Текст книги "Развод. 10 шагов к счастью (СИ)"
Автор книги: Екатерина Крутова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
9. Давление
Мне совершенно нечего надеть! Возведенная в ранг анекдотов извечная женская проблема в моем случае актуальна и не высосана из пальца. Весь гардероб остался в нашем с Орловым доме, а здесь на съемной квартире в шкафу одиноко белеет рубашка, да на кресле валяется спортивный костюм – ну не в нем же гулять под вишнями, в самом деле! Надо было вчера слушать Светку и купить если не жуткое фиолетовое платье, но что-то подходящее для неформального выхода на люди. Вот только я и предположить не могла, что соберусь куда-то кроме работы или похода в магазин. Годы жизни отучили думать о себе, привыкать обратно странно и не то чтобы сложно, скорее, волнительно.
«У нас с Михалычем не свидание», – оправдываю себя, перелезая из офисных брюк в трикотажные спортивные.
«В парке и с собаками гуляют и с детьми играют. Одежда должна быть удобной, и совсем необязательно стильной», – пытаюсь отключиться от звучащего в голове голоса Володи, отчитывающего меня за тягу к свободным уютным штанам и не обтягивающему верху. Орлов считает, что женская одежда обязана одновременно быть сдержанной и подчеркивающей достоинства фигуры. Ну Геля-то все прелести демонстрирует разом, совершенно не сдерживаясь, а меня с возрастом стали смущать брюки, обтягивающие уже не самую аккуратную попу, и глубокие вырезы, в которых видна не упругость молодости, а грудь, выкормившая двоих.
Удивительно, но рубашка навыпуск весьма неплохо смотрится со спортивным низом. Привстаю на цыпочки, глядясь в зеркало, и отмечаю, что здесь даже уместен каблук, да и яркий платок на шее окажется весьма кстати.
Я себе… Не противна! До нравлюсь еще далеко, но это уже что-то. Понимание приходит неожиданным откровением. Не жертва, не тень великого Орлова, не страдающая от предательства и абьюза слабачка. Чуть полноватая женщина средних лет одобряюще улыбается из отражения. Подмигивает и достает алую помаду: «Ты справишься, Ольга. Все будет хорошо».
*
В вечернем парке, наверно, половина города – молодежь шумными стайками и влюбленными парами, семьи с колясками и детьми, одиночки с собаками или в поисках знакомств, пожилые пары, неторопливо прогуливающиеся по аллеям под руку. Столько людей предпочли теплый майский вечер домашним посиделкам и заботам.
Уличные гуляния Орлову не по статусу – толпу Володя не любит, особенно если она собралась не по случаю чествования великого и непогрешимого бизнесмена и мужа. Года три назад я сопровождала его на День города – верфь спонсировала памятник морякам – героям Второй мировой. Помню, как стояла у сцены, пока Владимир Сергеевич толкал проникновенную речь, как кукольно улыбалась, прижатая к его боку, а нескончаемый поток нужных и важных людей подходил выразить свое почтение, и как едва зазвучали первые аккорды приглашенной из Москвы группы, мы уже погрузились в автомобиль и отправились домой.
А сейчас, стоя у центрального входа, разглядываю людей и глазею по сторонам с интересом туриста, а не местного жителя. Точнее не так – с ностальгическим трепетом репатрианта, вернувшегося на родину из длительной ссылки.
– Здравствуйте! – звонкий детский голос прерывает созерцательную задумчивость.
– Ульяна? Добрый вечер, – ученица, с которой мы на днях лепили из пластилина личную боль улыбается широко и тянет за руку женщину, чье имя не к месту вылетело из моей памяти, хотя точно есть в личном деле девочки.
– Вы тоже на концерт? – она говорит быстро, слегка глотая окончания, словно речь не успевает за скоростью мыслей. Киваю, понимая, что ребенку нужно лишь подтверждение собственной догадки, а не моя правда.
– Папа рок любил, – мрачнея на миг, сообщает Уля, но тут же добавляет уже более веселым тоном, – и я теперь тоже. Мам, можно я сладкую вату куплю?
На входе в парк палатка, откуда выходят довольные дети с разноцветными сахарными облаками на палочках. Мать кивает, и девочка, пробубнив скороговоркой: «До свидания, Ольга Алексеевна», уносится за своей порцией липкого приторного счастья.
