Текст книги "Игра. Вторая жизнь (СИ)"
Автор книги: Екатерина Лебецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Глава 28
Катя
Гремлю посудой словно это она виновата, что я дура. Так глупо напросилась на признание, заранее зная, что его не будет. Да еще и расстроилась чуть ли не до слёз.
– Вот же чёрт. – выкрикнула я, уронив чайную ложечку уже второй раз. – Успокойся, Богданова. Нашла повод для истерики. Ты лучше подумай, что ты всю ночь будешь с Ветровым в одной комнате делать. Уже за двенадцать и Рома не сможет уйти.
Вот теперь реально можно истерить. Может позвонить Насте и попроситься переночевать у ее в комнате, но придется спать на полу. Да и оставлять Рому одного, когда я сама его позвала, как-то некрасиво. Так все нормально, без паники. Мы просто будем спать в одной комнате, но на разных кроватях. Постелю ему на кровати соседки и всё тут.
Поставила на поднос две чашки чая, сахарницу и печенье, которое испекла, чтобы время убить пока ждала звонка от Ромы. Открыла дверь в комнату, Ветров стоял с обнажённым торсом у окна и даже не повернулся на звук хлопнувшей двери.
– Может посмотрим какой-нибудь фильм? – спросила я, ставя поднос на стол.
– Может лучше поговорим?
– О чём?
Рома подошел и обнял сзади, притянул к себе. От его близости, от волнения, накопившегося за целый день, от страха оставаться с ним наедине, от переизбытка чувств и эмоций, которые вызывает во мне Ветров, меня накрывает такой тяжестью, что я готова упасть на пол от бессилия. Вся эта недосказанность, скрытность, даже какая-то наигранность дезориентируют меня. Мне сложно принимать решения, сложно подбирать слова, чтобы не проговориться, сложно делать не то что хочется, а то что нужно, то что условно правильно. Я хочу обнять его, но вместо этого расставляю посуду на столе. Я хочу поцеловать, но вместо этого переспрашиваю:
– О чём ты хочешь поговорить?
– Расскажи что-нибудь о себе? – Рома перебрасывает мои волосы вперед и целует в шею. – Почему танцы? Ты ими прям одержима.
Беру кружку в руки и иду к кровати, в то время как Ветров усаживается на стул у стола. Мне необходимо увеличить между нами расстояние, потому что я снова ощущаю уже знакомую пульсацию между ног.
– На танцы меня отвела мама, когда мне было три года. А потом я просто не смогла уйти. Несколько раз хотела бросить, но не смогла. Ведь танцы – это самое яркое напоминание о маме. Всё что я помню о маме, да и о папе тоже, связано с танцами. Мне было шесть, когда родители погибли в аварии… – я прервалась, потому что голос задрожал, стало почти невозможно дышать и в глазах защипало.
Рома быстро сорвался с места, подошел, прижал к себе. Он смотрел на меня, а я перебирала свои пальцы, не решаясь поднять на него глаза. Столько жалких жалеющих взглядов было за всю мою жизнь, что я не хотела еще их и от Ромы.
– Не смотри на меня, иначе я не смогу ничего рассказать.
Я подвинулась на кровати и отвернулась от Ветрова. Хотелось выговориться. Я никогда не поднимала эту тему. Так вскользь говорила самым близким о смерти родителей, но никогда не вдавалась в подробности. Даже с братом мы избегали этой темы. Было слишком сложно это для нас обоих. Брат боялся, что эти разговоры причинят мне боль, что я не пойму, потому что еще очень маленькая. А я сначала действительно не очень понимала все нюансы случившегося, а потом, когда подросла, не хотела волновать брата, создавать лишние сложности, которых и так хватало у него. Мы переживали горе тихо, как умели маленькая девочка и подросток. Я смотрела старые фото. Прятала под подушкой папин единственный галстук, который они с мамой купили специально на мое первое выступление в танцевальной школе. Берегла куклу, подаренную мамой, берегла до невменяемости, не играла с ней, прикоснуться боялась, только смотрела на ее и плакала, когда совсем накрывала тоска. Ромка ходил на могилки к родителям. Часто забирая меня из школы, он покупал цветы, провожал меня домой, а сам уходил. Я знала, что он шел на кладбище, но никогда не останавливала и тем более не просилась с ним. Ему нужно было побыть одному, выговориться, пожаловаться родителям на жизнь, на меня, на то как сложно восемнадцатилетнему парню быть ответственным не только за себя, но и за сестру.
