Текст книги "Звезды для моей герцогини (СИ)"

Автор книги: Эль Вайра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 19

Гринвич, 30 апреля 1536 года

– Кто-нибудь видел Смитона? От меня что, даже лютнист отвернулся? После стольких сладостных минут, что мы с ним разделили?

Королева старается сделать вид, что шутит, но ее голос срывается. На глазах иногда проступают слезы, а пальцы то и дело тянутся к тонкой шее, чтобы перебрать жемчужины в ожерелье, украшенном золотой буквой «B». Болейн.

Завтра наступит май, и двор отметит это турниром. Мы с Шелти наблюдаем за подготовкой королевы к этому событию. Маргарет здесь нет, она больше не приходит к Анне. Не считает нужным.

Шелти шьет рубашку и делает яростные стежки, периодически исподлобья глядя на королеву. Ее ненависть к ней стала еще сильнее, когда Анна прилюдно устроила ей взбучку за то, что она писала стихи на полях молитвенника.

«Ты бесстыдная глупая девка, Шелтон! Как ты смеешь оскорблять Господа своими бесполезными стишками?!»

Когда в комнату заносят роскошную золотую чашу, украшенную двумя рубинами, Шелти наклоняет ко мне и шепчет:

– Смотри, пытается всё переиграть. Делает вид, что добрая. А на самом деле такая жалкая.

Королева осматривает чашу и одобрительно кивает. Кладет в нее мешочек с монетами и говорит слугам, чтобы те всё упаковали и отправили в Эссекс.

Это ее подарок сестре. Они так и не говорили после того, как Анна ее выставила, но сейчас, очевидно, королева смягчилась. Она не зовет сестру ко двору, но хочет позаботиться, чтобы та не жила впроголодь. Чтобы ей было, чем кормить сына. Леди Стаффорд родила мальчика, которого назвали Эдвардом.

Я поворачиваюсь к Шелти, чтобы сказать, что ее колкости неуместны, но она не смотрит на меня. Она прожигает взглядом Анну. И я понимаю, что мои слова ничего не изменят в ее отношении к королеве.

Мне грустно от того, что я уже давно не рассказываю Шелти о том, что происходит между мной и Генри. О наших разговорах. А теперь и о ссорах. Если то, что произошло на поле для стрельбы можно назвать ссорой.

Мне кажется, что говорить с Шелти об этом слишком рискованно. Она никогда не предаст меня намерено, но вдруг с ее губ сорвутся неосторожные слова, пока ее целует король? Она опять ходила к нему, и я не понимаю, где она потеряла свою гордость.

– Ты не видела Маргарет? – спрашиваю я.

– Утром она шла в часовню, хотела помолиться. Потом не знаю. А что?

– Да так, хотела у нее кое-что спросить.

С Маргарет я могу говорить открыто. Спросить совета.

– А что у них с Томасом? – спрашивает Шелти.

– Тише ты, – говорю я.

Мне кажется, что произносить имя дяди опасно даже шепотом.

– Да мало ли при дворе Томасов, – беспечно отвечает Шелти, но все-таки понижает голос. – На самом деле я удивлена, что они так долго сохраняют всё в тайне.

– Да, я тоже. Король ведь до сих пор не знает?

Шелти останавливает стежки и с прищуром смотрит на меня.

– Думаешь, что дружба для меня ничего не значит? – говорит она с вызовом, – Я – не она, – Шелти кивает в сторону королевы. – Я могу держать себя в руках.

– Я тебя ни в чем не обвиняю, – я стараюсь говорить примирительнее. – Просто хотела уточнить, вдруг тебе что-то известно. Какие-то слухи.

Шелти порывисто оглядывается, чтобы убедиться, что наши перешептывания никому не интересны. Потом наклоняется и почти вплотную прислоняет губы к моему уху.

– Я действительно кое-что знаю, но не про Мэгет.

Мимо нас, шелестя юбками, проходит Анна Парр, и Шелти резко отстраняется от меня. Но, кажется, опасности нет, и она снова припадает ко мне.

– Я знаю, где Смитон.

По моему телу, против моей воли, разливается холодное тревожное чувство. Как тогда, когда я смотрела на комок под дворцовыми окнами, но еще не поняла, что это Пуркуа.

