылечить весь Лондон от чего угодно, но меня всё равно не пускают к нему.
Король перевозит двор в Ситтингборн, в графство Кент, чтобы оттуда отправиться в Дувр. Подальше от города. Подальше от заразы. Подальше от единственного сына.
Маргарет и Томас всё еще в заточении, и даже мой отец не в силах им помочь. Парламент принял акт, по которому любой, кто вступит в брак с особой королевской крови без разрешения монарха – виновен в государственной измене. Когда-то король простил за это сестру, но это было сто лет назад. Когда он еще был человеком, а не чудовищем.
Я снова готовлюсь к переезду на Стрэнд. Нашей семье разрешили остаться в Лондоне на случай, если… Нет. Я гоню от себя эти мысли. Мы остаемся, чтобы поддержать Генри в его выздоровлении.
Вечером в мою дверь стучит Шелти. На ней нет лица.
– Ему хуже, – говорит она шепотом.
К черту королевских следователей. К черту моего отца. К черту самого короля, и пусть он вечно пылает в аду. Я не зову служанку, не надеваю плащ, не заказываю повозку и даже не собираюсь искать лошадь. Слишком долго. Из Уайтхолла в Сент-Джеймс можно добраться пешком.
– Мэри, стой! – кричит Шелти, пытаясь меня догнать. – Это чахотка!
Да хоть потница.
Опустевший Уайтхолл залит закатным светом. Я бегу по галерее, но резко останавливаюсь, узнавая то самое окно, где я читала Чосера и пряталась от новой жизни. Где Маргарет впервые спросила меня про Томаса.
Надо бежать. Но мне вдруг кажется, что мой нос учуял запах теннисного двора. А с самого маленького корта слышны два яростных мужских голоса. Мои брат и муж разделись до рубашек и отдали себя игре.
Я должна успеть. Мои туфли темнеют от грязи лондонских улиц, а юбки тяжелеют от пыли и Бог знает, чего еще. Ткань моего платья вся мокрая, когда я добираюсь до Сент-Джеймса.
Здесь тихо. Даже птиц не слышно. И ветра не слышно. Как будто весь мир затаил дыхание в ожидании чуда. Или траура.
Привратники в сине-желтых ливреях не успевают меня поймать, когда я прохожу мимо сторожки. Не могут меня догнать, когда я забегаю в дворец. Только камергер Генри, когда видит меня, преграждает мне дорогу. Я пытаюсь обойти его, но он почти танцует, чтобы меня удержать.
– Пустите, я должна его увидеть.
– Его Светлости нужен покой.
– Ему нужно увидеть меня.
– Герцог с врачами.
– Прекрасно. Они ответят на мои вопросы.
Я протискиваюсь вперед, пока он думает, что мне еще сказать. Иду так быстро и уверенно, как могу. Смотрю прямо перед собой и вижу замешательство на лицах двух слуг в конце зала – они не знают, как себя вести, но мне только это и нужно.
Я герцогиня Ричмонд и Сомерсет. Они не могут меня остановить.
Последнее препятствие у самой его двери. Мужчина со светлой бородкой в тюдоровской ливрее смотрит на меня бесстрастно, когда я подхожу к нему вплотную.
– Я требую встречи с мужем.
Это не желание. Не просьба. Но мужчина не двигается, и даже ничего не говорит.
– Я требую встречи с мужем! – повторяю я громче.
– Я не должен никого пускать, кроме врачей.
– Это приказ.
– Герцог сам приказал никого, кроме врачей, не пускать. Прошу простить, Ваша Светлость, но его распоряжение превыше вашего.
Решимость, которая привела меня сюда, отступает. Ну конечно. Я могу быть самой знатной женщиной Англии, первой, после королевы, но воля мужчины сильнее. Мой приказ – ничто против приказа моего мужа.
А потом я слышу, как он кашляет.
Этот звук страшнее всего, что я слышала раньше. Протяжный, болезненный, повторяющийся снова и снова, мокрый кашель и оглушительный хрип на каждом новом вдохе. Я поднимаю глаза на человека короля. Нужно поймать его взгляд.
– Пожалуйста.
Я готова вцепиться в его ливрею. Расцарапать ему лицо. Или встать на колени. Он отводит глаза, но мне кажется, в них что-то промелькнуло. Из-за двери снова этот звук. Еще один приступ. Когда привратник переводит глаза на меня, я вижу в них горечь вперемешку с сочувствием.
– Пожалуйста, – повторяю я.
Он колеблется. Но потом все-таки делает шаг в сторону и смотрит прямо перед собой. Как будто меня здесь нет и перед ним пустое место, а значит он не нарушает никаких приказов.
Я тяну руку и тихо открываю дверь.