– Знаешь, я помню, как маме впервые привела меня на танцы. Заплаканную, с подранными колготками и разбитой коленкой. Я упала по дороге в танцевальную школу, расстроилась, не хотела идти, но мама настаивала, упрашивала, даже пообещала куклу, которую я до сих пор храню. Не помню почему, но мама очень хотела, чтобы я танцевала. Это самое раннее воспоминание в моей памяти. Потом было мое первое выступление, на которое пришли и мама, и Ромка, и даже папа, которого сначала не отпускали с работы, но он всё-таки ухитрился как-то отпроситься и прийти, да еще и с букетом тюльпанов. Затем был мой первый конкурс в другом городе. Мама мне тогда даже разрешила губы своей помадой накрасит, а я пообещала ей, что буду очень стараться и выиграю кубок как у брата. Ревела потом в автобусе всю дорогу, потому что победителям давали не кубки, а медали.
На этих словах я улыбнулась, вспомнив, как уговаривала Ромку со мной поменяться, а он не соглашался брать медаль, завоёванную на «девчачьих» танцах.
– Это всё что я помню. – продолжила я. – Знаешь я до сих пор помню вкус котлет и манной каши из детского дома, но не могу вспомнить, что мне готовила мама. Да и вообще память очень странная штука. Я хорошо помню каждый день в детском доме, но от времени с мамой и папой у меня осталось только три обрывчатых воспоминания. Хотя мы были счастливой семьей. Я была любимой маленькой девочкой у родителей и брата. Я это помню на уровне ощущений. Я поздний ребенок, родителям было почти сорок, а брату двенадцать, когда я родилась, поэтому меня опекали, баловали, оберегали с тройной силой. Я даже не умела завязывать шнурки, за меня это всегда делал Рома, поэтому в детском доме мне пришлось не сладко. Но именно детский дом остался в моей детской памяти, а не родители…
– Бельчонок… – Рома обнял меня, потому что из глаз непроизвольно всё-таки потекли предательские слёзы, и я стала их быстро стряхивать. – Иди ко мне.
Поджала губы и прикрыла глаза, стараясь совладать с потоком горьких слёз. Я не плачу на людях. Хватит наревелась в детдоме. Только никто не жалел, не утешал, дети хором смеялись и издевались еще больше. Воспитателей злили мои постоянные слёзы и они, не разбираясь что к чему, кто прав, кто виноват, отправляли меня в спальню (это своего рода наказание – сидеть на стуле у своей кровати, пока «не поумнеешь»). Никто ни с кем не церемонился. Все следовали установленным правилам и дети, и работники. А я нарушила эти негласные правила в первый же день. В детдоме не оставляют еду – или съедают всё, или отдают другим детям. Я была так напугана, растеряна, что не могла есть, поковырялась в тарелке, еле впихнула в себя один кусок сосиски. А на ужине мою порцию мальчишки сразу отобрали и поделили между собой. «Не порть еду своими слюнями, если всё равно есть не будешь» получила я объяснение. Это же повторилось и на следующий день. А на третий я так изголодалась, что как только работник кухни вывезла тарелки в столовую на тележке, я, не дожидаясь пока она их расставит на столы, подскочила со стула, схватила тарелку и руками начала есть. Пошла после этого конечно на стульчик, но зато была сытая. Задирали меня не только мальчишки, но и девочки. Притом издевки мальчиков были куда безобиднее, чем девчонок. В основном они обзывались, могли что-то отобрать, максимум толкнуть, в то время как девчонки били жестоко, до синяков и крови. Поэтому, как только я покинула детский дом, попросила брата научить меня драться. Туалет в детдоме для меня был местом пыток, побоев и унижения. Я как больная просилась в туалет на каждом уроке, чтобы не ходить туда на перемене, но к вечеру хоть раз, но меня подлавливали. Били или закрывали в кабинке, из которой потом меня выпускала воспитательница перед самым отбоем. Я так привыкла к синякам и ушибам, что они мне даже не болели, да и заживали быстро, правда на их месте быстро появлялись и новые. Девчонки лупили, а я не