– И где же он?

– В Тауэре.

Я лежу в постели, слушаю сопение своих девушек и не могу уснуть. Весь день я провела с королевой и старательно гнала от себя мысли о Генри. О его словах. Точнее, об одном слове. «Аннулирование». Но ночью эти мысли всё-таки меня настигли.

Разумом я понимаю, что он сказал это на эмоциях, но мое сердце больно сжимается каждый раз, когда я прокручиваю к голове этот момент. И почему-то вспоминаю то лето в Гилфорде, когда король говорил Анне, что она никто без него.

Я встаю, подхожу к столу, на который падает лунный свет, и беру книгу с золотым теснением. Открываю ее с конца и начинаю выводить наш с Генри герб. Нет, это его герб. У меня нет ничего своего. Я без него никто. И дело даже не в титуле.

Стук в дверь похож на царапанье мыши. Сначала я подумала, что мне показалось, но тихий звук повторился. Слуги спят. Я накидываю на ночную рубашку халат из зеленого дамаста и иду встречать позднего гостя сама.

На пороге стоит Гарри.

– Ты в курсе, что твой муж спятил? – тихо спрашивает он.

Я вопросительно смотрю на него.

– Он у меня. Говорит, что уедет во Францию, пока король будет на турнире.

Мои ребра сжимаются, и я опираюсь онемевшей рукой о дверной косяк, чтобы остаться в вертикальном положении.

– Господи, что он…

– Пойдем, – брат хватает меня за запястье. – Может, тебя он послушает.

Я больше не задаю вопросов. Быстро запрыгиваю в туфли, плотнее кутаюсь в халат и следую за братом.

В коридорах холодно. Во дворе еще холоднее и пахнет древесным дымом. Пока мы не зашли в другое крыло, я поднимаю голову и вижу хаотичную россыпь звезд на небе. Пытаюсь разглядеть в там мифических героев, но одна я на это не способна.

Когда мы подходим к комнатам Гарри, он достает из кармана ключ и у меня вырывается смешок.

– Ты его закрыл?

– Да, прости, он, наверное, в ярости, придется тебе с этим разбираться.

Брат держит ладонь на ручке и пристально смотрит на меня.

– Он там один.

Гарри качает головой и вдруг выглядит необычайно серьезным.

– Черт, вообще-то, я не должен тебя туда впускать.

Кажется, я с самого Кеннингхолла не видела, чтобы брат в чем-то сомневался. Меня поражает это открытие. Гарри тоже может бояться.

– Будет лучше, если он уедет? – спрашиваю я, хотя не знаю, в моих ли силах остановить Генри.

Гарри шумно выдыхает, открывает дверь, и я проскальзываю внутрь. В первой комнате темно. Я прохожу туда, где стоит широкая незаправленая кровать и тихо трещит камин.

– Суррей, я что, похож на…

Брат был прав, Генри зол. Но гнев сменяется удивлением, когда он видит меня в дверях. Он стоит спиной к огню, и его взгляд медленно скользит по мне сверху вниз. Я делаю шаг в его сторону, но он отшатывается и выставляет перед собой руку.

– Нет, не подходи, – говорит он и нервно усмехается. – Не смогу себя сдерживать, когда ты в таком виде.

Я улыбаюсь, запахиваю халат и подхожу к окну. Генри опускается в кресло, не сводя с меня глаз.

– Гарри сказал, что ты спятил, – говорю я.

Он снова усмехается и проводит рукой по лицу.

– Мэри, я так устал, – говорит он на выдохе. – Здесь ничего не получается.

– Генри, здесь вся твоя жизнь…

– Это тюрьма, а не жизнь.

Я перевожу взгляд в окно и смотрю на небо. Звезд больше не видно, они скрылись за темными ночными облаками. Я представляю жизнь, которая будет у Генри во Франции. Нужно будет бесконечно прятаться, убегать. Выживать.

– Я поеду с тобой, – говорю я, глядя в окно.

Он поднимается с кресла и всё-таки подходит ко мне. Поворачивает к себе и мягко держит за подбородок.

– Ты заслуживаешь большего, чем жизнь с беглым бастардом, – тихо говорит он и прислоняет свой лоб к моему. – Я не могу ничего дать тебе здесь, а во Франции тем более.

