Текст книги "Развод. 10 шагов к счастью (СИ)"
Автор книги: Екатерина Крутова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
– Это ж надо быть такой дурой! – не удерживаюсь, комментируя вслух.
На фотографии – очередное селфи. Небрежная растрепанность прически. Еще более опухшие, чем обычно, точно зацелованные губы. Черное, словно случайно попавшее в кадр, приспущенное с плеча кружево нижнего белья. Белоснежные простыни и лаконичность гостиничных стен фоном. А на заднем плане на кровати спящий мужчина. Не в фокусе, но любой, кто знаком с Орловым узнает этот профиль. И очередной «великолепный» статус: «Любить себя – значит быть достойной лучшего».
О да, милая, ты на правильном пути к лучшей жизни! Учитывая, что в образе Владимира Сергеевича Орлова все должно быть идеально и непогрешимо, выставленные на всеобщее обозрение фото с любовницей, в то время как официальная жена все еще пребывает в законном статусе – именно то, что нужно амбициозному самовлюбленному эгоисту, строящему карьеру и налаживающему политические связи. В нашей стране можно все, но так, чтобы никто на этом не поймал и уж точно не слил информацию в СМИ. А социальные сети и того хуже. Не успеваю я перелистнуть фотографию, как приходит входящее от Светки: «Оболенская весь мозг в сиськи перекачала! Других бы за такое уволили!» Да, моральный облик педагогов у нас блюдут, даже фото в купальнике выложить нельзя, не то полуголой с любовником. Но некоторые считают, что им законы не писаны.
«Геля думает, что пошла на повышение и метит территорию», – отвечаю подруге.
Скорее всего, Оболенская действительно решила раз и навсегда обозначить всему миру, чей Орлов. Так сказать, застолбить территорию. Или это месть за бэушные топазы?
Размышляю, листая дальше ленту новостей любовницы мужа, хотя меня больше на фотографиях не отмечено. Вечер четверга Ангелина Юлиановна провела в каком-то молодежном клубе – на фото она в неоновом свете с коктейлем в руках. Хочу уже закрыть раздражающий профиль, как взгляд цепляется за обсуждение: «Угадайте, кто будет подружкой невесты?». Открываю, не зная зачем. Не иначе сам дьявол-искуситель ведет меня в бездну злости и отчаянья.
«Алена+Тема=идеальная пара» – гласит подпись под снимком, с которого мне улыбается старшая дочь и ее жених.
Не хочу верить увиденному, но под фотографией сообщение, отправленной с аккаунта моей Лены: «Очень рада нашему знакомству, Ангелина. С нетерпением жду следующей встречи!»
Это не предательство. Не измена. Это отравленный кинжал в материнское сердце, загнанный со спины по самую рукоять. Чертовой дряни мало моего мужа – ей подавай всю семью!
*
Глухой ночной звонок вырывает меня из полудремы. Телефон вибрирует на тумбочке, освещая потолок синим мерцанием. Номер незнаком. Ночные звонки не предвещают ничего хорошего, если тебе давно не двадцать лет, и ты не ведешь активную молодую жизнь. Тревога просыпается раньше меня – когда отвечаю, – голос уже дрожит от недоброго предчувствия. Девочки? Мама? Что случилось?
– Это Ольга Алексеевна Орлова? – на другом конце женский голос, четкий, без эмоций. Таким сообщают врачи о смерти ближайшего родственника. Сердце сжимается и пропускает удар.
– Да, я…
– Вам звонит реанимация городской больницы. Ваш муж, Владимир Сергеевич Орлов, доставлен с острым коронарным синдромом. В его карте ваш номер указан, как экстренный контакт.
Ладони холодеют от стынущей крови, но где-то в глубине, на самом дальнем краю сознания, там, где живут мысли, в которых стыдно признаваться даже себе, я выдыхаю. Облегченно. Не мама. Не дочери. Просто почти бывший муж. И от этого становится дурно – неужели за десять дней свободы я стала настолько бессердечной?!
– Жив? – спрашиваю коротко.
– Состояние тяжелое, но стабильное. Инфаркт, скорее всего, на фоне стресса или переутомления. Сейчас пациент под наблюдением врачей. Вы можете приехать?