чувствовала боли, плакала от беспомощности. А потом был мой день рождения и подарок, или скорее унижение, который я запомнила на всю жизнь. Ночью, после того как на ужине меня все лицемерно поздравили, меня разбудили и затащили в «любимый» туалет и обрезали волосы. У всех в детском доме и у мальчиков, и у девочек были короткие волосы, одна я была с косами до пояса. Может меня еще не успели постричь, а может было жалко резать, так как волосы у меня были длинные и красивые как у мамы. В тот раз я впервые сопротивлялась, только бесполезно. Я одна, а их шестеро. Эта шестерка держала в страхе всю нашу группу, остальные были добрее, но никто не защищал меня, не хотел становиться грушей для битья. В общем было ужасно. Я спала в мокрой кровати, ходила на прогулку то без варежек, то без шапки, потому что их прятали или вообще выбрасывали, переписывала домашку по несколько раз, так как рвали мои тетрадки, выливали на меня чай, сок, даже суп. И возможно, если бы я пробыла в детском доме больше времени, то научилась бы давать отпор или того хуже, стала бы сама издеваться над слабыми. Но слава Богу этого не случилось. Но я усвоила урок. Нужно ценить и оберегать тех, кто добр с тобой, потому что таких людей мало, остальных нужно просто игнорировать. Не навязываться, не меняться, не стараться понравиться, просто не пускать в свою жизнь тех, кому ты не дорог, потому что ты можешь быть самым добрым, самым внимательным, самым заботливым, но все равно получить пощечину. Люби и заботься о тех, кто любит и заботится о тебе. И если человек ко мне проявляет доброту, я готова разбиться в лепешку, но ответить ему тем же.
Рома гладил меня по волосам, прижав к себе, а во мне боролась маленькая девочка Катя, которая хотела, чтобы ее пожалели, и взрослая Катя Богданова, которая ненавидела жалость и высокомерие, с которым обычно смотрели на бедную сиротку. Ветров развернул меня к себе, желая вытереть слёзы, но их уже не было, потому что я не плачу перед другими.
– Моя маленькая девочка. – шептал парень и в его голосе было столько жалости, что мне стало нестерпимо сложно рядом с ним. Хотелось укрыться, спрятаться, сбежать, лишь бы не чувствовать себя такой жалкой. Я встала и прошлась по комнате, чтобы успокоиться, но Ромин взгляд, только больше коробил меня. Под прицелом его глаз я чувствовала себя дефектной, неправильной, сломанной. Но я знала, что это не так. Несмотря на смерть родителей, на ненависть в детском доме, я получила достаточно любви, уважения и заботы, чтобы не сломаться.
– Ром, не смотри на меня как на брошенного котёнка. Не надо меня жалеть. У меня было счастливое детство. Ромка забрал меня с детского дома через полгода. Ему исполнилось восемнадцать, он вернулся от тетки в нашу квартиру, устроился на работу, собрал необходимые документы и приехал за мной.
– Почему тебя вместе с братом не забрала тетка?
– Не захотела… – я села напротив Ромы на другую кровать. – От меня были только проблемы. Я была капризная, избирательная в еде и одежде, плаксивая. В общем избалованная маленькая девочка и болезненная в придачу. Ромка же наоборот был настоящим мужчиной, которых мог помочь по дому и по хозяйству. Поэтому тетка его и приютила, а меня нет… Потом брат не захотел, чтобы мы жили с теткой. Нам и вдвоем было хорошо. Хотя мы никогда не были вдвоем. У нас дома вечно тусовались Ромкины друзья, часто и ночевали, а когда брат пропадал на работе, то присматривали за мной – забирали из школы или с танцев, кормили едой, принесенной из дома. Это мой Ромка умел готовить, а остальные парням было проще маминой стряпней меня угостить. Хотя я и сама быстро научилась готовить. В восемь лет я уже кормила ораву парней домашними пельменями. Наверно поэтому сейчас я не люблю готовить – наготовилась уже. Хотя я вкусно готовлю. По крайней мере брат и его друзья всегда хвалили, сейчас вот Стас с Настей тоже уплетают мои борщи аж за ушами трещит.