Он легонько целует кончик моего носа, а я беру его лицо в свои ладони и заставляю взглянуть мне в глаза.

– Ты уже дал мне всё. Ты для меня – всё.

Он обвивает меня руками, а мне так хочется забрать его боль на себя. Но я не могу изменить мир. Заставить короля быть хорошим отцом. Поэтому я просто целую мужа со всей нежностью, на которую способна. Мягко. Медленно.

– Будь со мной, – шепчет он, касаясь своими губами моих. – Будь со мной или дай уехать.

Я чувствую, как колотится его сердце. Мои руки в его волосах, а его на моей пояснице и ниже. А мое собственное сердце так громко стучит в ушах, что я едва слышу, что он говорит.

– Ты хотела по-другому, но правильно не получается.

– Нет, Генри, всё правильно, – шепчу я ему на ухо, и он вздрагивает. – Я люблю тебя.

Мои слова путаются в его поцелуе. И я понимаю, что больше не могу сомневаться. Его губы уже касаются моей шеи, а рука скользит под мою рубашку. Пальцы гладят бедро, поднимаются выше, и теперь вздрагиваю я. Хочется прижаться к нему еще сильнее, но я отстраняюсь, и смотрю в сторону двери.

Генри отпускает меня, отходит на шаг и тяжело дышит. В его глазах вопрос. Я киваю, и он скрывается в темноте, чтобы закрыть нас на ключ изнутри. Когда он появляется снова, его взгляд затуманен, как будто он немного пьян.

Он подходит, не говоря ни слова, и срывает с меня халат. Я тянусь, чтобы расстегнуть его дублет, но он мягко меня останавливает. Делает шаг назад. Я стою у окна в одной ночной рубашке, и он может увидеть мой силуэт сквозь нее. Мои волосы распущенны и уже слегка потрепаны.

Я немного смущаюсь. Ноги у меня кривоваты и ребра слишком сильно выпирают, и мне не хочется, чтобы он видел эти изъяны. Я заправляю за ухо прядь волос, будто это улучшит мой вид.

– Ты такая красивая.

А я смотрю на него, и будто впервые вижу по-настоящему. Бледно-голубые глаза с густыми ресницами. Широкая грудь и крепкие руки. Пряди рыжих волос свисает на изогнутые брови.

– Ты тоже, – тихо говорю я.

Его дублет падает на пол. Через секунду туда же летит рубашка. Я хочу сделать шаг к нему навстречу, но он быстрее. Его руки в моих волосах и у меня на спине. Я вдыхаю его запах, и мне хочется целовать его шею. Ключицы. Тело. Всего его.

Генри рывком поднимает меня, и я обхватываю ногами его поясницу. Он опускает меня на кровать, заваленную пуховыми подушками. Не думала, что одежду можно сбросить так быстро. Хочется притянуть его ближе, и больше никогда не отпускать. Ощущать тяжесть его тела. Стать одним целым. Одним человеком вместо двух.

Его прерывистое дыхание продолжает обжигать мне лицо, когда снизу меня пронзает резкая полоса боли. У него вырывается почти облегченный вздох, а я вскрикиваю и замираю. Погружаю ногти в его плечо.

Генри перестает двигаться.

– Больно? – шепчет он.

– Да.

Я обещала себе, что никогда не буду ему врать.

– Мне остановиться?

У меня в голове проносятся все мои страхи. Правила, двор, беременность. Король. Отец. Измена. Но всё, что я чувствую сейчас, это Генри. Его тело и взгляд. Его забота. Его любовь.

– Нет, – говорю я. – Не останавливайся.

*

Когда я просыпаюсь, солнце еще не взошло, но уже слышно, как поют птицы. Огонь и свечи за несколько часов догорели. В комнате стало прохладно. Одеяло сбилось у края кровати, одна из подушек валяется на полу.

Генри уже встал и оделся. Придвинул кресло к окну, закинул ноги на столик и скрестил руки на затылке. Ждет, когда наступит рассвет, и тихонько прочищает горло.

