Текст книги "Звезды для моей герцогини (СИ)"

Автор книги: Эль Вайра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Звезды для моей герцогини
Эль Вайра

Глава 1

Хэмптон-корт, 26 ноября 1533 года

Моя мать вышла замуж, когда ей было пятнадцать. Она говорила, что в тот день рыдала так, словно шла на собственные похороны, а не под венец. Брак стал для нее тюрьмой, и когда стальные решетки темницы захлопнулись за ее спиной, она вцепилась в них и начала греметь изо всех сил.

Но не для того, чтобы выбраться, нет. Она хотела свести с ума своего тюремщика.

Я надеюсь, что не повторю ее судьбу. Надеюсь, что меня ведут не в темницу, а в роскошный просторный зал, полный покоя и радости. И любви.

Сегодня день моей свадьбы. Мне четырнадцать лет, и это всего на год меньше, чем было матушке. Хотелось бы, чтобы на этом совпадения закончились.

Несколько различий точно есть. Мой жених одного со мной возраста, а не вдвое старше. И для него это тоже первый брак. А еще он сын короля. Отец ведет меня через дворцовые залы прямиком к часовне, чтобы наша семья, наконец, породнилась с королевской семьей. Он в восторге от этого союза и даже не пытается скрыть свою горделивую улыбку.

Для отца моя свадьба – это триумф. Для матери – позор. Для меня – страх и неизвестность.

Меня зовут Мэри Говард, и я ношу это имя последние секунды своей жизни. Еще чуть-чуть, и я стану Мэри Фицрой. Осталось только повернуть за последний угол, подойти к алтарю и произнести клятвы.

И желательно сделать всё это, не запнувшись о собственное платье, которое изрядно мне мешает. Такого конфуза матушка точно никогда мне не простит. А вот брат будет хохотать до боли в животе, это я точно знаю.

Двери часовни открыты, и мы заходим в них. Я крепко сжимаю огромную отцовскую руку, шершавую и надежную. Отец еще ни разу меня не подводил. Он приложил максимум усилий, чтобы устроить мне такой выгодный брак, так что и я не должна подвести его.

Я должна стать лучшей из всех королевских невесток, которых знала Англия.

Но, Господь мне свидетель, так страшно мне еще не было. И когда я вижу на том конце часовни своего жениха, страх усиливается в разы. Стягивается узлом у меня в животе.

Генри Фицрой ждет меня. Ждет, чтобы назвать своей женой.

Моя семья знает его много лет. Конечно, вся страна знает его много лет, ведь люди так долго ждали мальчика, что были рады этому бастарду, словно принцу, но все-таки мы, Говарды, знакомы с ним чуть лучше остальных.

Отец лично организовывал его почти-королевский двор, искал ему наставников, выписывал лучших учителей. Моего брата Гарри отправили к нему в Виндзор, чтобы они вместе учились, жили, играли и в итоге стали лучшими друзьями. В этом и был замысел отца – сделать королевского сына другом нашей семьи. И этот замысел удался.

Даже более чем.

Теперь Генри Фицрой уже не мальчик. Это юноша на голову выше меня, с узким лицом и густыми рыжими волосами, которые отливают медью, когда солнечные лучи падают на них сквозь витражи. Его бледно-голубые глаза смотрят прямо на меня. Я уже подошла достаточно близко, чтобы взглянуть в них.

Достаточно близко, чтобы смутиться. Он такой красивый.

Пожалуй, нос у Генри великоват, но его это не портит. В конце концов, не мне, урожденной Говард, рассуждать о носах. У нас самих они не меньше.

Генри приветливо улыбается мне, и я нервно улыбаюсь ему в ответ. Он протягивает руку, и отец бережно вкладывает в нее мою ладонь. Передает меня будущему мужу и отходит.

Как бы мне не свалиться на пол от волнения.

Рука Генри очень мягкая и немного влажная. Мне только сейчас пришло в голову, что он, наверное, тоже переживает не меньше моего. Боится. Думает о том, что ждет нас впереди. Стану ли я его величайшей гордостью или величайшей обузой?