– Спасибо вам, Ольга Алексеевна.
Мы встречались однажды, шесть месяцев назад, почти сразу после страшного известия о гибели отца Ульяны. Помню ее глаза, из которых ушла сама жизнь, поникшую фигуру, утратившую стержень – не человек, тень. Дочь – единственное, что заставляло ее жить несмотря на боль потери. А сейчас передо мной привлекательная женщина с грустной улыбкой и бесконечной материнской любовью в устремленных на Ульяну глазах. Она смогла. Она нашла силы и стимул смотреть в будущее с надеждой. И глядя на вдову солдата, мне становится стыдно – за слезы, пролитые из-за измены мужа, за собственную слабость и пораженческие мысли. Мой мир рухнул, но не разбился, не сгорел, не пал «смертью храбрых».
– Спасибо вашей дочери, – отвечаю от всего сердца. – Я многому от нее учусь.
– Ольга Алексеевна, Татьяна Валерьевна, – нива Михалыча останавливается в нескольких метрах от нас. Одновременно киваем, приветствуя, а мать Ульяны тут же прощается, отправляясь к дочери, уже восторженно поглощающей сахарную вату ядрено розового цвета. Улыбаюсь, внезапно вспоминая своих – ни один поход Ани и Лены на аттракционы в детстве не мог обойтись без этого лакомства.
– Вы знакомы? – гляжу в спину уходящей женщины.
– Не более чем с остальными родителями. Память на имена и лица – издержки прежней профессии, – нас с завхозом разделяет пара шагов – оптимальное расстояние комфорта для едва знакомых людей.
– То есть если я завтра решу устроить вам проверку – сможете всех заходящих в школу назвать по имени-отчеству? – интересуюсь почти ехидно, а в груди разрастается смешливый озорной настрой, казалось, забытый в далеком детстве.
– Наверняка провалю. К первоклашкам целое отделение*(имеется в виду армейская тактическая единица, состоящая из 5–10 человек) приставлено. А тех, кто как Татьяна несколько лет ребенка приводил, назову.
– Ого!
– Зато с датами швах. День рождения сына и тот не сразу запомнил. Хотя вру – тещин до сих пор в памяти, как каленым железом выжжен, – Михалыч хмыкает, а я не сразу понимаю, что это подавленный смешок.
Мы идем по аллее, усыпанной лепестками вишен. Где-то вдалеке раздаются первые аккорды рок-концерта.
– Будете кофе или чай? – мужчина кивает в сторону ларька с напитками.
– Вряд ли у них есть с ромашкой, – отшучиваюсь, но мой спутник совершенно серьезно отвечает:
– Сейчас проверим, – и уже разворачивается, собираясь незамедлительно выполнять поставленную задачу.
– Не надо, – останавливаю, непроизвольно задерживая за рукав, тут же отдергивая пальцы, как от горячего. Что-то я слишком осмелела для той, кто два дня назад не смела и глаза поднять на других мужчин, кроме мужа. Орлов паталогически ревнив, хотя я ни разу не давала повода. Однажды целую неделю донимал меня подозрениями, просто потому, что показалось: уезжая утром к маме, я надела черное белье, а вечером, когда он встретил меня с электрички, была уже в бежевом. Не иначе как переоделась для любовника. Тогда я не подумала, но теперь понимаю: каждый из нас не только судит по себе весь мир, но и видит в другом собственные пороки.
Интересно, Оболенская уже вкусила всю прелесть Володиного характера? Сомневаюсь. Такие «привилегии» обычно доступны родным и близким, а не просто допущенным к барскому телу. Но, судя по поведению Ангелины, она считает себя особенной и метит на мое место не только в постели Орлова, но и во всех остальных отраслях. Неслучайно же сегодняшнее представление в кабинете?
Вероятно, все раздумья написаны у меня на лице, потому что Михалыч тихонько кашляет, привлекая внимания:
– Бросайте вы эту головнятину, Ольга Алексеевна. Знаете, в Японии есть традиция: любоваться цветами и молчать. Чтобы не спугнуть красоту. Только молчание должно быть настоящим, а у вас рабочие мысли гудят, как провода под высоковольтным напряжением.