Мои ноги мерзнут, но я боюсь пошевелиться. Я едва осмеливаюсь дышать. Боюсь, что если я сделаю хотя бы одно движение, всё исчезнет. Генри исчезнет. Хочется, чтобы этот момент застыл, как пузырек воздуха в янтаре.

– Доброе утро, – говорит Генри.

Я вздрагиваю.

– Как ты понял, что я проснулась?

– Ты перестала храпеть.

– Э-эй!

Он опускает руки, поворачивается ко мне и по-ребячески смеется, пока я ищу, чем в него кинуть.

– Я не храпела!

– Это ты еще не храпела? Бедные твои слуги.

– Ну всё, Ваша Светлость.

Я вскакиваю с кровати, набрасываю на себя одеяло, чтобы не продрогнуть окончательно, и подбегаю к Генри, чтобы ущипнуть его за бок. Он хохочет и пытается увернуться.

– Ай! Прекрати!

Во мне нет обиды. Только радость и свет.

Он усаживает меня к себе на колени, отодвигает край одеяла и аккуратно целует мое плечо. Прячет лицо в мои волосы.

Я смотрю в окно и вижу, как на горизонте появляются первые неуверенные лучи. Совсем скоро дворец проснется, и начнется привычная суета. Кажется, я уже слышу первые шаги за дверью.

– Мне нужно идти, – тихо говорю я.

Генри сжимает меня крепче.

– Еще немного, – бормочет он мне в волосы. – Дождись со мной рассвета.

Мы сидим в тишине. Слушаем птиц и наблюдаем, как поднимается красное майское солнце. Я видела не так много рассветов в своей жизни, но этот всё равно кажется мне самым красивым. Сначала облака будто слегка окроплены кровью, но постепенно алый цвет превращается в розовый. Нежный и безмятежный.

Теперь мне точно пора. Я пришла в ночной рубашке и халате, и чем дольше тут сижу, тем труднее мне будет добраться до своих покоев.

– Генри!

Я резко поворачиваюсь, и мне одновременно смешно и неловко.

– А где ночевал Гарри?

Его глаза округляются, а рот вытягивает. Мы быстро встаем, и, пока я натягиваю на себя одежду, Генри берет ключ, чтобы открыть дверь. Его смех сливается с ворчанием Гарри. Судя по ноге, которая вытянулась из-за двери и пытается пнуть Генри, брат провел ночь, прислонившись к стене.

– Ты королевский засранец, Фицрой.

– Суррей, прости! – заливается Генри.

– Удобно тебе спалось, да? Удобно?

Когда Гарри заходит, я стараюсь придать себе виноватый и скромный вид, но все равно не могу сдержать смех.

– Матерь божья, – беззлобно ругается брат. – Попробуем провести тебя через ход для прислуги. Только надо быстрее.

Он хватает меня за руку и тянет к выходу. Генри улыбается и смотрит нам вслед.

– Увидимся на турнире, – говорит он и подмигивает мне.

Пока брат ведет меня вдоль дворцовой стены, мы не разговариваем. Он слишком озабочен тем, чтобы меня никто не заметил в таком виде.

Я чувствую росу на своих лодыжках и вдыхаю запах реки, на которую льются лучи солнечного света. Это утро настолько прекрасное, что во мне крепнет уверенность, что так теперь будет всегда.

Глава 20

Гринвич, май 1536 года

– Они опять поссорились прошлой ночью, – говорит мне Шелти, пока мы идем на турнир. – Когда же он уже избавится от нее?

– Ну избавится, а что потом? – спрашиваю я. – Будешь прислуживать Сеймур?

Голубые глаза Шелти от этих слов наполнились грозовыми тучами.

– Он не пойдет на это, – тихо говорит она. – Только не она.

– А кто тогда?

Шелти меня почти раздражает. Так и хочется спросить, правда ли она верит, что король женится на ней. Не может же она быть настолько наивной. Я люблю ее, но не могу себя обманывать. Таким, как она, не предлагают трон. Украшения, платья, деньги, но не трон.

– Не знаю кто, – отвечает Шелт, – но точно не Сеймур. Этой стране только королевы-девственницы не хватало для полного счастья.

Я радуюсь, что, хотя бы в этом мы всё еще единодушны. Пусть будет кто угодно, кроме Джейн Сеймур.