– Меня побалуешь своими кулинарными шедеврами?
– Угощайся. – я протянула Роме тарелку с печеньем.
– Вкусно. Ты молодец, Бельчонок. – сказал Рома, усаживая меня на колени.
– Это не я молодец, это мой брат молодец. Это он меня научил готовить и не только. Я бы умерла без него в детдоме. Хотя знаешь, там было не так и плохо, просто я тогда была слишком… нежная что-ли для него.
– Ты и сейчас очень нежная и красивая. – Рома заправил мои волосы за уши и стал осыпать моё лицо быстрыми невесомыми поцелуями. Это так странно, когда такой как Ветров не захватнически пожирает твои губы, а нежно целует глаза, щеки, лоб, нос. Я засмеялось – было приятно и щекотно одновременно.
– Ром, хватит. – пищала я.
– Хорошо. Как скажешь. – сказал Рома и поцеловал по-настоящему. Жарко. Страстно. Глубоко.
Глава 29
Рома
Я люблю ее.
Это не желание, не одержимость, не влюбленность – это любовь. Настоящая. Крепкая. Неуправляемая. И такая безумная.
Можно конечно отпираться, тянуть время, ждать, что что-то изменится, что отпустит, но это будет только обман и отговорки. Обман самого себя. И отговорки для того труса, который прячется под маской высокомерия и надменности. Но я хочу отпустить прошлое, хочу подарить маленькому загнанному мальчику Роме любовь, которой ему так не хватало. Любовь, в которую я не верил. Любовь, которая сейчас в каждой моей клеточке. Любовь, которая захлестнула меня с головой. Любовь, которая изменила меня.
Любовь к девочке. Моей девочке. Такой хрупкой, что хочется защитить. Такой красивой, что невозможно налюбоваться. Такой маленькой, что хочется научить всему. И такой родной, что невозможно отпустить.
Люблю ее.
И это случилось не сегодня и не вчера. Я влюбился с первого взгляда, с первого соприкосновения наших губ. Я старался спрятать эти чувства, придать им другой смысл – зацепила, держит, кроет. Банально боялся самого слова «люблю». Но сейчас я готов его сказать и сказать только ей. Моей Кате Богдановой. Моему Бельчонку. Моей девушке.
Да, она моя девушка. Девушка Ромы Ветрова. Настоящая. И пусть это началось как игра, но это никогда не было игрой в полном смысле этого слова. Мы не играли – мы чувствовали. За эти несколько недели с ней я почувствовал больше, чем за всю свою жизнь. Я чувствовал страх, смятение, ревность, беспокойство, желание, восхищение, а главное счастье. Такое простое обыденное счастье. Счастье от того, что она улыбается мне и я могу открыто улыбнуться ей в ответ. Счастье от того, что она держит мою руку и я могу согревать ее холодные пальчики. Счастье от того, что она дорожит мной и я могу быть уверен, что не предаст и не обидит. Счастье от того, что она на моей стороне и я могу быть самим собой.
С появлением ее в моей жизни мой мир перестал существовать. Она всё разрушила, испепелила и отстроила заново. Там, где были страдания, боль, обида и показушное безразличие, она смогла зажечь свет. Свет, который я потерял в темном подвале и который уже не хотел даже искать. Но ее искренность, самоотверженность и жизнерадостность зажгли искру, которая разожгла целый пожар. Пожар страсти и нежности одновременно.
Я горел, но упрямо делал вид, что не вижу, что не чувствую. Пока меня не обожгло до слёз. Пока моё сердце не заболело так, что я перестал дышать. Пока меня не накрыло осознание того, что я готов умереть за нее, готов взять на себя любую ее боль. Пока мою девочку не обидели, пока не причинили боль. Вот тогда меня прострелило. Я люблю её. Люблю до безумия. Сдохну, превращусь в пепел без неё.