Стресса от обнародованных в сети снимков? Или переутомления от усердных скачек на резвой кобыле? Почему-то ярко представляю картину, как в миссионерской позе Володя бледнеет, хрипит, хватается за грудь и падает всем весом на Оболенскую, которая не догоняет происходящего и спрашивает дура дурой: «Ты уже кончил, милый?!» Сцена до того живая, что даже вызывает совершенно неуместную, учитывая обстоятельства, улыбку.
– Ольга Алексеевна? – пауза затянулась. Отгоняю прочь воображение.
– Я подъеду.
В конце концов, он все еще мой муж и отец моих детей. На часах без десяти минут три.
*
Больница встречает запахом антисептика и безнадежности. У приемного отделения уже дежурит журналист с камерой. Откуда только эти папарацци узнают все раньше других? Судя по озлобленному виду охранника на регистрации, репортер уже успел порядком его достать. Несмотря на то что я никогда не была фигурой публичной, постоянно оставаясь в тени мужа – меня узнают.
– Ольга Алексеевна! Правда ли, что ваш муж попал сюда из-за скандала с бывшей любовницей мэра Ангелиной Оболенской?
– О, она и мэру дала? Шустро. Думала, выше зама Геля не смогла подняться, – бросаю на ходу не останавливаясь. В спину летят какие-то столь же бестактные вопросы, но язвить, даже ради самозащиты, не тянет. Что, если с Вовой действительно все серьезно?
До реанимации кардиологии нужно пройти корпус отделений терапии и травмы, подняться на двух лифтах и спуститься на одном. Времени достаточно, чтобы под стук каблуков по кафелю вспомнить, как чуть больше года назад Орлов впервые загремел в клинику с сердечным приступом. Тогда они чуть не потеряли крупный заказ на оборонку, а его заместитель и правая рука переметнулся к конкурентам вместе с частью инженеров и конструкторского бюро. Ночь, когда я сидела на стуле в коридоре, а мужа откачивали и возили по всем обследованиям, отпечаталась в памяти, как одна из самых страшных. Тогда меня пугала неопределенность, потеря опоры и кормильца. Мир без Володьки казался пустым. Сейчас я знаю, что и за пределами наших отношений есть жизнь. Что я не просто жена, а человек, способный принимать решения и отвечать за свои поступки. С каждым шагом по пустым больничным коридорам все сильнее осознание: я могу жить со своей слабостью и, возможно, глупостью. Могу совершать ошибки и радоваться дням, в которых совсем не обязан быть рядом муж.
Машу рукой, точно прогоняя навязчивую муху – кажущиеся теперь нелепым потаканием эгоисту поступки: как я отменяю сеанс с учеником, потому что Орлову внезапно поплохело и он, решив, что умирает, потребовал меня срочно к себе. Как вместо поездки с дочерями в Мариинку все выходные просидела рядом с растянувшемся на супружеском ложе мужем, исполняя по первому требованию «последние» желания -куриный бульон, паровой пудинг и чтение вслух исторического романа. Как каждые десять минут слушала пульс, потому что несчастному больному чудилась аритмия. Как готовила все эти диетические обеды, завтраки и ужины и собирала с собой, чтобы даже на работе Володя мог правильно питаться. Я была хорошей женой. Возможно, даже слишком, раз распустила самовлюбленного эгоиста до махрового абьюзера.
У Орлова отдельная палата интенсивной терапии. Вижу мужа сквозь стекло – бледный, с датчиками на груди. Подключен к мониторам, но никаких трубок во рту, никакой искусственной вентиляции. Просто капельница и монитор, где отображается синусоида сердцебиения – ровная, стабильная, выглядящая вполне жизнеспособной.
– Ольга Алексеевна? – Ко мне подходит врач, молодой мужчина с усталыми глазами. – Ваш муж в стабильном состоянии. Инфаркт, но небольшой очаг.
– А он… – начинаю я, но тут же слышу слабый, но театральный стон из-за стекла.
– Оль… – голос Володи звучит так, будто он уже одной ногой на том свете.
Врач едва заметно закатывает глаза.
– Мы ввели тромболитики, все под контролем. Но пациент… – врач понижает голос, – настаивает, что ему гораздо хуже, чем есть на самом деле.