Погода сегодня чудесная, лучше всего подходящая для турнира. Солнце светит ярко, но не обжигает. В воздухе пахнет свежестью и молодой листвой, а не духотой и пылью. Ветер слегка треплет развешанные по трибунам цветастые гербы – олени, замки, львы, розы, вороны всех мастей. Здесь собрались самые знатные люди Англии.

В поединке участвуют все фавориты двора, включая брата королевы, Джорджа Болейна, и «славного мистера Норриса». Он гордо гарцует на коне, которого ему выделил король.

Шелти пожала мою руку и отправилась искать свою мать. Леди Шелтон несколько дней назад вызвали ко двору, впервые за долгое время. Я видела ее утром, строгую и сдержанную, выходящую из кабинета Кромвеля.

Я сажусь на трибуну рядом с местом, где вскоре должна появиться королева. Маргарет не пришла, но зато Генри уже здесь. Я не могу сдержать улыбку, когда вижу его. Мое тело всё еще немного болит, напоминая мне о том, что было ночью. Он чувствует мой взгляд, смотрит на меня и тоже улыбается.

Генри стоит позади широкого резного стула, где будет восседать его отец. Сам король больше не выходит на ристалище. Странно, что он вообще не запретил турниры после своего падения. Я бы не удивилась, если бы он постановил отдельным актом, что в его провале виноваты лошади, неправильно развешанные гербы или Анна, которая не так за него молилась. Виноват кто угодно, кроме него.

Норрис подъезжает ближе нашей трибуне. Как бы он не был мне неприятен, нужно признать, что он и правда хорош собой, даром что ровесник короля. Хотя, говорят, что когда-то и король был невероятно красив. И что Генри выглядит, как его молодая копия.

Анна выходит под всеобщие аплодисменты. Норрис подъезжает почти вплотную и кланяется ей, подталкивая лошадь так, чтобы она тоже изобразила поклон. Толпа ревет, а королева одобрительно улыбается. Но ее глаза встревожены, а во всей ее фигуре сквозит напряжение.

Королева тянется к верхней части корсажа и вытаскивает желтый шелковый платок. Он резво развевается на ветру, ловя солнечные лучи. Пока она повязывает платок на копье Норриса, ее руки трясутся. Анна за последние дни, кажется, постарела лет на десять, но она всё равно кажется мне прекраснее всех женщин на свете.

Когда на трибуну выходит мой свекор, солнце скрывается за небольшим облаком, и на нас падает тень. Меня обдает холодом. Король выглядит так, будто его терзают демоны. Будто он сам – демон.

Толпа наблюдает, как Джордж и Норрис разъезжаются по разные стороны. Все замерли в ожидании и жаждут узнать, правильно ли они сделали ставки, не ошиблись ли в выборе победителя. Ждут зрелища, драки, битвы. И чем жестче, тем лучше.

Лошади Болейна и Норриса стремительно несутся друг на друга, но мой кузен, кажется, скачет куда-то вбок. Он плохо подготовился? Норрис опускает копье слишком рано – при желании его можно дисквалифицировать. Взволнованный шепот толпы превращается в разочарованный гул. От турниров ждут не этого.

Но настроение снова меняется, когда Норрису всё-таки удается выбить Джорджа из седла. Толпа ликует и взрывается овациями. Те, кто минуту назад успел разочароваться, снова восхваляют славного мистера Норриса.

Он отвязывает от копья желтый платок и целует его. Этот кусок ткани принес ему удачу, и Норрис благодарит свою прекрасную даму. Это просто куртуазный обычай. Мы все тут играем в Камелот, в рыцарей Круглого стола, а королева – это Гвиневра, и все победы на турнирах были и будут в ее честь.

Когда король с оглушительным грохотом вскакивает с места, и я чувствую, как подо мной трясется скамья. Он припадает перилам, прожигает взглядом Норриса, а потом поворачивается к Анне и тихо, так, что слышно только тем, кто сидит ближе всех, шипит на свою жену.

– Шлюха.

Это слово, предназначенное ей, почему-то больно ударяет в меня. Как маленький острый камешек, брошенный прямо в висок. Хочется взять и с размаху кинуть его обратно в этого толстеющего и лысеющего мужчину, который спал Мадж, Шелти и Бог знает с кем еще, пока королева пыталась вынашивать его детей. Родить ему законных сыновей.