Здесь темно. На всех окнах плотно задернуты шторы, и тусклый свет исходит только от широкого камина в углу. Ко мне липнет влажный удушливый воздух. Такой густой, что, кажется, его можно потрогать рукой. Пахнет потом, но это не здоровый пот от игры в теннис. Это запах болезни. Страха. И к нему примешан запах крови.
У постели сидит врач и пытается вытравить заразу из тела моего мужа. Кровь стекает в металлический таз рядом с кроватью, пока Генри, серый и вялый, лежит под бархатным покрывалом, протянув одну руку в сторону.
Будто ждет распятия.
Мне становится жутко. Кажется, что нас комнате не трое, а четверо, и четвертый – это Смерть. Я стараюсь унять стыд, когда понимаю, что мне хочется убежать. Не сталкиваться с болезнью лицом к лицу. Но я должна остаться. Сделать шаг к его постели. А потом еще один. Пока он не поймет, что я здесь.
Врач первым слышит шелест моих юбок и оборачивается на звук. Генри крутит головой, чтобы посмотреть, кто пришел, и, когда, мы встречаемся взглядами, я вижу страх в его глазах. Настоящий.
– Нет.
Я едва разбираю слово, которое он произнес, но вижу, как шевелятся его губы. Высохшие. Изломанные. Покрытые глубокими трещинами. Он облизывает их, прежде чем сказать:
– Не надо.
– Ваша Светлость, – говорит врач, поднимаясь ко мне навстречу. – Герцог нуждается в покое.
– Что с моим мужем?
– Давайте выйдем, и я всё вам расскажу.
– Говорите здесь или уходите.
– Герцог хочет побыть один и…
– Вон.
– Ваша…
– Оставьте нас немедленно.
Врач сомневается. Поворачивается к Генри, но тот не смотрит на него. Я перевожу взгляд на таз с кровью у кровати. Доктор видит, как я смотрю, и прикрывает его тряпкой. Потом собирает свои инструменты и молча уходит, закрыв за собой дверь.
– Уйди, – шепчет Генри, глядя в пространство. – Не хочу, чтобы ты меня таким видела.
Он отворачивается. Его мокрые волосы зачесаны назад. Лицо похоже на череп, обтянутый кожей. Глаза, широко распахнутые и испуганные, ввалились в темные глазницы. Руки такие тонкие, что, кажется, их можно сломать, как ветку.
Прошел всего месяц. Один месяц, а он перестал быть похожим на себя. Но это всё еще он.
Мне страшно, но я проглатываю страх. Делаю еще шаг. Я беру его руку и не отпускаю, когда он вздрагивает и пытается ее одернуть. Наклоняюсь и целую его в лоб, и тогда он, наконец, поднимает ко мне глаза.
– Я останусь. В наших клятвах про болезнь тоже было, помнишь?
Он открывает рот, чтобы возразить, но я забираюсь на кровать и ложусь рядом с ним. Осторожно кладу голову ему на плечо и пытаюсь почувствовать прежний запах, который давал мне покой.
Мы лежим и смотрим в темноту балдахина, расшитого звездами. Я слушаю каждый хрип. Каждый свит воздуха в его легких. И каждый раз замираю перед тем, как он выдыхает. Молюсь, чтобы это был не последний раз.
Я пытаюсь сохранить в памяти все секунды нашего молчания, но в итоге не могу себя сдерживать. Отправляю свой разум назад. В то время, когда всё было иначе. Когда наши возможности были безграничны.
Анна была жива. Маргарет и Томас не женаты. Гарри и Шелти влюблены. Генри… Генри был сильным, прямым и здоровым. А я всё пыталась понять, люблю ли я его по-настоящему.
– Смотри, – я указываю пальцем на бархатные звезды над нами. – Ты видишь? Три звезды под наклоном образуют рога Ориона.
Генри хрипло смеется.
– У Ориона нет рогов, они у Тельца. И сейчас лето, их не видно.
– Да видно, ты просто плохо смотришь.
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на его угловатый профиль.
– Вот же они. Прямо здесь.
Он смотрит наверх и облизывает губы, но мало что может сделать, чтобы их смягчить. Мое сердце сжимается, и я отвожу глаза. Еще несколько минут мы молчим.
– Вижу, – тихо говорит он. – А рядом с ними Млечный Путь.
– А еще мы скоро услышим птиц, Генри. Надо просто дождаться рассвета.
Я хочу, чтобы он боролся. Сражался с болезнью ради меня. Чтобы вышел победителем, и мы закрылись в Байнардсе и прожили там остаток наших дней, согревая друг друга. Воспитывали детей. Наблюдали за тем, как меняются королевы.
Я прижимаюсь к нему и обхватываю рукой. Может, всё зависит от меня? Если держать его покрепче, он останется? Любить его сильнее, и он будет здоров? Нужна просто такая любовь, что ярче солнца и глубже океана.