Конечно, настаивает. Уверена, что и медсестру, сообщившую мне о его «тяжелом» состоянии, подкупил, чтобы слегка преувеличила. Или я ищу злой умысел там, где его нет?
– Можно к нему?
– Да, но недолго.
Орлов лежит, закатив глаза, как герой мелодрамы. Выглядит он, действительно, неважно – бледный, с синяками под глазами и как-то постаревший. Когда подхожу ближе, выгибается и стонет. Громко, протяжно, жалобно. Мое сердце отзывается болью – требует броситься к мужу, утешить, обнять, попытаться помочь, но я пресекаю первый порыв. «Играет», – холодно комментирует разум. И от это понимания все внутри переворачивается. Место жалости занимает не злость, но пустота. Если бы не было Оболенской и всех тех постыдных низких сцен, что последовали после – я бы уже дрожала у постели «умирающего», выполняя все просьбы и молясь о скорейшем выздоровлении. Но сейчас будто прорвало плотину, и чувства утекли, оставив после себя лишь тихое изумление: «Неужели я больше ничего не чувствую? Я не желаю ему зла, но должна ли я бояться? Должна ли дрожать за его жизнь?»
В палате пахнет медикаментами и Володькиным парфюмом. Даже на больничной койке он умудрился сохранить этот запах – дорогой, подавляющий, показывающий, кто тут хозяин жизни.
Муж медленно открывает глаза, когда я подхожу ближе – бездна страдания и внимательности – как я восприму этот спектакль.
– Оль... Ты… пришла… – шепчет, делая паузы между словами, будто каждое дается с трудом.
– Живой? – спрашиваю сухо.
– Чуть не… умер… – хватается за грудь, морщится. – Сердце… еле бьется…
Монитор рядом мерно пикает, показывая ровный, чуть учащенный ритм.
– Да уж, еле-еле, – киваю в сторону экрана.
Орлов на секунду теряется, но тут же хрипит:
– Это… аппарат… поддерживает…
– Не надо, – удивляюсь собственному спокойствию. – Я видела анализы. Ты не умираешь.
Его пальцы судорожно сжимают простыню – жест, когда муж злится, но старается не показывать.
– Ты даже... сейчас... – он делает паузу, изображая одышку, – не можешь... проявить... сострадание?
Меня передергивает, но не от его слов, а от внезапного осознания: он действительно верит, что имеет право на мое сострадание. После всего. После Оболенской. После унижений. После того как смешивал меня с грязью перед дочками.
– Володя, – говорю тихо, наклоняясь, – ты не в коме, не под ИВЛ, и даже не в реанимации. Просто с микроинфарктом в частной палате под сестринским наблюдением.
Его лицо искажается – сначала от злости, потом от паники, что игра не работает, а контроль ускользает.
– Ты… не понимаешь… – он снова хватается за сердце, но на этот раз слишком уж демонстративно. – Врачи… скрывают… правду…
– Какую правду? Что ты не умираешь?
– Оль… – Орлов тянет ко мне руку, дрожащую, но не от слабости, а от ярости. – Я… чуть не погиб… из-за тебя…
Неожиданный поворот! Вовка серьезно думает, что стандартная схема – выставить меня виноватой во всех грехах, сейчас сработает?
– Из-за меня?
– Если бы… ты не устроила сцену… если бы не выкинула кольцо… если бы… не ушла к этому… майоришке… – он задыхается, но не от боли, а от накатывающей истерики. – Все из-за тебя!
Медсестра за стеклом настораживается, но я не повышаю голос, склоняюсь еще ближе и тихо с расстановкой выдаю:
– Нет, Володя. Из-за тебя. И из-за дуры, которую ты трахаешь. Из-за твоей губастой фифы, которая выложила ваши фото в сеть, как дешевый трофей. Что, не понравилось быть дураком на весь город? Из идеального мужа, отца и бизнесмена стать посмешищем. Хером с толстым кошельком – достижением тупой шлюхи? Нравится быть новым кобелем вечно текущей сучки?