Священник начинает обряд. Его слова звучат громко, чтобы слышали все присутствующие, но я не могу сосредоточиться на смысле сказанного. Я поднимаю глаза и вижу сводчатый потолок и великолепный витраж, с которого на меня смотрят король и его первая королева – Екатерина. Ее опыт, как и опыт моей матери, мне совсем не хочется повторять. И не придется. Я не собираюсь врать своему мужу ни при каких обстоятельствах.

Полюбим ли мы с Генри друг друга? Мы должны. Я должна полюбить его. Стать его частью, раствориться в нем. Ядолжнас этим справиться.

Когда священник спрашивает нас, пришли ли мы сюда по доброй воле, мне приходится сделать над собой усилие, чтобы ответить ему.

– Да, – повторяю я за Генри, и мой собственный голос кажется мне мышиным писком.

Примем ли мы детей, посланных нам Богом?

Конечно, примем.

Готовы ли мы ценить и уважать друг друга?

А разве я имею право не уважать королевского сына?

Наступает время клятв, и мне еще сильнее хочется провалиться сквозь землю. Узел страха в животе становится туже. Хорошо, что Генри первый.

– Я беру тебя, Мэри, в законные жены…

Просто повторю всё за ним.

– … быть тебе верным и любящим мужем…

Только заменю мужа на жену.

– … обещаю любить и почитать тебя…

В его голосе еще остались детские нотки, но это уже почти голос мужчины, глубокий и бархатный. Он едва не запинается на последних словах. «До конца своих дней».

До конца дней. Нам четырнадцать, и мы клянемся быть друг с другом до конца своих дней. Интересно, Генри находит это таким же пугающе ответственным обещанием, как и я?

Моя очередь. Я набираю в грудь побольше воздуха, как будто собираюсь окунуться в ледяную воду.

– Я беру тебя, Генри, в законные мужья.

Обещаю быть тебе верной и любящей женой.

Обещаю быть с тобой и в горе, и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и в здравии.

Обещаю любить и почитать тебя как своего супруга… до конца своих дней.

Пока смерть не разлучит нас.

*

Священник повязал наши руки белой лентой в знак того, что отныне мы – одно целое. Мэри Говард большей нет, её место заняла Мэри Фицрой, герцогиня Ричмонд и Сомерсет. Жена королевского сына.

Мы с мужем поворачиваемся лицом к нашим семьям. Время принимать поздравления.

Отца я, без преувеличения, еще ни разу в жизни не видела таким счастливым. Пока что моё замужество – его самый амбициозный и успешный проект по продвижению Говардов. Да еще и выгодный – меня согласились принять в королевскую семью даже без приданого. Полагаю, отец будет сиять еще ярче, когда я рожу ему первого внука.

На мать я стараюсь не смотреть, хотя ощущаю на себе ее холодный и вместе с тем обжигающий взгляд. «Ублюдок» – самое лестное, что она говорила про моего мужа. Надеюсь, сегодня у нее хватит благоразумия промолчать.

К нам подходит мой новый родственник – самый важный из всех, что у меня теперь есть. Король. Одетый в малиновый бархат, слегка располневший, громогласный и улыбчивый король принимает меня в свои величественные объятия.

– Дочь моя! Прекрасная Мэри!

Он смачно целует меня, потом хлопает по плечу Генри, и говорит, что тому повезло с женой.

– Прекрасная, прекрасная пара!

Король, кажется, занимает собой всё пространство, и мне становится тяжело дышать. Он как солнце – в его лучах можно греться, а можно и сгореть. Под солнцем не следует находиться слишком долго.

Я чувствую облегчение, когда король отходит в сторону, чтобы поговорить с моим отцом. Вместо него подходит его жена, моя кузина Анна Болейн. Она обнимает меня, и я чувствую тонкий запах роз, исходящий от ее гладкой кожи.

– Поздравляю, дорогая, – говорит Анна. – Надеюсь, ты будешь счастлива.

– Благодарю, Ваше Величество.

Вот на чей брак я буду равняться. Я хочу, чтобы мы с Генри полюбили друг друга так же, как Анна и король любят друг друга. Это любовь, для которой не существует преград. Проверенная временем и тяжкими испытаниями, она сверкает, как тысячи бриллиантов и дарит свет всем вокруг.

Анна хочет сказать мне что-то еще, но ее прерывает крик моего брата.

– Фицрой! Наконец-то ты станешь мужчиной!

