Текст книги "Чашечка кофе, или Я твой десерт (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4

Я не помнила, как оказалась в холле.

Один момент я стояла у входа, сжимая папку с договором как спасательный круг, а в следующий – уже смотрела на лестницу, на которой появился он. Будто само пространство этого дома подчинялось его воле, перемещая меня туда, где ему было удобно.

Он спускался медленно.

Слишком медленно.

Как будто знал, что я смотрю. Как будто хотел, чтобы я рассмотрела каждую деталь.

Свет из огромных окон падал на его плечи, высвечивая капли воды, которые ещё не успели высохнуть после душа. Они блестели на загорелой коже, собирались в тонкие дорожки, стекали по рельефным мышцам, оставляя влажный след.

Мой взгляд скользнул ниже, и я заметила шрам.

Он был на левом боку, чуть выше талии – тонкая, бледная линия, которая тянулась от ребер к бедру. Не хирургический. Не аккуратный. Какой-то рваный, неправильный, будто кто-то водил лезвием не торопясь, со знанием дела. Или наоборот – в спешке, в темноте, в момент, когда кровь застилала глаза.

Я задержала на нём взгляд дольше, чем следовало. И, кажется, он это заметил.

Максим Владимирович Туманов, человек, который держал в страхе целую корпорацию, носил на своём теле историю, которую не показывали в деловых журналах. И эта история была написана не цифрами отчётности и не дипломами MBA. Она была вырезана на коже. Грубо. Навсегда.

Я почувствовала, как внутри шевельнулось что-то, чего я не испытывала к нему раньше. Не страх. Не уважение. Что-то более липкое, более опасное. Любопытство? Сочувствие? Или то, как его называют, когда женщина видит в сильном мужчине уязвимость и хочет прикоснуться к ней?

– Лисицына, может, уже перестанете топтаться и войдёте?

Его голос вырвал меня из оцепенения. Низкий, с хрипотцой, он ударил по нервным окончаниям, заставляя сердце пропустить удар, а потом забиться чаще, как у загнанной птицы.

Я подняла глаза. Он стоял на последней ступеньке, смотрел на меня в упор, и в его взгляде не было ни капли смущения от того, что он встречает сотрудницу в таком виде. Только спокойная, абсолютная уверенность в том, что он имеет право появляться перед кем угодно в чём угодно. Или – ни перед кем.

– Хм… – Я прочистила горло, но голос всё равно прозвучал хрипло, как после долгого молчания. – Здравствуйте! Да, конечно.

Я сделала шаг вперёд. Туфли на каблуках оставили на полированном полу два чётких следа, и я на секунду испугалась, что они будут видны. Глупо. В этом доме, где каждая деталь подчинена идеальному порядку, мои следы – как царапина на идеальном стекле.

– Я… это… документы привезла, – выпалила я и протянула папку вперёд, как будто она могла стать барьером между мной и ним.

Он подошёл ближе.

Я почувствовала запах за секунду до того, как его пальцы коснулись папки.

Ментол. И кедр. Что-то ещё – травянистое, терпкое, похожее на лес после дождя. Аромат дорогого мыла или геля для душа, который стоил, наверное, как мои туфли. Но главным был не сам запах, а то, как он действовал на меня. Он заполнил лёгкие, ударил в голову, заставил кровь быстрее бежать по венам. Я вдыхала его, и каждый вдох был как глоток ледяной воды в жаркий день – обжигающе-холодный и необходимый.

Его пальцы сомкнулись на папке. Они были сильными, длинными, с чёткими сухожилиями, которые двигались под кожей при каждом движении. На секунду наши руки соприкоснулись, и я почувствовала, как его кожа – горячая, чуть влажная после душа – обожгла меня.

Я отдёрнула руку.

Слишком быстро. Слишком нервно. Он поднял бровь, и на его губах появилась тень улыбки, которая не тронула глаз.

– Боитесь? – спросил он, и в его голосе прозвучало что-то, что я не смогла определить. Насмешка? Вызов? Или что-то более опасное – знание?

– Нет, – ответила я слишком быстро, и мой голос прозвучал резко, как щелчок.

Он улыбнулся. На этот раз улыбка стала шире, и в ней появилось что-то хищное.

– Зря, – сказал он. – Иногда бояться полезно.

Он развернулся и пошёл вглубь дома, даже не взглянув на папку, которую только что взял. Я смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Или, наоборот, строится заново. Какая-то конструкция, которую я возводила три года, – стена между «начальник» и «мужчина», между «работа» и «личное», между «страх» и «желание» – дала трещину.

– Пойдём на кухню, – бросил он через плечо. – Я там всё просмотрю. А ты пока сделаешь нам кофе.

Ты. Не «вы». Ты.

Я стояла в холле, сжимая пустые руки, и чувствовала, как это простое местоимение врезается в память, как удар ножа.

* * *

Кухня оказалась такой же стерильной, как и всё в этом доме, но я пыталась разглядеть в ней что-то живое. Что-то, что принадлежало ему, а не дизайнеру, который создавал этот интерьер.

Белые стены. Чёрные столешницы. Шкафы без ручек, которые открывались от лёгкого касания. Встроенная техника, которая выглядела так, будто её никогда не использовали. Ни одной тарелки на сушке. Ни одной кружки, оставленной на столе. Ни одной баночки со специями, ни одной салфетки, ни одного магнита на холодильнике.

Я огляделась в поисках деталей, которые могли бы рассказать о человеке, который здесь живёт. На полке – несколько книг в кожаных переплётах. Не кулинарные рецепты и не модные романы. Философия. История. Что-то на немецком, что я не успела разобрать. На стене – чёрно-белая фотография горного хребта. Знакомые очертания. Я присмотрелась. Кавказ. Может быть, Эльбрус? Та самая гряда, где я планировала свой маршрут?

– Кофемашина там, – сказал он, кивнув в сторону встроенного шкафа.

Он сидел за барной стойкой – высокий, расслабленный, но каждая линия его тела говорила о том, что он не теряет контроль ни на секунду. Полотенце всё ещё было на нём, но он устроился так, будто это был дорогой костюм, а не кусок ткани, который держался на честном слове и силе тяжести.

Я подошла к кофемашине и принялась изучать панель управления. Модель была профессиональной, с десятком кнопок, рычажков и непонятных значков. Моя маленькая кофеварка дома казалась игрушкой по сравнению с этим монстром.

– Я не… – начала я, но он перебил, даже не подняв головы от папки.

– Чёрный. Без сахара.

Я промолчала. Нашла кнопку включения, подождала, пока машина нагреется. За это время успела изучить кухню ещё раз.

В углу стояла ваза. Пустая. Но на дне – маленькая записка, сложенная вчетверо. Я не могла прочитать, что там написано, но сам факт, что в этом выставочном образце нашёлся хоть какой-то намёк на человеческую жизнь, успокаивал.

Первая чашка получилась слишком слабой. Я вылила. Вторая – слишком крепкой, горькой, как полынь. Вылила. На третьей я поймала ритм, нашла нужные настройки, и из кофемашины полилась густая, тёмная струя с тонкой пенкой сверху.

Я поставила чашку перед ним, стараясь не смотреть на его руки, на его пальцы, которые держали бумаги. Но краем глаза всё равно заметила: ногти коротко стрижены, на указательном – старая мозоль. От ручки? От чего-то другого?

– Спасибо, – сказал он, и я вздрогнула.

– Пожалуйста, – ответила я и отошла к окну, чтобы не стоять над душой.

Вид из кухни открывался на задний двор. Бассейн с подсветкой, которая сейчас не горела. Шезлонги, сложенные стопкой. И лес – тёмный, плотный, живой. Контраст между идеальной геометрией дома и дикой, необузданной природой за забором был настолько резким, что казался продуманным. Как будто он специально поставил свой дом на границе двух миров – управляемого и свободного – и сам стоял между ними.

– Вы давно в компании? – спросил он, и я обернулась.

Он смотрел на меня. Не на документы, не на окно. На меня. И в его взгляде было что-то, от чего по спине побежали мурашки – не холодные, а горячие, как прикосновение.

– Три года, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Отдел внешнеэкономической деятельности?

– Да.

– Ведущий специалист?

– Да.

– Почему не руководитель?

Вопрос застал меня врасплох. Я ожидала чего угодно – обсуждения договора, претензий по срокам, даже намёка на то, что я вообще посмела уйти в отпуск. Но не этого.

– Я подавала заявку, – сказала я, подбирая слова. – Но в этом году было много кандидатов.

– Вы знаете, почему вас не повысили?

Он отложил папку, взял чашку, сделал глоток. Его кадык двинулся, и я проследила за этим движением, как загипнотизированная. Во рту снова пересохло.

– Недостаточно опыта управления, – сказала я то, что мне сказали на собеседовании.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, но эта усмешка сказала больше, чем любое слово.

– Вам сказали неправду.

Я замерла.

– Вас не повысили, потому что вы слишком хороши на своей позиции, – сказал он, ставя чашку на стол. – Ваш отдел работает как часы. Документы в порядке. Сроки соблюдаются. Немцы довольны. Начальству выгодно, чтобы вы оставались там, где вы есть.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то новое. Не злость. Не обиду. Какое-то странное, острое чувство, которое я не могла определить. Может быть, потому что он говорил то, что я и сама подозревала, но боялась признать. Может быть, потому что он говорил это так спокойно, так буднично, как будто речь шла о погоде, а не о моей карьере.

– Зачем вы мне это говорите? – спросила я, и в моём голосе прозвучало больше резкости, чем я хотела.

Он откинулся на стуле, и полотенце опасно качнулось на его бёдрах. Я отвела взгляд, но было поздно – он заметил.

– Потому что я хочу, чтобы вы работали на меня, – сказал он. – Напрямую. Без посредников.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар.

– В каком смысле?

– Проект с «Иннотех» – это не просто договор поставки, – сказал он, и его голос стал деловым, сосредоточенным. – Это слияние. Две компании, две системы, две культуры. Мне нужен человек, который знает обе стороны. Который говорит на их языке. Который не боится принимать решения.

Он посмотрел на меня в упор, и я не могла отвести взгляд. Его глаза были чёрными – не тёмно-карими, а именно чёрными, как смоль, как глубина колодца. И в них не было ничего, кроме внимания. Острого, сканирующего, как рентген.

– Вы знаете немецкий?

– Да, – кивнула я. – Свободно.

– Юридические аспекты?

– Я готовила договор.

– Вы готовили договор, – повторил он. – Не ваш начальник. Не юридический отдел. Вы.

Я молчала. Потому что говорить было нечего. Он знал. Он всё знал.

– Я знаю, – сказал он, подтверждая мои мысли. – Я всё знаю, Вероника.

Моё имя. Произнесённое его голосом – низким, с хрипотцой, с лёгким нажимом на первый слог. Оно прозвучало по-другому. Не так, как я слышала его всю жизнь. Оно стало тяжёлым, как металл. И горячим, как прикосновение.

Я стояла у окна, и внутри меня всё дрожало. Не от страха. От чего-то более древнего, более инстинктивного. От осознания того, что этот человек – опасен. Не для компании, не для конкурентов. Для меня.

– Что вы предлагаете? – спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, как после долгой болезни.

– Временное повышение, – сказал он. – На время проекта. Если справитесь – постоянная должность. Руководитель отдела международных проектов. С кабинетом на тридцать восьмом этаже.

Тридцать восьмой этаж. Его этаж. Этаж, на который я поднималась только раз, чтобы записывать протокол собрания. Этаж, где воздух был другим – разреженным, как в горах. Где пахло деньгами и властью.

– А если не справлюсь? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Справитесь, – сказал он, и в его голосе не было сомнений.

Я смотрела на него, и в голове крутились вопросы, которые я не решалась задать. Почему я? Почему сейчас? Почему он смотрит на меня так, как будто я – часть его плана, а не просто сотрудница?

– Мне нужно подумать, – сказала я, потому что это было единственное, что я могла сказать, не выдав своего состояния.

– Конечно, – кивнул он. – Но не долго. Немцы прилетают через неделю.

Он поднялся, и я снова почувствовала запах – ментол, кедр, влажная кожа. Он прошёл мимо меня, и на секунду его плечо почти коснулось моего. Я затаила дыхание, как будто боялась, что выдох выдаст меня.

В дверях он остановился.

– Вероника, – сказал он, не оборачиваясь. – Документы оставьте себе. Изучите. Завтра в десять жду в офисе с ответом.

И вышел.

Я осталась одна на огромной кухне, сжимая в руках папку, которую он даже не открыл. Не просмотрел. Не проверил. Зачем он вообще просил меня привезти договор, если ему не нужны были сами документы?

Я опустилась на стул, на котором он только что сидел. Он был ещё тёплым. Я провела пальцами по столешнице, по тому месту, где лежала его рука. Гладкий камень хранил тепло его кожи.

Внутри меня всё дрожало. Не от холода. От того, что происходило что-то, чему я не давала названия. Что-то, что не имело отношения к работе. К карьере. К повышению.

Это было про него. Про то, как он смотрел. Как говорил моё имя. Как прошёл мимо, оставив за собой запах, который въелся в лёгкие и не выветривался.

Я закрыла лицо руками и попыталась взять себя в руки.

– Ты здесь по работе, – сказала я себе шёпотом. – Только по работе.

Но моё тело знало правду. Сердце всё ещё колотилось. Кожа горела там, где он почти коснулся меня. А внизу живота пульсировало что-то тяжёлое, горячее, влажное.

Я поднялась, взяла папку и вышла из кухни. В холле было пусто. Только моё отражение в зеркальном полу, которое смотрело на меня с немым вопросом.

Я шагнула к выходу. Охранник у двери даже не пошевелился, но я чувствовала, что он наблюдает. Как и камеры, которые, я была уверена, спрятаны по всему дому. Как и сам Туманов, который, наверное, смотрел на меня сейчас с какого-нибудь экрана.

Я вышла на крыльцо, вдохнула свежий воздух, и он показался мне пресным после запаха ментола и кедра.

Села в машину, завела двигатель. Выехала за ворота, которые снова открылись передо мной, как будто знали, что я уезжаю.

Только на шоссе, когда город остался позади, я позволила себе выдохнуть.

* * *

Дорога обратно заняла меньше времени. Я почти не помнила, как ехала. В голове крутился разговор с Тумановым, его слова, его взгляд, его запах. Каждая деталь врезалась в память с пугающей чёткостью.

Капли на его плечах.

Шрам на боку.

Полотенце, которое держалось так низко, что я видела линию роста волос на его животе.

Я сжала руль и нажала на газ.

* * *

Дома я бросила папку на стол, разулась, прошла на кухню. Налила себе вина, хотя знала, что пить на пустой желудок нельзя. Сделала глоток. Ещё один.

Села на подоконник, глядя на ночной город.

В голове было пусто. Только одна мысль пульсировала, как больной зуб: «Что я делаю?»

Я взяла папку, открыла. Договор был идеальным – я знала каждую страницу, каждую запятую. Зачем он просил меня привезти его, если даже не открыл?

Может быть, договор был предлогом. Может быть, он хотел увидеть меня. Проверить. Оценить.

Я вспомнила его взгляд, когда я вошла в холл. Он смотрел на меня так, как будто я была не сотрудницей, а… чем-то другим. Чем-то, что он хотел.

Или мне это показалось?

Я отпила ещё вина и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возник Туманов. Мокрые волосы, капли на груди, шрам на боку. И голос – низкий, хриплый, который говорил: «Я всё знаю, Вероника».

Я открыла глаза и поняла, что не могу больше врать себе.

Я хотела эту работу. Хотела быть на тридцать восьмом этаже. Хотела, чтобы он смотрел на меня так, как сегодня. Но это было не всё.

Я хотела его.

Не начальника. Не босса. Не человека, который держит в страхе целую корпорацию. Я хотела мужчину с мокрыми волосами и шрамом на боку. Мужчину, который пах ментолом и кедром. Мужчину, который смотрел на меня так, как будто уже знал, как я выгляжу без одежды.

Я почувствовала, как жар разливается по телу, как тяжелеет низ живота. Я сжала бокал так, что он едва не треснул.

– Нет, – сказала я вслух. – Нет. Это неправильно.

Я поставила бокал, встала с подоконника и прошла в ванную. Включила холодную воду, умылась. Посмотрела на себя в зеркало.

На меня смотрела чужая женщина. Глаза блестели, губы были приоткрыты, щёки горели. В этой женщине было что-то, чего я не видела в себе很久 – желание. Чистое, животное, неконтролируемое.

– Ты не можешь, – сказала я своему отражению. – Он твой начальник. Это разрушит твою карьеру.

Отражение молчало.

Я выключила свет и легла спать, но сон не шёл. В голове крутились картинки, которые я не приглашала. Его руки на моей талии. Его губы на моей шее. Его тело, прижимающее меня к стене.

Я перевернулась на живот, зарылась лицом в подушку и застонала – тихо, чтобы не услышали соседи.

– Что ты со мной делаешь? – прошептала я в темноту.

Ответа не было.

* * *

Утром я проснулась разбитой, с тяжёлой головой и пульсирующей болью в висках. На кухне до сих пор стоял нетронутый бокал вина. Я вылила его в раковину, сварила себе крепкий кофе и села за стол, глядя на папку с договором.

Нужно было принимать решение.

Я открыла папку, начала читать, но слова расплывались. Я думала не о контракте. Я думала о нём.

О том, как он смотрел на меня. Как говорил моё имя. Как прошёл мимо, оставив запах, который до сих пор стоял в носу.

Я закрыла папку и взяла телефон.

Набрала сообщение Кате:

«Кать, я влипла».

Ответ пришёл через минуту.

«В каком смысле?»

Я долго смотрела на экран, не зная, что написать. «Туманов предложил мне работу»? Это было не то. «Туманов сделал мне предложение»? Слишком двусмысленно. «Мне кажется, я хочу своего начальника»? Слишком откровенно.

Я написала:

«Он предложил мне работать на него напрямую. Повышение. Тридцать восьмой этаж».

«И? Что тебя смущает?»

«Всё».

Катя перезвонила через секунду.

– Ника, ты чего? – спросила она без предисловий. – Ты же мечтала о повышении!

– Мечтала, – согласилась я.

– Тогда в чём проблема?

Я молчала. Как объяснить подруге, что проблема не в работе? Что проблема в том, что, когда я смотрю на этого человека, у меня подкашиваются колени и пересыхает во рту? Что я провела пол ночи, представляя его руки на своём теле?

– Ника? – Катя повысила голос. – Ты там?

– Я здесь, – сказала я. – Просто… Кать, он странный.

– В смысле?

– В смысле… он вызвал меня к себе домой. Вчера. Чтобы я привезла договор.

– К себе домой? – переспросила Катя. – Это… необычно.

– Вот и я о том же.

– И что было?

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возник Туманов в полотенце, с каплями воды на груди.

– Ничего, – сказала я. – Я отдала документы, и он сказал, что хочет, чтобы я работала на него.

– А ты что?

– Сказала, что подумаю.

– И что решила?

Я посмотрела на папку с договором. На рюкзак с трекинговыми ботинками, который всё ещё стоял у двери. На город за окном, серый и унылый.

– Соглашусь, – сказала я. – Это шанс, который не повторяется.

– Тогда чего ты паришься?

Я не ответила.

– Ника, – Катя вздохнула. – Ты что, боишься его?

– Нет, – сказала я слишком быстро.

– Врёшь, – констатировала подруга. – Но знаешь что? Иногда полезно бояться. Это значит, что ты чувствуешь что-то живое. А не просто работаешь, платишь ипотеку и ждёшь, когда всё это кончится.

Я задумалась над её словами.

– Может, ты и права, – сказала я.

– Я всегда права, – хмыкнула Катя. – Давай, Ника. Соглашайся. Если что – я всегда рядом.

– Спасибо, – сказала я и отключилась.

* * *

Я сидела на кухне, пила кофе и смотрела на телефон.

Нужно было ответить ему. Сказать «да». Или «нет».

Я взяла телефон, набрала сообщение.

«Я согласна. Буду завтра в десять».

Палец завис над кнопкой отправки. Я перечитала сообщение раз, другой. В нём не было ничего лишнего. Только согласие. Только дата и время.

Я нажала «отправить».

Ответ пришёл через секунду.

«Жду».

Одно слово. Без восклицательного знака, без смайлика, без намёка на эмоции. Но я чувствовала в нём что-то большее, чем просто подтверждение.

Я отложила телефон и посмотрела в окно.

Завтра я скажу ему «да» не только на работу. Я скажу «да» чему-то большему, что только начинается.

И я не знала, боюсь ли я этого или жду с нетерпением.

Может быть, и то и другое.

Глава 5

Кофе был готов.

Я стояла у кофемашины, сжимая в руках две чашки – чёрную для него, с молоком для себя – и чувствовала, как стучат пальцы о горячий фарфор. Я не могла успокоиться. Не могла взять себя в руки. Каждый нерв был обнажён, каждая клетка тела гудела, как трансформаторная будка.

Я слышала его дыхание за спиной.

Он сидел за барной стойкой, листая договор, который даже не открывал до этого. Я слышала шелест страниц, но не верила, что он действительно читает. Он наблюдал. Он всегда наблюдал.

– Вы не пьёте кофе? – спросила я, чтобы нарушить тишину, которая давила на уши.

– Пью, – ответил он. – Когда он готов.

Я повернулась, держа перед собой чашки как щит. Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде было что-то, от чего воздух в лёгких становился тяжёлым, как ртуть.

Я подошла к барной стойке. Поставила его чашку. Потом свою. Моя рука дрожала, и чашка звякнула о столешницу громче, чем следовало.

Он взял свою чашку, сделал глоток. Его кадык двинулся, и я снова, как загипнотизированная, проследила за этим движением.

– Хороший кофе, – сказал он.

– Спасибо.

– Вы всегда так нервничаете, когда варите кофе?

Я подняла глаза. Он улыбался. Та самая улыбка – хищная, ленивая, как у сытого зверя, который знает, что добыча никуда не денется.

– Я не нервничаю, – сказала я, но мой голос дрогнул.

– Врёте, – спокойно констатировал он. – Я же говорил: учитесь.

Он поставил чашку, отодвинул папку и опёрся локтями о столешницу, подаваясь вперёд. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовала тепло его тела, запах ментола и кедра, который, казалось, пропитал воздух на этой кухне.

– Вероника, – сказал он, и моё имя в его устах прозвучало как прикосновение. – Вы знаете, зачем я вас вызвал?

– Документы, – ответила я, хотя уже понимала, что это неправда.

– Документы, – повторил он, и в его голосе прозвучала насмешка. – Вы думаете, мне нужен был договор, который я могу открыть в электронной версии за три секунды?

Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

– Я хотел посмотреть на вас, – сказал он. – Вживую. Не на совещании, где вы прячетесь за ноутбуком. Не в отчётах, где вы идеальны. А здесь. На моей территории.

– Зачем? – выдавила я.

Он не ответил. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставляло мои колени подгибаться. Что-то тёмное, голодное, опасное.

– Вы красивая, – сказал он. – Я знал, что вы красивая. По фотографии в личном деле. Но вживую…

Он замолчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

Я должна была что-то сказать. Должна была отступить, напомнить ему о субординации, о профессиональной этике, о том, что я его сотрудница, а не… не это.

Но слова застряли в горле.

Потому что он поднялся.

Потому что он обошёл барную стойку.

Потому что он оказался рядом – так близко, что я чувствовала жар его тела через ткань своей блузки.

– Максим Владимирович, – начала я, но он перебил.

– Максим, – сказал он, и его голос стал ниже, хриплее. – Мы не на работе.

– Мы…

– Не на работе, – повторил он, делая шаг ко мне.

Я отступила. Спиной я упёрлась в столешницу. Холодная поверхность врезалась в поясницу, и этот холод был единственным, что напоминало мне о реальности.

Потому что всё остальное – запах ментола и кедра, жар его тела, его руки, которые легли на столешницу по обе стороны от меня, – всё это было нереальным. Сном. Наваждением.

– Что вы делаете? – спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, как после долгой болезни.

Он наклонился. Его лицо было в сантиметре от моего. Я видела каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждую каплю, которая ещё не высохла на его волосах.

– То, что хотел сделать с того момента, как вы вошли в мой кабинет три года назад, – сказал он.

И поцеловал меня.

* * *

Это был не поцелуй.

Поцелуи бывают нежными, робкими, осторожными. Это было что-то другое. Это был захват.

Его губы впились в мои с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Он не спрашивал разрешения. Он не ждал. Он брал. Как захватчик, который врывается на территорию врага и не оставляет шанса на сопротивление.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была сказать «нет», напомнить себе, кто он и кто я, что это неправильно, что это разрушит всё, что я строила три года.

Но мой разум отключился в ту секунду, когда его язык скользнул по моим губам, раздвигая их, вторгаясь внутрь, сплетаясь с моим в жарком, влажном танце.

Он целовал так же, как управлял компанией – властно, методично, не оставляя пространства для манёвра. Его язык исследовал каждый сантиметр моего рта, дразнил, наказывал, заставлял отвечать.

И я отвечала.

Я не помнила, когда мои руки оказались на его плечах. Не помнила, когда мои пальцы вцепились в его влажную кожу, когда я начала тянуть его на себя, прижиматься к нему, искать большего.

Он был горячим. Очень горячим. Его кожа горела, как после долгого бега, и этот жар передавался мне, плавил изнутри, заставлял забыть, где я, кто я, зачем я здесь.

Контраст был обжигающим. Холодная столешница впивалась в спину, напоминая о реальности, а его тело – твёрдое, горячее, живое – прижималось ко мне, стирая эту реальность в пыль.

Я застонала. Не смогла сдержаться. Звук вырвался из горла, глухой, отчаянный, полный того, что я так долго прятала.

Он оторвался от моих губ, и я увидела его глаза. Чёрные, расширенные, с горячечным блеском. В них не было холодной власти, которую я видела на совещаниях. В них было что-то другое. Что-то, что я не могла прочитать, но чувствовала каждой клеткой.

Голод.

– Ещё, – выдохнула я, и это «ещё» прозвучало как мольба.

Он усмехнулся. Коротко, хищно, как зверь, который слышит мольбу добычи и знает, что время ещё не пришло.

– Не торопись, – сказал он, и его голос был низким, хриплым, вибрирующим где-то в груди.

Его руки, которые до этого сжимали столешницу, переместились на мою талию. Сильные пальцы, с чёткими сухожилиями, которые я разглядывала минуту назад, теперь сжимали меня через тонкую ткань блузки. Не больно. Но неоспоримо. Как будто он говорил: ты моя. Сейчас. Здесь. Без вариантов.

Его губы нашли мою шею.

Я выгнулась, запрокинула голову, и это движение открыло его губам доступ к моему горлу. Он целовал кожу, покусывал, проводил языком по пульсирующей вене, и каждый сантиметр его прикосновений оставлял за собой огненный след.

– Вы с ума меня сводите, – прошептал он, и я не поняла, говорит ли он мне или себе.

Его руки поднялись выше, пальцы расстегнули пуговицу на моей блузке. Потом ещё одну. Ещё. Я слышала, как ткань трещит, как пуговицы цокают по столешнице, но мне было всё равно.

Мне было всё равно.

Он отодвинул ткань, и моя грудь оказалась открытой. Холодный воздух коснулся горячей кожи, и я вздрогнула. Но в следующую секунду его рот накрыл мой сосок, и я забыла, как дышать.

Его язык кружил вокруг, дразнил, доводил до исступления, а пальцы сжимали вторую грудь, играя с соском, заставляя его твердеть от каждого прикосновения.

Я вцепилась в его волосы. Они были влажными, тёмными, и они скользили между моими пальцами, как шёлк. Я тянула его на себя, ближе, сильнее, и он подчинялся, но только настолько, насколько сам хотел.

Он контролировал всё. Темп. Глубину. Интенсивность. Я была инструментом в его руках, и он играл на мне, как на дорогой скрипке, извлекая звуки, которых я сама от себя не ожидала.

Я стонала. Громко, отчаянно, не стесняясь. Слова смешались в бессвязный поток, и единственное, что я могла различить, было «пожалуйста».

– Пожалуйста, – шептала я, и мой голос дрожал. – Пожалуйста…

Он оторвался от моей груди и посмотрел на меня. Его глаза горели, губы были влажными, и он смотрел на меня так, как будто я была чем-то, что он ждал всю жизнь.

– Пожалуйста, что? – спросил он, и в его голосе прозвучала насмешка, смешанная с чем-то более глубоким, более опасным.

Я не могла ответить. Я не знала, что просить. Его? Себя? Освобождения? Наказания? Всего сразу?

Он наклонился и поцеловал меня снова. Мягче на этот раз. Не захват, а обещание. Его язык встретился с моим, и я почувствовала вкус себя на его губах – солёный, острый, пьянящий.

– Я хочу тебя, – сказал он, отрываясь от моих губ. – Всю. Здесь. Сейчас.

Это был не вопрос. Это была констатация факта. Как закон природы.

– Да, – выдохнула я, потому что это было единственное слово, которое имело значение.

* * *

Он подхватил меня под бёдра и одним движением усадил на столешницу.

Холод камня впился в кожу, и я вздрогнула, но в следующую секунду его тело прижалось ко мне, и жар, исходящий от него, заставил забыть о холоде. Его руки сжимали мои бёдра, пальцы впивались в ткань брюк, и я чувствовала, как дрожат его пальцы.

Он тоже терял контроль.

Это осознание ударило в голову, как глоток крепкого вина. Он – железный, непроницаемый, всевидящий – дрожал. От меня. Из-за меня.

– Сними это, – приказал он, дёргая за ткань моих брюк.

Я не заставила себя просить дважды. Мои пальцы дрожали, пуговица не поддавалась, и он, прождав секунду, просто рванул ткань. Пуговицы разлетелись по каменному полу, звякнув, как падающие монеты.

Он стянул с меня брюки вместе с бельём одним резким движением, и я осталась на столешнице абсолютно нагой, только в расстёгнутой блузке, которая сползла с плеч, открывая грудь.

Он отстранился на секунду, чтобы посмотреть на меня.

Я никогда не чувствовала себя такой обнажённой. Не потому, что на мне почти не было одежды. А потому, что он смотрел. Смотрел так, как будто видел меня насквозь – не только тело, но и мысли, страхи, тайные желания, которые я прятала даже от себя.

– Боже, – выдохнул он, и это слово прозвучало как молитва.

Он опустился на колени.

Я хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, потому что его пальцы коснулись внутренней стороны моего бедра. Медленно, почти невесомо, они скользили вверх, приближаясь к тому месту, которое уже пульсировало от нетерпения.

– Смотри на меня, – сказал он, и я подчинилась.

Его глаза были чёрными, бездонными, и в них отражалась я – растерянная, возбуждённая, готовая на всё.

Его пальцы достигли цели.

Я вскрикнула, когда он коснулся меня. Я была мокрой – так мокрой, что стыдно было даже себе признаться. Но он не смеялся. Он смотрел, как его пальцы скользят по влажным складкам, как они раздвигают их, открывая то, что я так долго прятала.

– Ты хотела этого, – сказал он, и это было не вопросом. – Хотела с того самого момента, как вошла в этот дом.

Я не могла отрицать. Не могла врать. Не сейчас, когда его пальцы кружили вокруг клитора, дразня, заставляя меня выгибаться навстречу.

– Да, – выдохнула я. – Да. Хотела.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то первобытное. Хищник, который наконец поймал добычу и наслаждается моментом перед последним броском.

Его палец вошёл в меня.

Я застонала, запрокинув голову. Мои руки вцепились в край столешницы, пальцы побелели от напряжения. Он двигался медленно, методично, изучая меня, как карту местности перед наступлением.