Откуда только в речи берутся эти ругательства? Кто диктует мне текст и куда делась покорная Ольга Орлова, неспособная под гневным взглядом мужа связать пары слов? Лицо Володьки белеет по-настоящему. Но он приподнимается, забыв про «предсмертное» состояние.
– Ольга, я все исправлю!
– Нет, Володя. Ты уже все испортил.
Поворачиваюсь к выходу, потому что больше нет сил терпеть этот спектакль.
– Ольга! – кричит муж вслед, уже без всякого хрипа. – Ты не оставишь меня здесь одного!
Замираю, чувствуя, как рвутся внутри последние звенья сковывающей нас цепи:
– Ты под медицинским наблюдением в руках профессионалов. А потребуются другие услуги – всегда сможешь купить. Благо за деньги продается все – кроме настоящей любви и верности.
Монитор учащает писк. Неужели пациент и правда разволновался, или понял, что спектакль не работает?
– Ты предательница, – шипит вслед, но в голосе слышится не гнев, а страх. Настоящий, животный страх человека, который впервые столкнулся с чем-то неподконтрольным.
А я иду к выходу, осознавая странную вещь: мне не хотелось ему мстить. Не хотелось кричать, плакать, биться в истерике. Только побыстрее выйти отсюда и вдохнуть полной грудью воздух, в котором нет удушливого Орловского парфюма.
*
Звонок Лены раздается, когда я выхожу из больницы. Четыре утра – самое время для общения с дочерью. Сердце сжимается от воспоминаний о ее переписке с Оболенской. Старшая – папина дочка, неужели она и сейчас против меня?
– Мам... – голос Алены дрожит и срывается, словно едва сдерживает слезы. – Ты в больнице? С папой?
– Уже выхожу, – отвечаю ровно. – Он в порядке. Угрозы для жизни нет.
– Мам, я не знала... – чуть не плачет дочь, но я не спешу отвечать, слушая тишину, разбавленную прерывистым дыханием.
– О чем? – спрашиваю, хотя представляю ответ.
– О ней. Об этой... – Лена сглатывает, будто слова «стерва» и «шлюха» застревают у нее в горле. – Я думала, она просто коллега с верфи. Мы отмечали в клубе день рождения фирмы. Папа приехал, как учредитель, а эта с ним. Они с Артемом поладили, оказалась, что Геля подписана на его блог и фанатка подкастов ее мамы.
Я закрываю глаза, останавливаясь посреди почти пустой парковки. Алена – юрисконсульт в одной из фирм Орлова. Нарабатывает опыт и заодно является глазами и ушами мужа, чтобы все функционировало, как тому угодно. Все логично – праздник фирмы хозяин не должен был пропустить. Меня на такие мероприятия никогда не приглашали – это же неофициальный прием, где надо отсветить идеальным имиджем и достойной женой. Интересно, были ли другие девки на выход в клуб, на неформальный корпоратив, или Оболенская первая, удостоенная такой чести? Конечно, Ангелина действует по проверенному сценарию: втереться в доверие, очаровать и привязать, с максимальной выгодой для себя. Но что-то в словах дочери не стыкуется.
– А сегодня я увидела фото, – Лена начинает тараторить срываясь. – Эти посты, где она полуголая, а папа... мам, это же унизительно! Для него! Для нас!
– Ты же мне сама сказала «измена – это мелочь, а не повод вести себя как глупая истеричка». – Вспоминаю наш телефонный разговор на следующий день после моего прозрения.
– Что изменилось? То, что теперь весь город знает, кого трахает мой муж и твой непогрешимый отец?
Смартфон молчит. Только слышно, как Лена шмыгает носом. Дочь не виновата в грехах отца. В том, что она боготворила Володю и не брала меня в расчет – много и моей вины. Но сейчас, после обвинений мужа, чувствую, как обида накрывает и срывается словами, которые спокойная я никогда бы не произнесла вслух. Алена пытается манипулировать мной так же, как тот, кто всю жизнь был для нее примером. Врать, подтасовывая факты и выставляя себя в выгодном свете.
– Ты же знала, кто его любовница. Я сама назвала тебе ее фамилию. – Звучит резко, холодно и лишь чуть-чуть истерично.