– Тогда давайте возьмем чай и помолчим до конца вон той аллеи? – соглашаюсь, удивляясь, откуда в бывшем военном внезапная поэзия самураев Страны восходящего солнца.
За чай каждый платит сам, хотя Михалыч и порывается, поджимая губы на мой отказ, но принимая его без уговоров и навязывания. Именно то, что мне сейчас и нужно – свобода выбора и поведения даже в таких мелочах. Хотя то, что к чаю он покупает имбирный пряник и протягивает мне, вызывает умиление.
В моем стакане ягоды облепихи и черничный лист – желание скорого лета. У отставного майора – классика поездов дальнего следования – черный, с лимоном и двумя кубиками сахара. Замечаю, что коротко стриженные волосы еще влажные, как после душа, а подбородок слишком гладко выбрит – готовился к нашей встрече?
В этой части парка немноголюдно все поспешили на концерт. Мы идем по аллее, временами соприкасаясь рукавами рубашек, а вишневые лепестки кружатся в воздухе, застревая в моих волосах и оседая на широких плечах Михалыча.
– Ольга Алексеевна… – голос слегка напряжен, как будто на экзамене, а не на прогулке.
– Просто Ольга.
– Петр. – Он протягивает руку, а я подаю свою в ответ – не для поцелуя, а как равная, пожимая сильную сухую ладонь. Жест длится ровно столько, сколько положено приличиями – ни секундной дольше. В Михалыча будто встроен датчик четкого распорядка. Заканчивая рукопожатие, он подхватывает ближайшую цветущую ветвь и подзывает меня ближе:
– Это Розанна, – произносит с неожиданной нежностью. – Подвид сахалинской сакуры, видите – цвет лепестков уходит в красный?
Киваю, глядя не столько на лепестки, сколько на сурового мужчину, улыбающегося соцветиям на тонкой вишневой ветке.
– А я думала, вы больше по уставам и приказам.
– И по ним тоже. А еще по генеральным уборкам и инвентарным номерам, – он серьезно поджимает губы, но глаза смеются.
Продолжить разговор мешает резкий визг тормозов. Поблизости от нас, где аллея упирается в улицу, резко останавливается черный мерседес представительского класса. Нет нужды в номерах – без них понятно – это Орлов. Дверь распахивается, выпуская моего мужа собственной персоной.
– Ольга, садись в машину, – рычит приближаясь. Володя бледный, глаза горят, руки сжаты в кулаки.
Хочется отступить или уступить, как всегда, по привычке, и пойти с ним. Но я выбираю принцип поведения скальных обезьян – в любой непонятной ситуации замри и не шевелись, иначе рискуешь сорваться в пропасть. А она вот – развезлась прямо передо мной бездной расширенных зрачков, чумных от злобы глаз Владимира.
– Установил слежку в моем телефоне? – лепечу шепотом, проклиная себя за неспособность выкрикнуть это ему в лицо.
– Конечно, – Орлов и не думает отрицать. – Муж должен знать, где и с кем шляется его жена. Быстро ты, Олюшка, нашла мне замену!
Михалыч делает шаг вперед.
Заметив движение, Владимир хохочет:
– Защитник нашелся! Знаешь, кто я?
– Знаю, – голос отставного военного становится тихим, ледяным.
– Тогда уйди с дороги, товарищ майор, не мешай мужу воспитывать загулявшую жену!
Неожиданно Володя подскакивает, хватая меня за руку, тянет на себя. Пальцы впиваются клещами, причиняя боль. Пытаюсь вырваться, но муж усиливает хватку, шипя на ухо:
– Опозорить меня хочешь? Быстро садись в машину!
Дергаюсь резко, роняя стакан с чаем, рубашка трещит, пуговица на вороте не выдерживает, отрываясь.
– Нет! Пусти… – звучит умоляюще, одной интонацией подписывая проигрыш, как вдруг… Орлов больше не держит, не тянет, а скрюченный пополам хватает ртом воздух, держась ладонями за солнечное сплетение. В глазах испуг и недоумение.
А Петр Михайлович встает передо мной, не торопясь расслаблять сжатые в кулак, покрасневшие от удара пальцы:
– Женщина сказала: «Нет».