– Беру пример с тебя! – отвечает мой муж.

Гарри хватает Генри за шею, и они вместе едва не падают, смеясь и подтрунивая друг друга.

– Мы теперь родственники, Фиц, кто бы мог подумать!

– Ты бы мог подумать, Суррей, ты и так всё знал.

– Я до сегодняшнего утра не мог поверить! Фицрой с моей сестрой! Берегись теперь, если обидишь ее.

Мой брат называет Генри исключительно Фицроем, иногда просто Фицем. Вообще-то его тоже зовут Генри, в честь короля, но в этом мире так много мужчин по имени Генри, что им приходится давать друг другу прозвища. У брата два варианта – для семьи он Гарри, а для друзей Суррей, потому что он граф Суррей.

А как мне обращаться к мужу? Генри? Ваша Светлость? Фиц? Еще столько важных мелочей предстоит обдумать.

Толпа вокруг нас становится плотнее, и мне всё труднее выносить близость всех этих тел. Я проскальзываю между ними и выбираюсь из центра, глотая воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

Белая лента, которую повязал священник, едва не падает на пол, когда я выбираюсь из толпы. Я еле успеваю её подхватить и покрепче привязываю символ нашего единства к своей руке.

Облегчение, которое я испытываю, оказавшись на свободе, длится считанные секунды, пока я не упираюсь взглядом в свою мать.

Она сегодня очень красива в своем роскошном синем платье. Оно подходит к ее золотистым волосам и серым глазам. Но в этих глазах нет и следа от всеобщей радости – я вижу в них только грозовые тучи, готовые обрушить на мою голову все молнии мира.

– Выпрямись.

Внутри меня всё обрывается. Я отвожу плечи назад.

Мать хватает меня за плечо и яростно шепчет на ухо:

– Веди себя достойно. Брак с ублюдком – не повод позориться до конца.

Я надеюсь, что этого никто, кроме меня, не слышал, иначе из часовни мы отправимся прямиком на эшафот.

– Хорошо, мама, – тихо отвечаю я ей.

Меня неожиданно спасает король.

– Давайте же отпразднуем создание новой семьи! – кричит он, и его поддерживают одобрительным гулом.

Король берет Анну под руку, и они направляются к выходу. Мать уже готова встать за ними, ожидая только моего отца, но он словно прирос к месту, на котором стоит. Мать раздраженно смотрит на него, приподнимая одну бровь, а он отвечает ей удивленным и яростным взглядом.

Я сперва не понимаю, что не так. Он слышал, что она мне сказала? Неужто они устроят здесь одну из своих отвратительных сцен? При короле?

Только когда ко мне подходит мой муж, до меня, наконец, доходит, в чем дело.

– Моя герцогиня, – говорит мне Генри.

Говорит мягко и почти ласково. И протягивает руку, чтобы я могла за нее ухватиться.

Генри улыбается. Улыбка делает его еще красивее.

Теперь я понимаю, почему отец замешкался. Мой муж – герцог Ричмонд и Сомерсет. Именно он должен идти за королем и королевой, и я, как его жена, должна идти рядом с ним.

Матушка же по привычке попыталась пройти вперед. Не будь здесь Генри и меня, то у нее с отцом действительно был бы приоритет – как герцог и герцогиня Норфолк они шли бы первыми после короля. Но мы с Генри тут, на нашей свадьбе, и приоритет у нас.

Я протягиваю руку мужу, и мы направляемся к двери часовни. Вместе. Я теперь его герцогиня. Его жена. Или его пленница, если он этого захочет.

Мои родители идут позади. Я почти физически ощущаю негодование матери у себя за спиной. Что ж, теперь я тоже герцогиня, и она уже ничего не может с этим поделать. Отныне ей всегда придется идти вслед за мной и моим мужем, как бы она его не называла.

*

Большой зал, в котором мы отмечаем свадьбу, наполнен светом, музыкой и голосами сотен гостей. Толпа кажется невообразимо большой. Придется привыкать к таким сборищам – в жизни Генри они наверняка явление более частое, чем в моей.

Еду всё продолжают и продолжают приносить – дичь, фрукты и великое множество пирогов на любой вкус, с мясом, рыбой, жареным беконом и даже с овощами. Воздух быстро наполняется запахом пряностей и свежей выпечки. Сначала все блюда несут на пробу королю и королеве, а затем моему мужу, который сидит по правую руку от своего отца.