– Ма-ам… – шепчет сквозь слезы старшая дочь. – Прости. Ты, папа, измена. Все это казалось таким бредом. Тем более, он сказал, что у тебя опять приступ помутнения реальности и ты все себе выдумала. Я тебя не слушала тогда…
«А теперь слушаешь?» – хочу практически выкрикнуть, но проглатываю боль вместе с опрометчивыми эмоциями.
– Ты веришь в мои приступы, Ален?
– Не-ет, – тянет дочь не очень уверенно, а я понимаю, что муж и свекровь капали ей на мозги. Пять лет назад, во время моей депрессии Лене было восемнадцать, и не понять, что с матерью что-то не так, она не могла. Это младшая тогда, как все подростки, была увлечена поиском своего места в мире и приняла месяц моего отсутствия, как что-то должное. Хотя, я никогда не спрашивала Анюту – может, и ей напели о моих «помутнениях»?
– Знаешь что, давай встретимся и все обсудим. Кажется, нам давно пора с тобой поговорить. Когда удобно – я могу приехать в Питер.
Не вижу смысла продолжать телефонный разговор. Правду лучше говорить в глаза, а вот врать – по телефону.
– Я дома, мам. Как только увидела это… эти селфи, села в машину и приехала к нему. А там… Она была у нас в коттедже, и они ругались. Это Оболенская довела папу до приступа. Ну, и я тоже. Услышала крики в кабинете. Зашла и увидела их. Он стал отнекиваться…
Лена говорит сквозь слезы.
– Ангелину при виде меня, как ветром сдуло. А папа сказал, что я все неправильно поняла. А потом вдруг схватился за грудь. Мам, я так испугалась. Это из-за меня.
– Нет. Не вини себя. Во всем, что происходит с твоим отцом, виноват только один человек – Владимир Орлов.
Голос холоден и тверд, будто принадлежит не мне, а кому-то другому, сильному, решительному, знающему настоящую цену поступкам и словам. На той стороне разговора старшая дочь громко всхлипывает, и материнское сердце отзывается болью истиной любви.
– Радость моя, хочешь, я сейчас приеду?
– Да, мамуль. Пожалуйста, приезжай…
*
от автора
Друзья, если книга нравится и не оставляет вас равнодушными – буду рада вашим комментариям и звездам в карточке книги.
По завершению, книга станет платной на следующий день – добавляйте в библиотеку и следите за обновлениями, чтобы успеть прочесть бесплатно.
13. Торг
Подъезжая к нашему коттеджу, ловлю себя на мысленном разделе имущества. Я уже простилась с этим домом, где мечтала провести остаток жизни. Не бередит душу поросшая травой поляна, где планировалась детская площадка для будущих внуков; равнодушно миную остекленную веранду, зимой превращавшуюся в оранжерею, а летом в место медитации за книгой, чаем и видом на морской закат. Не вызывает эмоций камин в гостиной, перед которым в день переезда мы с Володей, дождавшись, пока девочки уснут, предались, наверно, самой яркой страсти за всю жизнь. Все это теперь – кадры просмотренного фильма, картинки из красивого журнала – воспринимаются мной, как чужая история. Отстраненно и почти легко. Как много, оказывается, может изменить один поступок.
В доме кавардак, словно никто не удосуживался возвращать вещи на привычные места. Впрочем, так и есть – любящий порядок во всем муж сам даже чашку до раковины доносит не всегда, не говоря о том, чтобы поставить ее в посудомойку.
Лена встречает в гостиной. Сидит в кресле, укутавшись в плед и поджав ноги. Дочь всхлипывает, а меня передергивает ознобом – все это слишком театрально – показной бардак, тоска и страдание на публику. Словно Володька давит на жалость. Но одергиваю себя, пытаясь откинуть обиду и включить профессиональный подход. Дети перенимают родительскую модель поведения. И чем ближе их связь с матерью или отцом, тем сильнее подражание даже в мелочах. Совсем необязательно, что дочь отдает себе отчет, что ведет себя в точности, как дорогой ее сердцу кумир.