*
Нет. Набатом звучит в голове, давая не силу действовать, но упрямство противостоять.
– Нет. – Повторяю вслух, подкрепляя, – я никуда с тобой не поеду, Володя.
Он все еще корчится, сгорбленный, исходящий на ненависть мимикой и взглядом, и часть меня мучительно хочет кинуться к мужу – помочь разогнуться, унять боль. Только мне сейчас в разы больнее, чем деспоту, не принимающему отказов. Орлов получил под дых, а у меня выбита из-под ног почва привычного мира, и сердце разорвано в клочья. Но внешне на жертву больше тянет он – хрипит, хватается за грудь, а я стою равнодушным истуканом.
– Ты – моя жена. – Акцент на слове «моя». Собственность, привычка, неотъемлемая часть образа успешного бизнесмена и примерного семьянина. Распрямляется, пользуясь преимуществом в росте – теперь смотрит на меня сверху вниз.
– Нет. – хватаюсь за короткое слово, как за соломинку. – Я больше не хочу. Не могу быть твоей.
Звучит криво, за что Орлов тут же цепляется, не прощая противнику в моем лице ни малейшей оплошности:
– О, так теперь ты с этим? – презрительный кивок в сторону Петра. – Во все щели уже дала, да?!
Не успеваю остановить – Михалыч быстр и резок. А еще скор на расправу почти так же, как муж на слова. Десантникам, даже бывшим, не до демагогии. Правда, в этот раз не бьет – хватает за лацканы пиджака, вздергивая вверх. Володька реагирует, пытаясь ударить, но мажет. Они примерно одного роста и оба поджарые, крепкие, только муж обязан физической форме регулярным тренировкам в зале, а бывший десантник, похоже, не забыл приемы боевых единоборств. Схватка тухнет в зародыше – фитнес проигрывает профессиональным навыкам. Петр уходит от неумелой атаки, оказываясь за спиной, заламывает руку противнику, вынуждая практически кланяться мне в ноги.
– Извинись.
– Пшел на хер, – Орлов пытается вывернуться, но лишь взвывает от боли, чуть не падая перекошенной от злобы рожей в асфальт. Дико и неправильно, что мне совсем не хочется спасать еще вчера горячо любимого мужа?
– Извинись. – Повторяет Михалыч, а глаза бывшего военного смотрят в мои – ждут приказа? Испытывают? Изучают реакцию? Глядя на страдающего предателя, я должна чувствовать мелочное злорадство или удовлетворение, но вместо этого внутри штормит стыдом и жалостью. Стыдно, что кто-то увидит его, меня, нас в этой дикой сцене, точно списанной из плохого романа; жаль прожитой с закрытыми глазами жизни и того веселого, беззаботного парня, которому двадцать пять лет назад я, не задумываясь, сказала «Да». Видимо, слишком много разных «да», ступеней из больших и малых уступок и согласий, раздавших нам роли и приведших в этот весенний парк, где лепестки сакуры оплакивают прошедшую жизнь. Я смотрю в полные ненависти глаза мужа, на перекошенный презрением и злобой рот и с внезапной ясностью понимаю: в моем сердце больше нет к нему любви.
–Мы ждем извинений, – продолжает давить прямолинейный солдат, не знающий компромиссов, но бесконечно честный в поступках и отношении к миру. Но мне не нужны выбитые под давлением лживые слова.
– Хватит, – качаю головой. Михалыч кивает едва заметно, но смотрит так, точно прочел все сомнения, роящиеся в моей душе. Орлов же, напротив, воспринимает отказ очередной слабостью и своей победой. Скидывает руки Петра, сплевывает с высокомерным превосходством и бросает угрозу:
– Урою. Ты совершил самую большую ошибку в жизни, майоришка.
– Возможно. Зато не запятнал честь и сохранил совесть. – Завхоз отходит, оставляя нам пространство, и, судя по стойке смирно и цепкому немигающему взгляду, готовый в любой момент бросится на мою защиту.
– Хватит дурить, Ольга. Завтра приедут Митрофановы и наши девочки. Кем ты хочешь выставить меня перед семьей? Что я, по-твоему, должен сказать жениху дочери? Что его теща сбежала из дома с военным?