Анна не смотрит на него. Она делает вид, что обратилась в статую. Ее спина настолько прямая, что, кажется, нужны усилия десяти человек, чтобы ее согнуть.

Король уходит. Толпа перешептывается. На ристалище выезжает следующий участник, который должен сразиться с Норрисом.

– Начинайте, господа! – звонко кричит Анна и машет рукой.

Как будто она не слышала, что сказал король. Будто никакого короля не существует вовсе, и она сама себе королева. Самая счастливая из всех.

Когда соперник выбивает Норриса из седла, я поворачиваюсь и смотрю на Генри. Сейчас он не чувствует мой взгляд и не оборачивается. Вместо этого он внимательно наблюдает за своим сгорбленным недругом, который уходит, чтобы дать дорогу следующему участнику.

*

Вечером после турнира мы с Генри снова в покоях у Гарри, но на этот раз брат тоже здесь. И Уильям Брертон, один из людей Генри, который увязался за нами, хотя мы думали посидеть втроем. Но с Бретоном, в целом, весело. Он громкий, грубый, с низким голосом и густой бородой. Он управляет землями Генри в Чешире и Северном Уэльсе, и мой муж говорит, что ему можно доверять.

Мужчины сидят в глубоких креслах, обитых темным слегка потертым бархатам, а я расхаживаю вокруг и стараюсь унять возмущение. Генри сказал, что король всё-таки собирается жениться на Джейн.

– Кто бы мог подумать, сестрица? – усмехается Гарри. – Будешь шить рубашки для нее.

– Еще чего, – фыркаю я. – Я лучше замурую себя в Кеннингхолле, чем назову эту моль королевой.

Меня распирает от гнева при одной только мысли, что мне придется приседать перед этой подлой тихушницей.

– Какая ты грозная, – улыбается Генри, ловит мою руку и подносит к губам.

У Гарри вырывается смешок.

– Апельсины для Анны уже приготовила?

Я бросаю на него яростный взгляд. Брат улыбается, но его глаза серьезны. Меня задел его намек на то, что я похожа на мать.

– Мне это тоже не нравится, – говорит Генри и отпивает вина. – Сначала Болейны, теперь Сеймуры. Будь моя воля, полдвора бы разогнал к чертям.

– Даже знаю, с кого бы ты начал, – скалится Брертон.

– О да, – улыбается Генри, опуская голову на спинку кресла. – Но ничего. Этому еретику не долго осталось подтирать королевский зад.

Они смеются, и я понимаю, что они говорят про Норриса.

– Любит король безродных выскочек, конечно, – ворчит Гарри. – Все проблемы этой страны из-за них, одни только монастыри чего стоят. Всё ведь Кромвель устроил.

Брат звучит почти как наш отец.

– Да не говори, – отвечает ему Генри, покашливая в кулак. – На севере люди уже на грани, он хочет отправить меня туда летом, чтобы успокоить волнения.

Я поднимаю лицо к потолку, и меня вырывается стон возмущения и отчаяния. Господи, еще и это.

– Опять ты уедешь!

Генри берет меня за руку и притягивает к себе на колени.

– Постараюсь вернуться поскорее, – тихо говорит он. – К тебе.

Он смотрит на мои губы и улыбается, и мне кажется, что сейчас он их поцелует.

– Эй, Ваши Светлости! – возмущается Гарри и щелкает пальцами. – Я всё еще здесь, имейте совесть.

Генри смеется и отпускает меня дальше расхаживать по комнате.

– Ладно, на севере не так уж плохо, – говорит он. – Хоть к матери заеду.

– Передавай ей привет! – кричит Брертон. – Помню, надирался в Линкольншире, когда ты родился, там только и криков было: «Боже, храни Бесси Блаунт».

Они смеются, а я снова вспоминаю про свою мать.

– Гарри, а ты не думал съездить в Редборн? – спрашиваю я.

Брат чуть не подавился вином.

– С чего бы? Я могу заставить себя страдать другими способами, поприятнее.

– Матери, наверное, совсем худо после смерти Екатерины.