– Мэри, мне так жаль. Я хотел показать тебе больше. Дать тебе больше.
Его взгляд устремлен наверх. Он будто хочет увидеть то, чего у нас не было.
– Прости, что не смог тебя защитить. От него. От того, что он устроил из-за Маргарет.
Генри вдруг улыбается и поворачивает голову.
– А ты что, сбежала ко мне?
– Да, – улыбаюсь я. – Переоделась мальчиком.
Он смеется.
– Но ты же в платье.
– У двери переоделась снова, а то ты бы меня не узнал. Я очень хорошо маскируюсь.
Он улыбается и сжимает мою руку, а я так хочу его поцеловать. Исцелить поцелуем, чтобы всё это закончилось. Забрать его во Францию, Шотландию или куда угодно, где нас никто не найдет.
– Отец помог мне, – говорю я.
– Он говорил со мной, – кивает Генри. – Я сказал, что можно сделать, чтобы тебя отпустили. Все думают, вы метите на трон.
Он снова переводит взгляд наверх.
– Я посоветовал сказать, что дети от Джейн будут первыми. Что бастард…
Он опять облизывает губы и пытается сделать вдох.
– Бастард не может стать королем. Это то, что он хочет услышать. Что будут законные сыновья.
Моего мужа никогда не узаконят. Он не будет принцем. Не станет королем. И я понимаю, глядя на его профиль, что мне никогда не хотелось, чтобы он им стал. Мне нужен был просто Генри. Фицрой. Фиц.
Я чувствую, как подступают слезы. Они царапают мне глаза и сжимают горло, давят на ребра изнутри.
– А когда ты поняла, что любишь меня? – спрашивает Генри.
Я снова возвращаюсь назад во времени. К тому вечеру, когда мы впервые смотрели на звезды. И к тому, когда я увидела Пуркуа под дворцовыми окнами. Когда мы станцевали наш первый неуклюжий танец. И когда он отверг мой ужасно неловкий поцелуй.
– Это было в Рождество. Я уронила кольцо, когда тебя увидела.
– Помню, как ты побежала, – смеется он. – Я тогда сделал что-то не так?
– Нет, ты просто стоял.
Я прячу лицо в его плечо, стараясь не плакать. Он все еще смотрит наверх.
– А я понял в часовне. Когда ты вошла. Это была любовь с первого взгляда.
Я улыбаюсь и осторожно стукаю пальцами по его худому животу.
– Не обманывай, ты же видел меня раньше.
Он поворачивается и с трудом пытается приподняться на одном локте.
– Ты была совсем девчонкой, когда мы виделись. Тощая младшая сестра моего лучшего друга. А в тот день ты была… такая красивая.
Он проводит пальцами по моим скулам.
– Я не мог оторвать от тебя глаз. И сейчас не могу.
Он легонько меня целует, и его губы жесткие, как бумага, но мне хочется их удержать. Но ему слишком тяжело. Он перекатывается на спину и закрывает глаза, морщась от боли. А я всё еще чувствую себя маленькой девочкой, которая не знает, что ей делать.
Я больше не могу сдерживать слезы. Они заливают его рубашку, растекаясь соленым озером. Он протягивает свободную руку через себя и ощупывает мое лицо, как слепой. Его ладонь шершавая и сухая, будто ее уже лишили жизни.
– Так, – хрипит он, стискивая зубы. – Надеюсь, это плач не по мне. Ты не избавишься от меня так просто.
Он пытается сделать еще один болезненный вдох.
– Я стану призраком и буду преследовать тебя всю жизнь.
Несмотря на ком в горле, я сдавленно смеюсь.
– Ты сумеешь?
– Конечно. Моя прабабка была колдуньей, ты что, не знала?
Его сухой смех превращается в кашель. Свисты и хрип переполняют грудь. Я сажусь и вижу, как боль искажает черты его лица.
– Генри, ты не…
– Мэри, я уже, – он смотрит мне прямо в глаза. – Я уже умираю.
Резкая боль заставляет меня согнуться и опустить голову ему на грудь. Одна рука Генри опускается мне на затылок, а другая гладит по щеке. Я поднимаю лицо, чтобы снова взглянуть на него. Хочу снова и снова смотреть на него, чтобы запомнить каждую делать.
– Ты прекрасна, – шепчет он. – Лучше любых принцесс.
Меня вдруг пронзает ужасная догадка.
– Генри, а ты же не думаешь…
Я не могу произнести это вслух, и даже додумать эту мысль до конца.
– Чего не думаю?
– Что это всё я?
Теперь слова льются из меня потоком.
– Нам же запретили спать вместе, а я набросилась на тебя, и теперь ты заболел, хотя король знал, что так и будет, и надо было просто подождать и тогда бы всё было…
Он начинает кашлять и дергаться так сильно, что под ним трясется кровать. Нужно бежать за врачом, быстрее. Я вскакиваю с кровати, готовая нестись к двери, но он хватает меня за запястье, и, когда я поворачиваюсь, то вижу, что он смеется. Мотает головой, пытаясь подавить кашель. А в его глазах слезы.