– Уверена, ты придумаешь более правдоподобный вариант. Уж что-что, а выставить себя в выгодном свете и принизить других у тебя выходит отлично.
Желваки на лице Орлова чудом не рвут кожу. Володя косится на Михалыча и молча проглатывает поток оскорблений, ограничиваясь лаконичным:
– Значит, нет?
– Нет, – подтверждаю и поворачиваюсь спиной. Позади раздается язвительное:
– Глупо. Думал, ты умнее.
– Что ж, значит, каждый из нас сильно ошибался в другом.
«Господи, помоги мне пройти пятьдесят шагов по аллее и не обернуться, не зарыдать, не бросится бегом прочь из парка – от позора, от боли, от самой себя, неспособной равнодушно уйти и не могущей покорно остаться! Кто бы знал, что так мучительно сложно выбирать себя!»
Михалыч держится чуть позади. Не догоняет, но и не отстает. Только когда мерседес Орлова проносится мимо, Петр ускоряет шаг. Опасался нападения с тыла и прикрывал спину?
– Тактика успешного отступления, – горько усмехаюсь, лишь бы хоть что-то сказать.
– Гауптвахты таким мало. Нужен трибунал. – Тон резок, а сказанное, как всегда, по делу и четко в цель.
– Я подам на развод, – сама не верю сказанному, но что-то внутри понимает – другого решения нет.
– Боитесь?
– Да.
Сердце бьется сильно, но это не страх. Это свобода. Пока неуверенная и хрупкая, но уже расправляющая крылья. Когда мы сворачиваем за угол, и мерседес скрывается из виду, Михалыч тихонько кашляет.
– Вы уверены, Ольга?
Я останавливаюсь и смотрю на него.
– Уверена, Петр. Я должна это сделать.
Где-то вдали рок-группа затягивает мажорный аккорд.
– Пойдемте, – мужчина подставляет локоть, но не настаивает. – Я провожу вас.
Беру его под руку. Не цепляюсь, как за опору и защитника, не поддаюсь порыву, а совершаю осознанный выбор.
Мы продолжаем прогулку, каждый погруженный в свои мысли. Вишневые лепестки все еще кружатся вокруг, один из них опускается мне на ресницы. Жизнь продолжается. И, возможно, прямо сейчас это только начало.
*
В десять вечера я одна на кухне съемной квартиры завариваю специально купленный в аптеке ромашковый чай. На столе ежедневник со списком дел и мобильный с неотвеченными от дочерей. Старшая, бросив попытки воззвать к здравому смыслу, прислала адрес ресторана с припиской: «Завтра. 18.00 Митрофановы. Жду тебя». А от Ани -фотография рисунка – женщина, с забранными в высокую прическу волосами склонилась над чашкой. За ее спиной гигантская монстера – мой новый портрет на память о визите в оранжерею.
«Ты мне льстишь. Вышло явно красивее, чем в жизни».
«Я так вижу. Красота в глазах смотрящего», – отвечает дочь.
Грызу колпачок шариковой ручки, глядя на записи в блокноте: «1. Известить жильцов об окончании аренды. 2. Открыть в банке новый, неизвестный Орлову счет. 3. Забрать из дома свои вещи. 4. Подать на развод».
Легко написать – не так просто сделать! Озаренная идей, пишу Анюте: «Ты будешь завтра на «семейном ужине» с родителями Артема?». Получив утвердительное: «Папа настоял» с кучей недовольных смайликов, отсылаю в ответ: «Нужна будет твоя помощь в одной авантюре. Прикроешь?»
Разумеется, моя девочка соглашается, не задавая лишних вопросов. Так бы и расцеловала кнопку! А после набираю номер подруги:
– Света, как насчет того, чтобы вместо пижамной вечеринки совершить кражу со взломом?!
*
10. Преступление
Светка будит меня настойчивым звонком одновременно в домофон и по телефону.
– Открывай, Олька! Женщина-кошка готова бороться и побеждать, находить и перепрятывать!
Удивительное создание в дверях, представшее моему еще заспанному взору, забыть невозможно. Зато сон как рукой снимает. Рыжие волосы директора сельской школы забраны в высокий хвост. Карие глаза подведены черным, словно Светлана Александровна пересмотрела турецких сериалов, а впечатляющая фигура втиснута в обтягивающий комбинезон, любимой леопардовой расцветки. Гроза саванн и козлов-изменников собственной персоной.