Хочется сказать старшей очень многое, но я молчу. Иногда это самый действенный способ вызвать собеседника на откровенность: внимательное молчание, умение слушать и вовремя задаваемые наводящие вопросы – основа моей работы. Потому что большинство из нас в глубине души знают ответы, просто бояться их признавать. Как я сама пять лет назад – вместо принятия правды и поиска решения, спряталась в раковину депрессии. Теперь иначе – жалкая недавняя сцена в больнице точно дала мне силы на следующий шаг.
– Ты меня ненавидишь? – Лена не смотрит на меня, не говорит, а бурчит себе под нос, как маленький ребенок, которому жутко стыдно признаваться в проступке, но вариантов нет – пойман с поличным.
– Конечно, нет. – Отвечаю искренне. – Мы было больно. Я злилась, но никогда тебя не ненавидела.
– Что теперь с нами будет? – вопрос, который мою практичную старшую дочь интересует куда больше чувств.
– Будем жить. Мы с твоим отцом по отдельности. Но я с вами – с тобой и с Аней, как семья.
– А все это? – дочь поднимает заплаканное лицо и обводит гостиную выразительным взглядом, задерживаясь на каминной полке. Там -наши фото. Свадьба, путешествия, дни рождения.
– Это прошлое.
– Вот так просто?
– Нет. Сложно. Больно. Тяжело. Но необходимо, – в моем голосе нет решительности идущего на бой, только усталое понимание правильности сделанного выбора. Почти равнодушная убежденность, которую не сдвинуть. Лена чувствует мой настрой и вытирает слезы, спрашивая уже спокойнее:
– Ты же понимаешь, что не сможешь выиграть эту войну?
Киваю с улыбкой, которая приводит дочь в замешательство.
– Конечно, моя радость. Ресурсы твоего отца на фоне моих почти безграничны. Вот только я не собираюсь с ним воевать.
– Ты же подала на развод… – недоумение старшей даже забавляет. Ей, истиной дочери своего отца, не понять, как можно отказаться от всего – имущества, достатка, жизненных благ. Но я столько раз обдумывала все варианты, что не вижу лучшего.
– Я не хочу больше быть его женой. Не только потому, что не могу простить. С этим как раз наверно я бы справилась и даже смогла жить, почти забыв. Но, я просто физически не могу больше играть отведенную мне роль, довольствоваться тенью Орлова. Не хочу потакать и поддерживать в том, что считаю неправильным.
– Мам, вы же можете просто поговорить и все решить… – продолжает не понимать старшая. Но я качаю головой:
– Твой отец не готов слушать. Не способен принять другие точки зрения, кроме своей – единственно правильной.
На это она молчит. Возразить нечего. Но еще цепляется за соломинку:
– Она, эта Ангелина, для него никто. Он сам ей так сказал перед приступом. Что таких смазливых сосок он по десять на день найдет, а жена у него одна.
Неужели дошло? Внутри я злорадствую, но вслух произношу совсем другой текст:
– Я не маленькая, Ален, и прекрасно понимаю, что такое блажь и желание чувствовать себя молодым у мужчины, почти разменявшего шестой десяток. Но я не смогу развидеть не только его без штанов у нее между ног и те чудесные фото, которыми сейчас наслаждается весь город. Понимаешь, за эти дни я будто заново взглянула на мир и саму себя, и, знаешь, эта новая Ольга мне нравится.
– И ты готова ради себя уничтожить все? Всех нас – меня, Аню, отца?
Снова эгоистичные Орловские темы. Вдыхаю полной грудью и говорю:
– Скажи мне как дипломированный юрист – могу ли я при разводе отказаться от своей доли в совместном имуществе в пользу детей?
Лена часто моргает и подается вперед:
– Ты… Что ты задумала, мама?
– То, что ваш отец, какими бы ни были наши отношения, вас любит. И, досаждая мне, зацепит вас только в том случае, если ты или Нюта встанете открыто на мою сторону. Но он никогда не лишит вас того, что посчитает забранным у меня. Я хочу разделить свою долю имущества между тобой и Аней. Это половина коттеджа, деньги на банковском счету и активы в акциях и фондах. А еще это драгоценные бирюльки, которые тебе надо забрать прямо сейчас, пока наш престарелый ловелас не разбазарил на своих прошмандовок.
– Мам! – дочери явно не по сердцу резкость моих высказываний, но по глазам вижу – идея ей нравится. Все-таки Лена – весьма прагматичная барышня и своего не упустит, как и ее отец.