– Успокойся, – хрипит он, улыбаясь. – Ты не набросилась на меня, скорее уж я на тебя. И от секса не умирают.
Он смотрит на наши сцепленные руки, а потом переводит взгляд на свою впалую грудь.
– Ладно, сейчас он бы меня убил. Но дело не в тебе.
Генри делает глубокий рваный вдох и отпускает мою руку, откидываясь на мокрую подушку.
– Вот это, – он указывает на себя. – Это просто невезение. Трагичное стечение обстоятельств.
Я снова сажусь рядом с ним и беру его ладонь в свои руки. Провожу указательным пальцем по линиям на ней. Хочу там увидеть, что он проживет еще лет сорок, еще хотя бы год. Но суставы опухли и все линии спутались и стали короче. Я не могу понять, где та самая. Линия жизни.
Генри накрывает мою руку своей.
– Мэри, ты мне веришь? Что это не ты?
Я киваю, хотя не знаю, верю ли до конца. Кажется, что все, кто нарушал правила, за это поплатились. Анна говорила не то, что хотел услышать король, и теперь навсегда замолчала. Маргарет и Томас сидят в тюрьме за любовь, которой не должно было быть. Шелти нарушила все мыслимые правила в поисках любви и выходит за нелюбимого.
А я сижу здесь. Держу руку своего умирающего мужа.
– Не рассказывай ему, – говорит Генри, стараясь подняться повыше. – Никому не рассказывай, поняла?
– Почему?
Как будто я не знаю ответ.
– Он обвинит тебя. Скажет, что ты меня убила, как Екатерина Артура. Пока что он винит Анну Болейн. Думает, что это яд замедленного действия.
Он снова смеется сквозь кашель.
– Ты же знаешь его, всегда кто-то виноват. Рим, французы, Папа. Болейны. Он не может смириться, что его мечты не всегда сбываются.
Генри сжимает мою руку со всей силой, что у него осталась.
– Мэри. Не становись его следующей вещью.
– Постараюсь.
– Обещаешь?
Я смотрю на него и киваю.
– Как только я умру, сгребай тут всё, что увидишь, и уезжай подальше. Он попробует аннулировать брак, тебе нужны будут деньги.
Я морщусь, когда это слышу.
– Мне не нужны…
– Вон там самое ценное, ключ найдешь у зеркала – он указывает на резную шкатулку на камине. – А то уродство продай первым, никогда мне не нравилось.
Он указывает на длинное серебряное блюдо на столике у стены. Я вопросительно смотрю на него.
– Моя мать хорошо танцует, но со вкусом у нее проблемы, – улыбается он.
Он отпускает меня, и его рука безвольно падает на покрывало. Он выглядит измученным, и, кажется, тратит последние силы на то, чтобы повернуть голову к окну. Как будто за драпировкой видно небо.
– Он не придет, – говорит Генри.
– Король?
– Отец. Ему слишком страшно.
Мое сердце сжимается, и я не могу ему сказать, что его отец уже уехал. Бросил его здесь умирать. Я снова ложусь рядом с ним, и мы смотрим, как на балдахине кружатся созвездия.
– Обиднее всего оставлять тебя сейчас, – говорит он. – Когда всё почти получилось.
Я хочу прижать его к себе. Защитить его. И чтобы он защитил меня.
– Мэри. Не знаю, смогу ли я стать призраком, но я всегда буду тут.
Он делает усилие, чтобы повернуть свое тело ко мне и кладет руку мне на грудь. Туда, где сердце.
– Заберу на себя твою печаль. Когда ее почувствуешь, знай, что это я. Скучаю по тебе.
Я осторожно целую его в губы, а потом мы лежим и молчим, и я почти ощущаю покой, когда его дыхание становится ровным. Мне кажется, что он спит. Во мне загорается надежда. Вдруг это хороший знак? Может, он всё-таки поправится? Проснется и будет здоровым?
Но хрипы и свисты не перестают его терзать. Я слушаю их и боюсь шевельнуться, чтобы случайно не потревожить его сон.
Я и сама почти уснула, когда слышу, как он делает слишком хриплый и громкий вдох. Но за ним не следует выдох. Вместо этого Генри снова набирает в грудь воздуха. И еще. И еще. И еще.
Я открываю глаза и вижу, как он испуганно смотрит в темноту. Хочу закричать, что он должен бороться. Он не может уйти. Вот так взять и оставить меня одну, просто взять и сдаться. Но вместо этого я прижимаюсь к нему и шепчу:
– Дождись со мной рассвета, пожалуйста.
Но он не дожидается.