– И что? Она предпочла ее нам, чего она ждала?

Брертон шумно усмехается и хлопает ладонями по креслу.

– Так! – рычит он. – Бухтите как на Тайном Совете, сколько вам лет-то? Суррей, доставай карты, мне нужны деньги!

Гарри переводит взгляд на меня, а я чувствую, как мои губы расползаются в улыбке.

– Ты уверен? – спрашивает брат у Брертона и тоже улыбается.

– Конечно! Давайте в прайм, нас как раз четверо.

Мы сели за большой стол. Слуга принес три кувшина, наполнил кубки вином, и мы начали играть. На несколько часов покои моего брата наполнились смехом, звоном монет и криками «Вада!».

Иногда Брертону, Гарри и Генри казалось, что им приходили хорошие карты, но чаще всего им просто казалось. Почти всегда, когда мы вскрывались, мои карты оказывались лучше.

– Суррей, дьявол, что за подстава? – Брертон хлопает рукой по столу. – Где она училась ее блефовать?

– Я тебя предупреждал.

– Фицрой, она меня обобрала до нитки! – хохочет Брертон. – Тебе денег мало?

Генри смеется. И я смеюсь. Мои щеки горят, голову немного кружит от вина, и думать о плохом не хочется. Хочется забыть про Джейн и короля, про очередной отъезд Генри, и просто наслаждаться этим вечером.

Мне нравится играть в карты. И выигрывать. Играть меня учила Шелти, еще когда мы обе были фрейлинами, и я оказалась способной ученицей. Королева раньше тоже любила карты, и нам нужно было всегда быть готовыми ее развлечь.

Сквозь смех и возмущенные крики Брертона мы едва различаем настойчивый стук в дверь. Гарри кричит слуге, чтобы тот посмотрел, кто там.

– Леди Шелтон, милорд, – говорит паж. – Пригласить?

Лицо брата вмиг сделалось серьезным, почти испуганным. А я удивлена, что Шелти всё еще приходит к нему. Мне казалось, их связь давно закончилась.

Гарри кивает, и слуга идет к двери. Когда Шелти залетает в комнату, она выглядит взмыленной, как будто пыталась догнать лошадь. Она делает короткий реверанс сразу всем и держится за бок.

– Вы уже слышали? – спрашивает она у нас, но смотрит только на меня.

– О чем? – уточняет Гарри.

Когда он смотрит на нее, в его глазах мелькает боль.

– Король арестовал Норриса сразу после турнира, – быстро говорит она. – Смитона пытали в Тауэре, и он всех сдал.

Тишину, которая воцарилась в комнате, нарушает только тяжелое дыхание Шелти. Она глядит на меня в упор, и я тоже не отрываю глаз от ее испуганного лица. Но вижу не ее. Перед моими глазами стоит Кромвель. Притворно добрый, излишне любезный.

А в висках у меня пульсируют мои собственные слова. «Норрис всегда рядом с королевой. Ему хватает наглости даже ей делать непристойные намеки. Ей, ее фрейлинам, всем вокруг».

Господи, что я наделала?

– Я же говорил.

Голос Генри врезается в тишину, и я вздрагиваю. Перевожу взгляд на мужа и вижу, как он улыбается. Но это не та ребяческая улыбка, которая делает его еще красивее. От этой улыбки мне вдруг становится не по себе.

*

Марка Смитона пытали в Тауэре, и он всех сдал. После его показаний арестовали Норриса. Потом Фрэнсиса Уэстона. Джорджа Болейна.

На третий день после турнира арестовали Брертона. Какая-то старуха из прислуги призналась, что прятала его за пологом кровати королевы. От гнева короля не застрахованы даже те, кто служит его сыну.

А два дня назад в Тауэр доставили и саму королеву. Анна наблюдала за теннисным матчем, когда ее вызвали в зал Совета и предъявили обвинения. Сказали, что она изменила королю с тремя мужчинами. Или с четырьмя? С пятью? Да она с половиной двора спала, даже с родным братом делила постель!

Говорят, что Анна – ведьма. Околдовала короля, отравила Екатерину, медленно травит леди Марию и моего мужа.