– Ален, все, чего я хотела, выходя замуж – это быть с Володей. Родить от него детей, создать семью, прожить счастливо до самой старости, поддерживая друг друга во всем. Все это – дом, украшения, деньги, конечно, хорошо, но для меня были важны только в одном – чтобы у вас, девочки, было обеспеченное будущее и легкий старт, дающий возможность выбирать, чем заниматься и как жить, а не искать средства к существованию. Я не пропаду и без Орловских капиталов – в конце концов, у меня есть значительно больше чем двадцать пять лет назад. Есть квартира, небольшая, но вполне достаточная, чтобы жить и принимать гостей, есть машина, которая прослужит еще долго, есть одежда и вещи, которые не сносить до пенсии, есть работа и перспективы, пусть не со златыми горами, но вполне достаточными для приемлемой жизни, и есть люди, которые меня понимают и поддерживают. А еще у меня две чудесные девочки, которые выросли в красавиц и умниц, и которые обязательно разберутся во всем, а если нет – я всегда готова помочь, поддержать и просто обнять.
На последней фразе голос дрожит, а по щекам катятся слезы – непрошеные, но остановить их я не могу. Лена замирает, будто не знает, что делать, а потом подскакивает, отбрасывая плед, и заключает меня в объятия. Немного неловкие, но точно искренние. Старшая дочь утыкается мне в плечо, и я чувствую, как ткань быстро намокает – ей тоже больно и тяжело до слез.
– Я так ему верила…
– Я тоже, моя хорошая. Я тоже.
Глажу по волосам и как в детстве целую макушку. Аленка поднимает заплаканное лицо:
– Прости меня, мама.
– Уже простила.
Первые лучи солнца падают на паркет. На каминной полке тикают часы. А мы стоим, не отпуская друг друга, мать и дочь, принимающие судьбу и новый мир.
*
Полдня я провожу с Леной – разбираем вещи, сортируя на три части: забрать мне, оставить дочерям или отдать на благотворительность, параллельно наводим порядок и пьем ее любимый чай с бергамотом. К обеду возникает ощущение, что я передаю дом новой хозяйке. Что ж, это значительно лучше, чем губастая охотница за чужими мужьями. Главное, чтобы дочь не повторяла ошибок матери и не позволила превратить себя из личности в удобное приложение. Материнское сердце за Аленку болит и просит серьезно поговорить не только об Орлове, но и об Артеме – «перспективном» женихе. Звук подъезжающей машины и хлопнувшая входная дверь разрушают перспективу доверительной беседы на корню.
– Где эта психованная?! – раздается крик из коридора. Как всегда «тактичная и обходительная» Вероника Мелентьевна собственной персоной – моя горячо любимая свекровь.
– Мы на втором этаже, – сообщаю, перегнувшись через перила. Мое «мы» опытная скандалистка игнорирует, начиная атаку еще на лестнице.
– Ольга, ты что таблетки пить перестала и окончательно чокнулась?! Довела мужа, опору и кормильца, до инфаркта и реанимации! Мой Володя все для тебя делает, а ты…
Нелитературный эпитет застревает невысказанным в горле, когда, поднявшись на площадку, Вовина мать видит, что я не одна. Щеки ее старшей внучки уже пунцовые от стыда за бабушку, я же, наоборот, кажется, сияю как начищенный пятак, даже не пытаясь скрыть извращенного удовольствия: наконец-то не только я вижу истинное лицо Вероники Орловой.
– Ой, Аленушка, солнышко мое, – всплескивает руками свекровь, с напускной радостью широко улыбаясь. – А я вот тут папе твоему его любимых беляшей привезла. В больнице по домашней еде соскучился, наверно.
– Не успел за полдня. А вы с его лечащим врачом диету согласовали? – едва сдерживаюсь, чтобы не высказать в лицо этой сухонькой старушке все, что накипело за двадцать пять лет жизни с ее «идеальным» сыночкой.
– Какую диету? – Вероники Меленьтевна поджимает губы и смотрит на меня так, словно я несу редкий бред.
– При сердечно-сосудистых заболеваниях. Жареное и жирное там на втором месте, сразу после витаминов стоит.