– Мяу! – вместо приветствия выдает подруга-кошатница, а я от хохота чуть не сгибаюсь в поклоне.
– Отвратительная маскировка, Свет. Я надеялась, мы не будем привлекать внимание.
– Ты и так четверть века «не привлекала внимание». План выполнен и перевыполнен, – отмахивается она, проходя на кухню и принимаясь шуршать пакетами из ближайшей «Пятерочки».
– Ты в таком виде еще и по магазинам ходила? – не удерживаюсь, потому что глаз от Светки не отвести, но и приличным зрелище не назвать.
– Зря смеешься, за десять минут я получила целых три предложения интимного характера. Если бы не данное тебе обещание и радужная перспектива насолить Орлову, вполне возможно, у меня наконец-то сложилась бы личная жизнь.
– Александровна, может еще не поздно вернуться?
– От судьбы не уйдешь, а настоящая любовь подождет. Если не дождется, значит ненастоящая, – философски замечает учительница химии и накрывает завтрак, которого с лихвой хватит на десятерых. На мой удивленный взгляд подруга поясняет:
– Вдруг как с кофе – годы брака стерли в памяти, что любишь именно ты?
Не отвечаю, выбирая на кофе машине режим «капучино». Светка округляет глаза:
– Оль, это же…
– Да, то, что любит Орлов, – подтверждаю, задумчиво наблюдая за тем, как молочная пенка ложится поверх черноты эспрессо. – Но и кроме Володьки, миллионы людей во всем мире пьют капучино. В конце концов итальянцы придумали напиток не по орловскому спецзаказу. И знаешь что? – подмигиваю, беря чашку в ладони и с откровенным удовольствием слизывая плотную белую шапку.
– Мне он тоже нравится. Я могу позволить себе любить то же, что Орлов, при этом не любя его самого.
– Да ты выросла, моя девочка! – Света салютует круассаном.
– В сорок пять могу себе позволить, – не переставая улыбаться, посыпаю капучино корицей. – Вот теперь именно то, что мне нужно.
– Не будь на часах десять утра, я предложила бы это отпраздновать! Что за дивные метаморфозы! Вот что способен сделать с пленником один день самостоятельной жизни.
– А также драка в парке между мужем и бывшим военным, – специально выдерживаю паузу, чтобы рыжая леопардовая кошка нетерпеливо заерзала на табурете и потребовала подробного пересказа событий вчерашнего вечера.
Монолог про Михалыча, то и дело перебивается охами, ахами, восторженным матом и гримасами Светланы Александровны, которая не скупится в эмоциях и выражениях, а по итогу выдает и вовсе поразительный вывод:
– Вот что, Оля, надо брать!
– Что брать? – не догоняю с первого раза.
– Не что, а кого! Петра твоего, разумеется.
Теперь удивление заставляет вздергивать брови и вопросительно вылупляться на подругу.
– Он же «настоящий полковник», – поет, подражая голосу Пугачевой.
– Вообще-то, майор, – исправляю машинально.
– Вообще-то, ты понимаешь – о чем я.
И, что самое поразительное, я понимаю. Вот только…
– Это не то, что мне сейчас нужно.
– Но и то, что совершенно точно не помешает, – Светлана Александровна хихикает, как девчонка.
А дальше мы пьем кофе, смеемся, вспоминаем прошлое и смотрим «Красотку», а я ловлю себя на мысли: «Как хорошо, что есть друзья!»