А потом мне. К этому тоже нужно привыкнуть.

Я сижу рядом с королевой и отцом. Он наклоняется ко мне и спрашивает:

– Как тебе твой муж?

– Он кажется мне добрым и красивым.

Отец смотрит на меня, слегка прищурившись.

– Как думаешь, твоя мать права насчет него?

Ему интересно, считаю ли я себя оскорбленной из-за того, что меня выдали за бастарда.

– Кажется, матушка несправедлива по отношению к Генри. Надеюсь, однажды они поладят.

Отец одобрительно кивает и усмехается.

– С твоей матерью поладят только черти в адском пекле, и то не факт.

Самой матушки я на пиру не наблюдаю и, к своему стыду, испытываю от этого только облегчение. По крайней мере, не будет лишних конфликтов.

Мне подносят любимый пирог короля, с сардинами. Сами сардины запекли внутри теста, а головы оставили снаружи, как украшение. Сомнительная красота. Выглядят они так, будто их казнили, но на вкус довольно неплохо.

– Еще раз поздравляю, дорогая. Ты – гордость своей семьи.

Я вздрагиваю. Занятая едой и своими мыслями я совсем забыла, что сижу рядом с королевой.

– Благодарю, Ваше Величество, – говорю я, стараясь поскорее прожевать кусок пирога.

Анна прекрасна. На всем белом свете нет женщины очаровательнее, чем она. Ее наряд, малиновый с золотым, сочетается с нарядом короля, и вместе они выглядят словно герои из древних легенд. В ее темных глазах пляшут отблески от свечей, и это придает ей слегка озорной вид.

Я рада, что мы с ней родственницы. У меня есть шанс когда-нибудь стать хотя бы немного похожей на нее. У нас почти одинакового цвета волосы – темно-каштановые, но у меня с рыжеватым отливом, а у нее темнее. Отец однажды сказал, что мы с королевой похожи «точно родные сестры, а не двоюродные», и это был лучший комплимент, который я когда-либо получала.

– Твоя мать не захотела присутствовать на пиру. Она всё ещё против брака? – спрашивает Анна.

Удивительное свойство моей матушки. Ее рядом нет, но ее дух все равно здесь, витает между нами и сеет тревогу.

– Она… Сегодня она была не так счастлива, как мне бы хотелось.

Памятуя о том, что устраивала моя мать при дворе, я прекрасно понимаю, какого Анна о ней мнения. Но все-таки это моя мать, и было бы неприлично говорить прямо всё, что я о ней думаю.

– А ты умеешь подбирать слова, – улыбается королева. – Хорошее качество. Оно тебе пригодится.

– Спасибо, Ваше величество, – выдавливаю я.

– Твоя мать выбрала путь собственных заблуждений и обид, а не свою семью, – говорит Анна. – Это ее право. Каждый может топтать свою жизнь так, как ему вздумается. Но я рада, что ты выбрала семью.

Я снова ее благодарю. Если по правде, то я не знаю, был ли у меня выбор, но, когда отец объявил, что я стану женой Генри Фицроя, мне и в голову не пришло противиться этому.

– Сейчас ты наверняка переполнена страхами, Мэри, – продолжила Анна. – Это нормально. Я помню себя в твоем возрасте, неизвестность пугает пуще всего. Но ты можешь не переживать, мы с королем позаботимся, чтобы у тебя было достаточно времени, чтобы привыкнуть к новой роли.

– Вы невероятно добры ко мне.

– У тебя будет время осознать, что ты больше, чем просто Мэри, дочь герцога. Теперь ты сама герцогиня. И моя любимая кузина, – она улыбается. – От твоих решений зависит не только твоя судьба, но и судьба твоей семьи.

– Полагаю, что все решения в семье должен принимать муж, а я – лишь подчиняться его воле, – говорю, я напуская на себя как можно более благочестивый вид.

Анна смеется. Ее голос звучит мягко и вкрадчиво.

– О, конечно, Мэри, конечно. Ты совершенно права. И все-таки муж и жена – одно целое. Помни об этом, милая.

Она загадочно улыбается. Кажется, что она хочет сказать мне больше, но к ней поворачивается раскрасневшийся от вина король, и она обращает все свое внимание к нему. Он целует ее руку, глядя ей в глаза. Она что-то шепчет ему на ухо, и они вместе смеются.

Генри очень похож на короля внешне. Надеюсь, что и в любви тоже.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на мужа. А он уже пересел поближе к моему брату, и они что-то весело обсуждают. Генри выглядит так, будто в его жизни ничего не изменилось. С самого начала пира он, кажется, ни разу не взглянул на меня, хотя в часовне мне казалось, что между нами что-то промелькнуло.

Мне немного обидно, но я напоминаю себе, что у нас впереди еще целая жизнь, чтобы смотреть друг на друга.

Когда сказаны все тосты, съедены все пироги и выпито всё вино, прошло время укладывать жениха и невесту в постель. Ледяной ужас накатывает на меня волнами, когда гости с поднятыми кубками начинают говорить об этом. Нет, скорее требовать этого.

Об этой части свадьбы я старалась не думать до последнего. Ложиться в постель с человеком, к которому я даже не знаю, как обращаться – это страшно. Тем страшнее, что я не вполне понимаю, что должно происходить на брачном ложе. Матушка не говорила со мной об этом, потому что ее выворачивало от одной только мысли о том, что ее дочь ляжет «с тюдоровским выродком».

Но я точно знаю, что там должны быть поцелуи. Объятия. Мы должны объединить не только наши души, но и тела.

Голоса звучат всё громче.

– Уложить! Уложить! Уложить!

Король хмурится, но машет рукой в знак согласия. Гости одобрительно ревут, а я не знаю, где искать спасения. Генри я найти не могу.

*

Меня ведут к его покоям. Или несут? Сердце бешено колотится, а щеки, должно быть, красные, будто я в одиночку выпила всё вино на пиру. Когда двери открываются, я, наконец, вижу его.

Генри стоит в окружении своих друзей – Томаса Клера, Ричарда Коттона и еще одного молодого мужчины, которого я не узнаю. Уильям Парр? Да, впрочем, какая разница. Гарри я здесь не вижу – хоть какое-то облегчение.

Теперь муж смотрит на меня, но в данную минуту мне бы очень хотелось, чтобы он закрыл глаза. Отвернулся. Сделал вид, что меня здесь нет, что я пустое место.

Его щеки тоже покраснели, а взгляд совсем не такой, как был в часовне. Затуманенный. Мне кажется, ему тоже не по себе. Но он не отводит глаза, в отличие от меня. Я не в силах совладать с собой и смотрю в пол.

Мужчины кланяются мне. И он кланяется. По правую сторону от меня стоит огромная кровать, застелянная дамасской тканью, мехом и заваленная десятком маленьких подушек в шелковых наволочках. Я смотрю на нее, но резко отворачиваюсь, чтобы никто не подумал, что я только и жду, чтобы поскорее на нее запрыгнуть.

Что-то не так. Чего-то во всём этом не хватает.

Генри не двигается с места. Я еще раз окидываю взглядом комнату и понимаю, что среди присутствующих нет ни одного священника. Пока священник не благословит ложе, ничего не начнется. Но он все еще не пришел.

Как только я решаю, что у меня есть время, чтобы перевести дух, я слышу возглас Коттона.

– Поцелуй уже свою жену! Будь с ней поласковей!

Взрыв смеха. Они хлопают Генри по плечу, а он усмехается и сбрасывает с себя их руки. Потом смотрит на меня так, словно извиняется за то, что сейчас произойдет, и делает шаг в мою сторону.

Страх, который, казалось бы, невозможно усилить, усиливается стократ.

– А ну-ка стойте, детки, – раздается голос в дверях.

Все резко замолкают и оборачиваются. Это Джордж Болейн, брат королевы. Его немного пошатывает, и он облокачивается на дверной косяк, чтобы не выглядеть совсем уж пьяным. Но речь у него четкая.

– Заканчиваем представление. Генри, придется тебе оставить мою кузину нетронутой.

Мужчины разочарованно гудят.

– Король передумал – говорит Джордж. – Он рассудил, что вы еще слишком малы. Оба.

Он делает акцент на слове «оба», выразительно смотрит на Генри и икает.

– Доведете дело до конца, когда подрастете.

– И когда же? – спрашивает Генри.

– Ну даешь! Когда король прикажет, конечно, – отвечает Болейн.

Мой муж обиженно стонет, разводит руки в стороны и падает на кровать. Закрывает лицо первой подвернувшейся подушкой. Вместо разочарованного гула в покоях снова слышен мужской смех.

Я покидаю комнату совершенно счастливая, и на то есть две причины. Во-первых, я рада, что сегодня на этой роскошной кровати между мной и Генри ничего не произошло. Не сейчас. Не при таких обстоятельствах.

Но где-то в груди меня кольнуло приятное теплое чувство, когда я поняла, что Генри, кажется, хотел довести наш брак до конца. Он расстроился, когда отец разрушил его планы. При этих мыслях мне отчаянно захотелось улыбаться.

Глава 2

Гринвич, декабрь 1533 года

Просыпаться одной – одновременно обыденно и непривычно. За несколько лет службы королеве в качестве фрейлины я привыкла, что поутру меня будит смех, вздохи, ругань и причитания других девушек, прислуживающих Ее Величеству.

Но пробуждение в полной тишине напоминает моё детство в Кеннингхолле – одинокое и промозглое, но принадлежащее только мне.

До того, как стать фрейлиной королевы Анны, я только и знала, что ворчание матери в нашей норфолкской глуши. Училась ненавистному шитью у старой гувернантки Нэн и ждала писем от Гарри из Виндзора, как единственной отдушины. Когда он только уехал, то писал мне часто, но со временем письма стали приходить реже, и мы возобновили связь только тогда, когда отец объявил, что я стану женой Генри Фицроя.

Мои покои в Гринвиче меня радуют. Красивые, из трех смежных комнат, в самой большой из которых стоит кровать и письменный стол. Здесь гораздо больше места, чем в моей комнате в Кеннингхолле. Окна пропускают зимние солнечные лучи, которые падают мне прямо на лицо.

Первое, на что я смотрю при пробуждении – это герб моего мужа. Мой новый герб.

Это было моё первое распоряжение в качестве герцогини, я велела забрать одно из полотнищ, которыми был украшен пиршественный зал в Хэмптон-корте, и принести его мне.

Два оленя, лев и крепость – белые, словно снег. И серебряная лента – символ незаконнорожденности. А также девиз Генри: «Долг связывает меня». Теперь долг связывает нас двоих.

Я начинаю утренние сборы. Одна из трех служанок помогает мне надеть киртл и делает такой резкий рывок шнурками, что у меня перехватывает дыхание – и от тесноты, и от неожиданности. Девочка извиняется так, будто за эту оплошность я сошлю ее на плаху.

Я ловлю себя на мысли, что это благоговение мне приятно. Но я не должна зазнаваться. Я герцогиня всего пару недель, и то не настоящая. А эта девочка, вроде как одна из моих дальних родственниц, наверняка одевала только себя да пару младших сестер. Еще научится.

Дверь в мои покои с грохотом распахивается. Служанка втыкает булавку мне в бок.

– Итак, моя пташка, мне нужны подробности! Всё, мельчайших деталях. Рассказывай, какой он?

Шелти без всяких церемоний плюхнулась на мою кровать. Она – моя ближайшая подруга, почти сестра – на два года старше и на целую жизнь мудрее. По крайней мере в том, что касается мужчин.

Вообще-то ее тоже зовут Мэри, как и меня. Мэри Шелтон. Но она не любит своё имя, потому что оно «коллективное».

«Если ты выйдешь в зал и крикнешь “Мэри”, то обернется каждая вторая. Но не я», – говорит она. И просит друзей и ухажеров называть ее Шелти.

– Могла бы проявить немного уважения к герцогине Ричмонд, – говорю я.

– Ох, простите, Ваша Светлость, – смеется Шелти. – Позвольте подержаться за ваш мизинец, Ваша Светлость. Расскажите же, Ваша Светлость, как там поживает ваш муж, Его Светлость?

Ну всё, это надолго. Я совершила ошибку, спровоцировав ее колкости.

– Нечего рассказывать. После свадьбы мы даже толком не разговаривали.

– А когда вы собираетесь делать королевских внуков?

– Брось, Шелт, ты уже точно знаешь, что нам запрещено спать друг с другом.

– Конечно знаю, весь двор знает. Но можно ведь тайком…

– Нет.

Это прозвучало острее, чем я ожидала.

– Тайком нельзя. Я… будь ты на моем месте, ты бы может и сделала это, но я не собираюсь идти против воли короля.

Шелти строит разочарованную гримасу.

– Ну и скукотища с вами, Ваша Светлость.

Я не сомневаюсь в том, что на моем месте Шелти действительно всё устроила бы так, как ей надо. Она смелее меня. И она и правда могла оказаться сейчас герцогиней вместо меня, ведь она тоже кузина королевы Анны, только со стороны Болейнов. Так что мы с ней в каком-то смысле родственницы, и это меня радует.

Когда Анна и король выбирали невесту для Генри и поочередно исключили всех заморских принцесс, остались мы трое: я, Шелти и ее сестра Мадж. Про Шелти забыли почти сразу – ее родители рассудили, что было бы странно выдавать замуж младшую сестру, пока старшая ходит в девицах. А потом не у дел осталась и Мадж, ведь мой отец гораздо полезнее королю, чем ее. И он куда более знатный, чем сэр Джон Шелтон.

Моя подруга если и расстроилась, что не стала герцогиней, то не подала виду. А вот с Мадж всё гораздо сложнее. Но я не хочу сейчас думать о ней.

– Раз уж ты здесь, помоги мне выбрать, что надеть, – говорю я.

– Слушаюсь, Ваша Светлость.

Шелти вскакивает с кровати и подбегает к сундуку с лифами, рукавами и юбками. Сама она сегодня вся в голубом – таком же ярком, как ее глаза. Платье подходит к ее волнистым медовым волосам, а из лифа упорно выбивается пышная грудь – как бы она ее не утягивала, скрыть такие данные почти невозможно. Хотя, мне кажется, она не сильно-то старается.

Мне, с моим тощим телосложением, такие проблемы не знакомы.

– Может, это?

Шелт прикладывает ко мне что-то синее.

– О нет, в этом ты словно при смерти.

Ищет дальше.

– Вот, нашла! Давай попробуем так.

Она протягивает мне оранжевое платье с золотистой вышивкой.

– С винными рукавами будет смотреться отлично!

Шелти права. Служанка продолжает возиться с булавками, а подруга усаживается обратно на кровать и выжидающе смотрит на меня.

– Ну что? – не выдерживаю я. – Что ты хочешь от меня услышать?

– Мэри, ты вышла замуж! Хочу услышать, как тебе твой муж.

– Он… мне показалось, что я ему нравлюсь.

– А он тебе?

– Да.

Я вспоминаю, как мило улыбался Генри, когда вел меня из часовни, и чувствую улыбку уже на своем лице.

– Даже очень нравится.

Шелти довольна ответом.

– Что ж, возможно, король получит внука раньше, чем сам того ожидает.

*

Когда мы с Шелти идем по коридорам Гринвича, и я чувствую себя обманщицей. Передо мной все расступаются. Дамы делают реверансы, и, кажется, соревнуются в том, кто с большим почтением скажет: «Ваша Светлость». Шелти произнесла эти слова так часто, что мне от них уже не по себе.

Я не чувствую себя герцогиней. Как вообще должна ощущать себя герцогиня? Как мне себя вести? Матушка могла бы поделиться со мной своим многолетним опытом, но мне думается, что она и сама не всегда справляется. Хотя она, конечно, уверена в обратном.

При мысли о матери у меня в голове звучит ее металлический голос.

«Спину прямо».

«Ходи медленнее».

«Подбородок выше».

«Подними свой чертов подбородок!».

Что ж, определенные навыки она мне точно привила. В конце концов, прежде чем стать женой герцога, я всю жизнь была дочерью герцога и герцогини.

Шелти идет на шаг позади меня, периодически одергивая себя, когда забегает вперед. Всё-таки я не единственная должна привыкнуть к своему новому статусу. Надеюсь, он не встанет между нами. Завидовала ли бы я ей, если бы шла сейчас на шаг позади нее? У меня нет ответа.

Мы подходим к палатам королевы. Гул, который там стоит, слышен еще на лестнице. Судя по звукам, народу там едва ли не больше, чем на моей свадьбе. Никуда не скрыться шелеста юбок, неосторожных локтей и запаха тел – приятного и не очень. От чужих любопытных глаз и недоброго шепота, сказанного на ухо.

Я останавливаюсь у дверей. Меня охватывает страх – не такой, как на свадьбе, но всё же страх.

– Смелее, Ваша Светлость, – тихонько говорит мне Шелти.

Я набираюсь храбрости и делаю шаг.

В зале всё дышит Рождеством. Стены и окна украшены омелой и красными лентами, повсюду свет и буйство красок.

– Герцогиня Ричмонд и Сомерсет!

Я знала, что о моем появлении объявят, но это все равно показалось внезапным. Юноша в черной ливрее буквально прокричал титул прямо мне в ухо.

Толпа опускается в поклоне, а меня охватывает паника. Я не знаю, что делать.

Я уже готова упасть в обморок от волнения, но меня спасает Анна. Она стоит в другом конце зала – улыбчивая и немного уставшая, со своей любимой собакой Пуркуа на руках.

– Счастливого Рождества, дорогая кузина!

– Благодарю, Ваше Величество, – выпаливаю я и делаю реверанс.

Пуркуа звонко тявкает, будто тоже поздравляя меня с Рождеством. Все умильно смеются и забывают обо мне.

– Ну вот, а ты боялась, – говорит Шелти. – Давай, повеселись.

Она берет меня за руки и вовлекает в импровизированный танец. Мне кажется это неуместным, потому что кроме нас никто не кружится, а лютня звучит совсем ненавязчиво, но это же Шелти. Я точно знаю, что, в отличие от меня она жаждет, чтобы все взгляды сию же секунду оторвались от королевы и приковались к ней.

Я вверяю себя Шелти и позволяю праздничному настроению завладеть мной.

– А где твой брат? – спрашивает она и загадочно улыбается.

– Понятия не имею. А тебе зачем?

– О, да так…

– Шелт, отстань от него. Он женат!

– Да что вы говорите, Ваша Светлость, – смеется Шелти. – Как будто это когда-то было проблемой для поэтов.

– Фрэнсис хорошая девушка.

– Не сомневаюсь! Гарри даже посвятил ей стих… как же? Как он начинается, напомни?

Она издевается. Гарри не посвятил жене ни строчки. Он и Фрэнсис де Вер не живут вместе – им это пока запрещено. Прямо как нам с Генри. Но это не мешает Гарри строить глазки Шелти и вообще всему, что движется.

В моей голове мелькает странная мысль, от которой мне вдруг становится не по себе. Генри и Гарри – лучшие друзья. Значит ли это, что Генри тоже ищет компании других девушек, пока нам нельзя быть вместе? Должно ли меня это заботить? Или это в порядке вещей?

Я почти спросила у Шелти, что она думает об этом и знает ли какие-нибудь слухи, но юноша в черной ливрее не дает мне этого сделать.

– Леди Маргарет Дуглас! – кричит он.

Толпа снова опускается в едином порыве. А я остаюсь стоять и внезапно понимаю, что не имею ни малейшего понятия, должна ли последовать примеру остальных.

Девушка в дверях смотрит прямо на меня. Высокая, тонкая, прямая. Губы в одну линию, бронзовые волосы. Взгляд серый и суровый, как берега Шотландии – родины ее отца.

Я перебираю в уме все правила протокола, но всё равно не понимаю, у кого из нас приоритет. Невестка короля или его родная племянница? За кем первый реверанс?

Маргарет Дуглас – дочь старшей сестры короля и шотландского графа. Она не принцесса, но королевской крови у нее больше, чем у всех присутствующих вместе взятых. Гораздо больше, чем у королевы. И это чувствуется – Маргарет буквально воплощает собой царственность.

Король ласково называет ее Мэгет.

Она находится в очереди престолонаследия. Об этом не принято говорить вслух, но сейчас что у короля есть только один законнорожденный ребенок – трехмесячная крошка Элизабет, и если с ней, не приведи Господь, что-нибудь случится, то наследницей будет Маргарет. Наполовину шотландка. Люди предпочитают об этом не думать.

Но в данную минуту с Элизабет всё в порядке, и Маргарет просто дочь графа, а я герцогиня. Или это я просто герцогиня, а она племянница короля?