Говорят, что малышка Элизабет – дочь Норриса, а не короля. Или Смитона? Или Уэстона? Не важно. Главное, что она бастард, точно бастард.

Слухов больше, чем правды. Но слухам верят охотнее. Вся ненависть к Анне, копившаяся при дворе годами, выплескивается наружу и сносит меня сокрушительной волной. Сносит тех, кто любит королеву. Мужчины и женщины всех возрастов и титулов изрыгают яд и соревнуются в том, кто красочнее опишет ее злодеяния.

Среди ее обвинителей был мой отец. Он лично сообщил Анне, своей родной племяннице, что ее «любовники» во всем признались. И что ее немедленно проводят в Тауэр, чтобы выяснить, виновна ли она в измене. Подлежит ли она смертной казни.

Ей позволили пройти через главные ворота Тауэра, а не Ворота Предателей, но какая разница, если ее привезли туда в тюрьму, а не на коронацию. Говорят, что, пройдя в тауэрский двор, Анна рухнула на землю, рыдая и спрашивая, где ее отец и «милый брат».

Я закрылась в своих покоях. Измена. Инцест. Колдовство. Не могу поверить, что всё это происходит наяву.

Сначала я пыталась шить. Один белый стежок за другим. Если я вышью рукав, всё наладится. Смогу закончить подол, и порядок будет восстановлен. Скреплю ворот белой нитью, и мир станет прежним. Все поймут свою ошибку, король поймет. Вернет Анну. Она королева, ее не могут казнить.

Но у меня не получается шить, потому что руки слишком сильно трясутся. Всё тело трясется, как в припадке, и меня бросает то в холод, то в жар.

Меня терзает стыд. И вина. Она ощущается, как прикосновение горячего металла к обнаженной коже. Я пытаюсь себя убедить, что одних моих слов было недостаточно, их бы всех арестовали и без меня, ведь было еще много, много показаний. Обвинения все равно бы сложились из всех неосторожно сказанных слов. Они похожи на искаженный витраж, состоящий сплошь из темных, потертых стекол.

Но мои слова там тоже были. Есть. В этом искаженном витраже. Я тоже подлила масла в этот убийственный огонь, и чувствую себя предательницей.

Я пыталась забыться в книгах, перечитать Чосера, но буквы прыгали перед глазами и упорно не хотели складываться в историю Троила и Крессиды. Стук сердца заглушал внутренний голос, не давая услышать стихов.

Маргарет заходит меня навестить. Она бледнее, чем обычно. Кажется похудевшей. Ее руки то и дело тянутся к золотому кресту на груди.

– Томас должен уехать, – сипло шепчет она. – Здесь стало слишком опасно.

Я понимающе киваю. Только Небеса знают, когда она снова сможет увидеть мужа и не вызвать подозрений. Подруга хватает меня за руку.

– Мэри, нам нужна еще хотя бы одна ночь.

Я хочу отшатнуться от нее. Или встряхнуть хорошенько, чтобы она осознала, какой опасности подвергает себя и моего дядю. Но вместо этого я беру ее руки в свои и обещаю, что помогу.

Не хочу впутывать в это Гарри. Я и так уже в долгу перед ним, и мне не хочется, чтобы брат снова брал весь риск на себя. Так что мы с Маргарет идем к Шелти и молимся, чтобы она хотя бы сейчас прекратила спать с нашим чертовым королем.

Шелти знает все тайные, заброшенные и укромные комнаты дворца – их показал ей Гарри, когда они были вместе. Она соглашается помочь, но я вижу, что пока она улыбается, ее руки трясутся.

Мы идем вчетвером по темному полуподвальному коридору, когда дворец погрузился в сон. Шелти шагает впереди и держит свечу, чтобы осветить нам путь.

– Вот здесь, – тихо говорит она и кладет руку потертую дверь. – Вино, сыр, хлеб, свежее белье, всё к вашим услугам, господа, старушка Шелти обо всём позаботилась.

Дверь со скрипом отворяется, и Маргарет с Томасом проскальзывают внутрь. Мы с Шелти остаемся вдвоем и мучительно молчим. Огонек свечи покачивается от ее дыхания и кажется, будто стены качаются вместе с ним.

– Это измена, – тихо говорю я.

– Нет, это любовь. Настоящая.