Лена тихо прыскает, но быстро возвращается к серьезному выражению лица под недовольным взглядом бабушки.
– Аленушка, нам с твоей матерью нужно поговорить наедине, – лебезит до противного приторно, заискивающе глядя на внучку, мне при этом адресуя весь яд и лед презрительной ненависти. Конечно, я же осмелилась в открытую выступить против и пренебречь всем тем, что так щедро отсыпал мне муж.
Старшая дочь не торопится выполнять просьбу, смотря на меня вопросительно – точно ли ей не надо остаться буфером между нами? Все-таки она – моя девочка, несмотря на задуренные вовкиной родней мозги. От этого осознания на душе становится тепло:
– Ален, справишься без меня? Мы пока с Вероникой Мелентьевной кофе попьем, она наверно устала с дороги, – и на правах все еще равноправной хозяйки, спускаюсь на кухню, под показательно громкое фырканье, семенящей следом свекрови.
Говорить та начинает, едва претворив за собой дверь:
– Ты разрушила нашу семью, Ольга!
– Вашу семью? – даже не оборачиваюсь, доставая чашки и включая кофемашину. – Ваш сын разрушил ее сам. Я просто перестала притворяться, что этого не замечаю.
– Он дал тебе все! Дом, статус, детей…
– И отличную самооценку, – перебиваю, наблюдая, как неторопливо черная кофейная струя льется в белый фарфор. – Двадцать пять лет он считал меня никем. Приложением, подстилкой, прислугой. Удобным дополнением, лишенным голоса, желаний и чувств. Но вот что странно – я впервые за долгое время чувствую себя человеком.
Свекровь вздыхает шумно и как-то по-старчески устало:
– Глупая молодежь. Ты думаешь, я не знаю, каково это? Сергей Владимирович, – она произносит имя покойного свекра с неожиданной горечью, – имел трех любовниц одновременно. Но я сохранила семью. Ради Володи.
– И жалели о своем выборе каждый день, – киваю, ставя на стол две чашки кофе с молочной пенкой. – Вы вырастили сына, который повторяет путь отца. Только вот я – не вы.
– Давай все обсудим, Ольга. Ты рубишь с плеча сук, на котором сидишь не одна. Подумай о последствиях. Не о себе – о нас! О дочерях, о муже…
Хочется возразить, сказать, что я и так думала всю жизнь о других, но вместо этого делаю глоток горячего напитка и мысленно отстраняю от управления обиженную и обманутую жену, выпуская на передний план Ольгу-психолога. Всю жизнь худая, одновременно надменная наедине и показательно ласковая на людях, женщина указывала мне роль и место – вторичное, после ее сына, за его спиной – не столько как поддержка и тыл, сколько как стабильно работающий механизм по обеспечению всех потребностей. Ее постоянные «Володенька любит то, Володенька терпеть не может это, Володя привык, чтобы было так. У тебя такой хороший муж, да, Олюшка?» ну и самая ее любимая реплика на людях, невероятно раздражающая меня: «Любимая невестка – другой-то нет». Шутка, ядовитости которой свекровь нарочито не замечала двадцать пять лет.
Вспоминаю все уколы и брошенные мимоходом замечания, обесценивающие меня как хозяйку, женщину и мать. И вижу за ними глубоко несчастную женщину, положившую себя на алтарь жертвенности мужу-изменнику и эгоисту-сыну – мужчинам, привыкшим не считаться с простой, казалось бы, истиной – личное счастье невозможно без счастья близких. Не сумев сохранить идеальность своей семьи, все эти годы Вероника пыталась воплотить свое понимание правильного в нашей. Держась за наш с Володей крепкий брак, как за доказательство собственной правоты и значимости. Ну и, безусловно, личная финансовая стабильность здесь тоже играет немаловажную роль – к матери Орлов щедр, выполняет ее капризы и желания по первому требованию, словно извиняется за грехи отца. Свекровь хочет сохранить не наш брак, а привычный мир. Будущее ее страшит, а наш развод и вовсе ставит под сомнение все выстраданные ценности. Это ее фиаско, как матери, как жены, как героини, страдавшей во имя высшей цели.