– Какого черта, вы не берете трубку? – орала Настя, когда мы со Стасом вырулили со спортзала. Нужно было обсудить с тренером состав команды для соревнований между Вузами города. – Шах минут десять назад закрылся с Катей в аудитории.
Вихрь мыслей пронесся в моей голове. Болезненное чувство горячими углями прожигает всё нутро. С одной стороны, чувствую страх за нее, а с другой – злость на себя, потому что лажанул, потому что спустил всю эту ситуацию с Шахом на тормозах.
– Какая аудитория? – матернувшись, спросил Стас. Он походу куда лучше соображал в этот момент, чем я.
– Двести двадцать вторая. Туда побежал Демьян, я ему смогла дозвониться.
Не разбирая дороги, я несся по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и молился лишь о том, чтобы Бельчонок выстояла, чтобы не сломалась. Какой дерзкой, смелой и сильной она не казалась, она была хрупкой и ранимой. Возле аудитории толпилось несколько человек, распихал их и влетел в кабинет. Бельчонок сидела на столе. Растрёпанная, дрожащая, с накинутым на плечи мужским пиджаком и расстёгнутыми джинсами. Не сразу заметил Дёму. Он стоял рядом, что-то говорил, гладил по спине, но Богданова не реагировала, не моргая смотря куда-то вдаль. К ни го ед . нет
– Бельчонок. – почти шепотом выдохнул я. Но она услышала или ощутила моё присутствие, рванула ко мне. Задохнулся, когда пиджак слетел. На руках красные пятна от захвата, на щеке след от пощёчины.
Больно? Ещё бы… Никогда в жизни мне не было так больно.
Бельчонок так тряслась и жалась ко мне с такой силой, что в ответ напрягся до такой степени, что чувствовал каждую жилу на своём теле. Беспомощность душила. Не мог ни звука издать, ни пошевелиться. Тело словно замкнуло и одновременно внутренности колотило разрядами под двести двадцать.
– Шах где?
– Сбежал, как только я выбил дверь. – возбуждённо ответил брат. Его состояние было ничем не лучше, чем у меня. Злость, гнев, ярость.
– Возьми ее. – говорю, легонько отодвигая от себя девчонку. Демьян вклинивается между нами и притягивает малышку к себе. Она не сопротивляется, но отрицательно машет головой.
Подожди, Бельчонок. – говорю сам себе.
Не хочу ее оставлять. Но мне нужно самому успокоиться перед тем, как успокаивать ее.
Шаха нашёл на стоянке и сразу же врезал. Раз, два, три… Он не сопротивлялся. Может не хотел, а может просто не мог, потому что бил я с такой зверской силой, что отдача причиняла боль и мне.
– Ром… – услышал я голос Бельчонка. Отвлёкся и пропустил удар, за которым уже летел следующий…
И тут моя девочка сделала шаг и стала между нами. Прикрыла меня собой. Не побоялась, бросилась под удар, чтобы защитить меня. На автомате прикрыл её затылок руками, но Шах только замахнулся, не сделав выпад, завис с сжатым кулаком. Наверно, как и я не ожидал от девчонки такого. Притянул Бельчонка, что есть сил к себе и прорычал:
– Свалили все.
На парковке собралась приличная толпа зевак.
От моего резкого голоса Бельчонок дернулась, хотела отстраниться, но я не позволил.
– Ещё минуту. Постой со мной так еще минуту.
Она обняла меня и стала легонько похлопывать ладошкой по спине, успокаивая меня. Стоял как пришибленный, готовый заплакать прямо сейчас. Так эта девочка меня размотала, сломала, доказала, что я могу любить и что меня можно любить. Любить чисто, бескорыстно и самоотверженно.
Я мог бы не двигать вечность, но Бельчонок подняла на меня свои, лишающие рассудка, глаза и сказала:
– Ром, у тебя кровь…
– Дурочка моя… – улыбнулся я. – И что мне с тобой делать?
– Любить…
Глава 30
Катя
– Бельчонок, давай сыграем в «Да». – предложил Ветров, когда мы припарковались около студии.
– Давай. – сказала я, продолжая гладить почти зажившие костяшки пальцев.
– Хочу, чтобы ты поздравила меня с Днем Рождения первая.
Это было три дня назад, тогда мы виделись с Ромой в последний раз. А потом он уехал по делам фитнес клуба. Три дня без него это сущая пытка. Мы созванивались, строчили по сотне сообщений в день, но этого так мало. За последнее дни мы словно приросли друг к другу. После того случая с Шахом Рома не отпускает меня не на шаг от себя, даже не так он следует за мной везде – он отводит меня на пару перед звонком, после звонка уже стоит у аудитории, дожидаясь. Дорога на работу и с работы это тоже его время и моё любимое, потому что мы только вдвоём. Я слежу за каждым его движением пока он ведет машину, любуюсь его лицом, руками, телом. Рассматриваю, не отводя глаз, и не боюсь, что он меня поймает. Я не прячу больше своих чувств, я готова показывать их Роме. Что я и делаю. Утром вместо «привет» я висну на шее и жарко-жарко целую. Каждую перемену, я как ремень безопасности, обхватываю своими руками его грудь и дышу им. Я так забываюсь, теряюсь, растворяюсь в этой близости, что часто не слышу, что мне говорят другие, но его голос я уловлю даже за километр, его «Бельчонок» заставляет меня трепетать и каждой клеточкой тянуться к нему. И я яро тянусь, потому что это уже сильнее меня. Мое тело ноет, если на нем нет рук Ромы. Его касания привязали меня, приручили как дикого котёнка, который мурлычет и выгибает спинку, когда его гладят. Я больше не способна держаться от него на расстоянии, даже сантиметр между нами для меня пропасть. Я не хочу бороться с желанием, я хочу получить Рому себе и хочу отдаться ему сама. Хочу, чтобы он был моим первым и единственным мужчиной. Потому что я люблю его, а он любит меня. И пусть наши уста не сказали еще этих слов, но глаза… Глаза сказали намного больше, чем простое «люблю» – мы часть друг друга и только вместе мы целое… Целое, которое не разрушится ни завтра, не послезавтра, и вообще у нас впереди целая жизнь. Вместе и навсегда.
– Торт? – фыркнула Настя. – Ты серьезно собираешься дарить Ветрову торт и шарики?
– Ну не только. Я еще купила браслет с гравировкой и… – я замялась, смущалась признаться, но всё-таки решила сказать, потому что мне нужна была помощь и совет подруг. – Я хочу признаться Роме в чувствах и хочу… с ним…
– Да, не мнись ты уже. – пробухтела Настя, пока я подбирала слова. – Поняли мы, какой основной подарок ожидает Ветрова. Богданова в кружевных стрингах и с красным бантом.
Я замотала головой. А Настя с Машкой засмеялись.
Я действительно купила кружевной почти прозрачный комплект белья. И не только его. Было еще черное платье и чулки. Я готовилась к дню рождения Ромы как к самому важному событию моей жизни. Мои подруги и друзья Ромы мне в этом помогли.
И вот суббота одиннадцатого декабря восемь ноль ноль и я топчусь под дверью у именинника, чтобы быть первой.
Несколько минут перед тем, как нажать на дверной звонок, я стою прислонившись лбом к холодной металической двери и повторяю, как заведённая:
– Все будет хорошо. Рома меня не обидит. Он меня любит.
Пора. Иначе я совсем себя накручу и слова вымолвить не смогу, а мне так много нужно сказать Роме.
– С Днем Рождения! – выкрикиваю я, как только дверь открывается, и протягиваю парню охапку воздушных шариков. Рома не успевает их взять и они разлетаются, заполняю всю прихожую.
– Красиво… Как в детстве… – сухо говорит Ветров. Настя была права – с шариками я ошиблась. – Проходи.
Снимаю пуховик и жду реакцию Ромы на мой новый образ. Но парень уже развернулся и двинулся в глубь квартиры. Странное щемящее чувство накатывает на меня, но я игнорирую его. Широко улыбаюсь и иду вперед за Ромой. Он стоит посреди большой светлой гостиной соединенной с кухней.
– Подержи торт. Я зажгу свечку, и ты загадаешь желание…
– Рома уже загадал желание, и я его уже исполнила.
Из соседней комнаты выходит Карина Малиновская в белой мужской рубашке, накинутой на голое загорелое тело. Красивая. Светлые волосы, рубашка, босые ноги. Как нимфа. Мне в своем платье далеко до такой красоты. И да, мне проще жалеть себя за внешний вид, чем думать о том, что меня предали.
– Ты опоздала, Богданова. – не смотрю на нее, но чувствую ее триумф и пусть. Только бы хватило сил выстоять. Стоять, пока моё сердце будут топтать. – Я поздравила Ромку первая. Медленно снимая друг с друга одежду, мы ждали, когда часы пробью двенадцать. Отсчитывали секунды и целовались, а в полночь он вошел в меня. Романтично? Правда, Богданова? Это было очень романтично, а еще жарко, страстно и незабываемо. Уверена, Ромка запомнит этот день рождения на всю жизнь.
Я даже не заметила слёз, которые ручьями текли по моим щекам и оседали на торт солёными капельками росы.
– Одно из сердечек расползлось, а я их так старательно вырисовывала. Машка хотела, но мне важно было самой. Зачем только старалась, идиотка? – думала я, пока мое сердце также расползалось. Только оно было живое, моё, а не из глазури.
Больно? Пока нет.
Сейчас обидно. Обидно за потраченное время, за неоцененные старания и возлагаемые надежды. Надежды на то, что этот грёбаный торт может иметь какое-то особенное значение для мажора Ромы Ветрова. Нет, ему плевать, он уже сыт. Было вкусно и горячо. Он уже наелся, возможно даже переел сладкого. Только почему от этого так тошно мне, почему мой желудок скрутило в тугой узел, почему у меня в горле мерзкий противный вязкий ком, почему мои руки ходят ходуном.
Тарелка падает и разбивается вдребезги о каменный пол, а торт превращается в распластанную бисквитную лепешку с надписью «Happy birthday».
– Прикольно, Богданова, а как символично… – иронизирует мой мозг. – Уже ничего не склеишь…
Но моё сердце не слышит замечаний мозга, не верит в происходящее…
Машинально присаживаюсь и собираю осколки. Слезы застилают глаза, но я на ощупь пытаюсь всё соединить, ведь чувства не тарелка.
– Бельчонок… Ты порезалась! – Ветров тряхнул меня за плечи. – Твою мать, отпусти ты это стекло.
Глупые слёзы не заканчивались, капали на колени. Стряхнула осколки и сжала окровавленную руку в кулак.
– Отпускаю. – сказала я беззвучно, одними губами. – Я отпускаю тебя, Рома.
Вскочила и выбежала из квартиры, захватив пуховик и оставив в прихожей коробку с браслетом, на котором было выгравировано «The part of me…» («часть меня»).
Не дожидалась лифта, бросилась к лестнице. Как хорошо, что Макаров заставляет меня бегать дополнительный круг, пять этажей на одном дыхании.
Тяжелая подъездная дверь и я на свободе. Игра окончена.
Game over, Катя Богданова.
Нужно одеть пуховик, а то заболею. Нет мне не холодно, это защитная реакция моего мозга. Нужно о чем-то думать, главное не чувствовать. Чувствам надо время, чтобы не испепелить меня изнутри. Нужно сохранить ту часть Кати Богдановой, которую Ветров не забрал себе, которую не уничтожил специально. Это было намеренное мучительное представление, организованное лично для меня. Рома сам позвал меня, сам назначил время, сам прислал адрес и сам на пару с Малиновской сломал меня. Только зачем? Зачем так больно? За что? Я бы и так отпустила, нужно было только сказать… а не убивать.
Но я не умерла, я жива.
Сердце разорвано, но оно стучит…
Лёгкие растерзаны, но я делаю вдох-выдох…
И пусть слёзы текут, и пусть мне плохо, но я не рыдаю, не захлёбываюсь соплями, я улыбаюсь… И пусть эта улыбка не искренняя, но она есть… И наступит время и я буду хохотать в голос… Только нужно пережить боль…