*
Безоблачность и беззаботность посиделок сходит на нет в районе обеда, когда мобильный начинает разрываться входящими от мужа и дочерей. Трезвон Владимира я игнорирую, хотя Светка настоятельно рекомендует послать его на три буквы, или куда подальше. Диалоги с дочерями разнятся, как лето и зима. Анюта шутит и обсуждает детали грядущей авантюры, старательно избегая упоминаний об отце. Алена же, через фразу вставляет «папа сказал», «папа думает», «папе надо». На последнем я не выдерживаю:
– Радость моя, а что надо тебе? – трубка замолкает на несколько секунд, а я мысленно представляю лицо старшей, по мнению всех родственников, похожей на меня в молодости. Наверно, сходство это не только внешнее, но и характеров – при всей колкости и стойкости духа, Лене очень важно угодить отцу, поступить так, чтобы заслужить его одобрение. Во всех спорах, во всех наших неурядицах, старшая дочь всегда занимала сторону мужа. Мне было больно, обидно, тяжело. Но я и сама соглашалась с доводами Орлова, проигрывая раз за разом в битве сильного со слабым. Только Алену слабой язык не поворачивается назвать. Такие могут и целину в одиночку вспахать и мир перевернуть. Надеюсь, ее глаза откроются раньше, чем мои – все-таки дочерняя любовь к родителям не так слепа, как женская.
– Мам, ты опять начинаешь? – вопрос риторический. Отвечать не обязательно, потому просто жду, и Алена не подводит:
– Это просто помолвка. Артем хотел пожениться летом, но из-за ваших с папой разборок я предложила отложить на осень.
– Спасибо за «наши разборки», а не за мои капризы, как в прошлый раз, – слова горчат, но мне критично важно донести до дочери то, что происходит в моей душе. Пусть она не хочет и пока не может понять меня как мать, но, может быть, услышит, как женщину?
– Ты приедешь сегодня? – Лена игнорирует замечание, переходя на отстраненный деловой тон – один в один Володя, когда ему не нравится позиция собеседника.
– Прости, но нет, – отказывать дочери сложнее в разы, но Светка поднимает большой палец, а я стараюсь, чтобы голос не дрожал.
– Не делай вид, что тебе жаль, – язвительно замечает трубка. – Ты же терпеть не можешь Митрофановых.
Делаю глубокий вдох и считаю до трех.
– Мне не жаль, что я не увижу эту ярмарку тщеславия, в которую превращаются все встречи твоего отца и родителей Артема. Также не буду перед тобой извинятся за то, что считаю твоего жениха, мягко говоря, недостойной партией. Но я искренне прошу прощения, что не буду рядом с тобой, когда тебе нужна моя поддержка и внимание. Я люблю тебя, Аленка, но это не значит, что я разделяю все твои взгляды.
Слезы все-таки увлажняют глаза, а голос сбивается, выдавая меня с потрохами.
– И ты можешь на меня рассчитывать. Всегда.
– Но не сегодня, – резюмирует дочь.
– Да, не сегодня, – подтверждаю, чувствуя – еще чуть-чуть и разревусь.
– Мам… – тишина повисает между нами, разрастаясь бездной непонимания, в которой я утону, так и не достигнув дна.
– Я тоже тебя люблю, – внезапно тихо и мягко завершает разговор Алена.
Экран гаснет. А я шмыгаю носом и вытираю влажные щеки тыльной стороной ладони. Над темной бездной все-таки перекинут пока еще тонкий и хрупкий мост.
*
«Все в ресторане, а ты где?» – в сообщении Ани ни за что не распознать тайный сигнал – просто дочь интересуется, почему опаздывает мать. Но для меня это знак начинать операцию по возвращению своих вещей.
У Светки – старенький трехдверный паркетник, на заднем сидении которого зачем-то лежит молоток, бита и отвертка. На мое недоумение подруга с готовностью поясняет:
– Надо быть готовой к любому повороту событий. Вдруг нам придется отбиваться?
Хихикаю не столько от веселья, сколько от нервов. Чувствую себя почти преступницей, собираясь проникнуть в собственный дом. Вряд ли Володя предъявит мне счет за платья, туфли и белье, да и любой суд встанет на мою сторону, разделяя совместно нажитое имущество, и все-таки сильно не по себе. Как тать, крадущаяся в ночи, озираюсь, открывая ворота своего дома, вставляя ключ в замок и вводя код от сигнализации. Следом за комбинацией цифр набираю сообщение младшей дочери: «Все в порядке?»
«Все ок. Официально ты то ли больна, то ли при смерти. Папа так увлеченно пускает пыль в глаза, что даже забыл мобильный на столе. Проникновение не замечено».
Выдыхаю. Первый этап удался. Уведомления системы охраны приходят на телефон Орлову, и не будь удача и Анюта на моей стороне, муж бы уже мчался в наш коттедж в сопровождении наряда полиции. Конечно, остается еще жучок в моем телефоне, или программа слежения, или что там Володя установил, чтобы контролировать «гулящую» жену, но... Искренне надеюсь – Митрофановы и помолвка дочери окажутся важнее, чем потребность призвать меня к порядку и послушанию.
Вообще, продуманным наш со Светкой спонтанный визит в дом на заливе не назвать, с какой стороны ни посмотри. Я даже сумками или коробками не озаботилась. Руководствовалась только мотивом «нечего надеть», но только зашла в прихожую, поняла: – в обстановку этого семейного гнездышка вложено столько моей души, что парой костюмов и курток обойтись не смогу. А Светлана Александровна за спиной восторженно пофыркивает и не скупится в комментариях:
– Роскошно! Круто! Вау! Теперь, Олька, я тебя понимаю. За такое любая продастся. Паркет дубовый?
– Лиственница, она долговечнее. – Поясняю зачем-то, вспоминая не к месту, с каким вниманием мы с Володей выбирали все отделочные материалы для нашего дома. Каждая ручка, цвет стен, ткань портьер – все здесь продумано до мелочей и пропущено через долгие размышления и вдумчивые сомнения. Несмотря ни на что, мне все еще нравится этот дом – мой, в той же мере, что и Орлова. Сердце щемит пониманием – при разводе вряд ли удастся сохранить коттедж за собой. Скорее всего, Володя попытается оставить меня ни с чем – в качестве демонстрации собственной власти и силы, и чтобы проучить непокорную, вырвавшуюся из-под контроля.
Сопровождаемая нескончаемым потоком Светкиных восторгов, останавливаюсь на пороге кухни. Хочется забрать с собой и набор американских чугунных сковородок, и привезенную из Дубая турку, и любимый сервиз с морским орнаментом, найденный на ремесленной ярмарке в Лиссабоне.
– Хочешь что-нибудь разбить? – заговорщицки подмигивает подруга, но я в ответ лишь качаю головой.
– Нет. Хочу остаться, – признаюсь честно. Самым логичным сейчас кажется предложить Светке выпить чаю и сесть за круглый стол, за беседой и печеньем. Вытаскиваю из буфета жестяную банку с недавно испеченным ассорти: с вяленой клюквой, миндалем, маком, кардамоном и просто сахаров. Соучастник-сладкоежка мгновенно оценивает мои кулинарные таланты:
– Не захочешь географию преподавать – иди в кондитеры. Выпечка – огонь!
– Могу дать рецепт, – улыбаюсь, сама угощаясь испеченным всего четыре дня назад бискотти.
– Нет уж, Оль, кулинария всегда была по твоей части, а у меня даже блендер появился исключительно ради клубничной «Маргариты». Кстати, где Орлов алкоголь держит? Уверена, у него в баре не «Багратион», но «Наполеон».
На раковине как раз замечаю пустой коньячный бокал, а в мусорке бутылку из-под Хеннесси -несколько лет она стояла початая в кабинете мужа, а с моим уходом опустела за два дня.
– Мы здесь за одеждой, – озвучиваю больше для себя, чем для Светки. Каждая минута в любовно обжитом доме снижает градус моей решительности. Оказывается, легче думается и принимается решения не только вдалеке от Володи, но и вне стен, видевших мою податливую покорность. Здесь я заложница давно принятой роли, как актер, всю жизнь исполнявший единственную пьесу в старом театре. И хочется вырваться, а заученная модель поведения диктует привычный набор действий.
Благо рыжая женщина-кошка и не думает прерывать экскурсию – уже тянет меня за руку на второй этаж.
– Оль, а у тебя прям настоящая гардеробная, как в голливудских фильмах?
Киваю, переступая порог спальни, и спотыкаюсь о настоящую свалку из рубашек, брюк, пиджаков и даже нижнего белья. Похоже, Орлов в ярости распотрошил комод и шкаф, не в состоянии выбрать, что надеть на судьбоносную встречу с Митрофановыми. Порыв прибраться настолько естественный, что я наклоняюсь поднять сорочку из тонкого итальянского батиста, но Светка крепко хватает за локоть:
