Текст книги "Развод. 10 шагов к счастью (СИ)"
Автор книги: Екатерина Крутова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
– Серьезно? Ты считаешь, что в измене нет ничего особенного? Если бы ты увидела своего Артема, целующегося с другой, тоже бы так сказала?
– Мам, не передергивай. Одно дело Тема – мы знакомы год, у нас нет общего дома и детей. И совсем другое – папа. Ты вообще думала, прежде чем закатывать ему сцену? Он же вся твоя жизнь – во всех смыслах. Одна мелочь и ты уже ведешь себя как глупая истеричка…
Его слова, не ее. Но муж настолько промыл мозги нам всем, что собственное «Я» от взращенного и навязанного уже не отличить.
– Ален, есть то, что нельзя, невозможно простить, – прикусываю губу, стараясь сохранить выдержку.
– Это просто ничего не значащая интрижка, физиология. Минутная слабость, ошибка, пилюля от стресса, – дочь готова и дальше подбирать удобные эпитеты для грязи и бесстыдства, но теперь уже я перебиваю, не желая слушать оправдания мужа, пересказанные устами той, кому я дала жизнь.
– Нет, милая. Это предательство.
– Какие громкие заявления, мам! Ты вообще подумала, как мы будем жить дальше?
– Как раз думаю и предполагаю, что пока мы с вашим отцом поживем отдельно.
Телефон отзывается громким разочарованным вздохом. Готовлюсь к новой порции логических выводов, но дочь меняет тактику. На место агрессивного наезда и давления приходит подобострастное заискивание. Этому она тоже научилась от него. Точнее, от нас обоих – модель поведения, которая годами доказывала свою успешность в нашей семье.
– В эти выходные приедут родители Артема, официально знакомиться с вами.
– С чего бы это?
– Мамуль, он сделал мне предложение! – выкрикивает Лена показательно громко и как-то искусственно радостно.
– Сразу, как твой отец оплатил первый взнос за квартиру? – жаль, мы разделены сотней километров. Сейчас бы заглянуть в серо-голубые, такие же, как у меня глаза, взять за плечи и хорошенько встряхнуть.
– Я знаю, что Тема тебе не нравится, – выдает Лена обиженно, – но он меня любит и у него отличные перспективы.
– Перспективы наконец-то начать работать, а не изображать делового за отцовские деньги?
Артем – классический мажор, из тех, что родились с золотой ложкой во рту. Его дед из партийных, отец пригрелся на теплом месте в областном правительстве, а мать играет в успешную бизнесвумен, продавая онлайн-курсы на тему, как стать миллионером. Она с Оболенской быстро нашла бы общий язык – эти женщины даже внешне похожи, только одна блондинка, а другая брюнетка. Лену с Артемом свел Орлов, устроив семейный пикник в загородном клубе для ведущих работников и перспективных партнеров. Теперь, почти сват помогает мужу получать какие-то гранты и госзаказы, а Володя взамен с удовольствием светит рожей в мотивационных роликах почти сватьи. А их перспективный двадцатичетырехлетний оболтус «ищет себя», начиная и бросая уже третий за год «гарантированно успешный» проект. А я до сих пор гадаю, что моя умница-дочь нашла в этом претензионном бездельнике – неужели настолько хочет угодить отцу, что принимает признательность за любовь?
Смартфон обиженно фыркает:
– Спасибо за поддержку, мам. Могла хотя бы притвориться, ради меня.
Лена завершает разговор, а я шепчу уже темному экрану:
– Прости. Я притворялась слишком долго.
8. Дистанцирование
Разговор с Аленой оставляет неприятный осадок. Какая я мать, раз вместо поздравления и поддержки высказала дочери упреки и недовольство ее избранником? Имела ли я право ставить свои эмоции и выводы выше ее? Ведь родители в первую очередь должны любить и поддерживать, а не критиковать? Разве не этой позиции я придерживалась с рождения Лены?
Одергиваю себя, пытаясь успокоить: я имею право на свое мнение. Оно может не нравиться окружающим и даже близким людям. Я не обязана притворяться ради удобства других. Не сейчас, когда пытаюсь вернуть себе утраченное достоинство и осознать, кто такая Ольга без принадлежности Орлову. И мне, матери Елена и Анны, педагогу-психологу общеобразовательной школы номер двенадцать, женщине сорока пяти лет категорически не нравится продажный бездельник Артем.
Вообще, вся эта ситуация с сильным душком – внезапная щедрость Володи, сделанное сразу после нарисовавшейся квартиры предложение руки и сердца и визит – «знакомство» тех, с кем за минувший год мы встречались минимум четыре раза. Похоже, муж опять пытается манипулировать, заставляя меня вернуться, а дочь пляшет под его дудку.
Пальцы дергаются – набрать номер Алены. Извиниться. Попробовать все уладить. Знаю себя – весь день буду переживать, что обидела свою девочку. Но – нельзя. Понимаю головой, а сердце за нее болит. Вот только не бывает битв без потерь, а исцеление от болезни часто тяжелее, чем сам недуг.
Находиться наедине с собой для меня сейчас опасно – могу не сдержаться и захотеть обратно в привычный токсичный, но во многом удобный мирок. До первого сеанса еще два часа, но я вылезаю из мягкости спортивного костюма, чтобы облачиться в брюки и черную водолазку. После краткого замешательства повязываю на шею яркий платок и крашу губы алой помадой. Сегодня меня не пугают яркие акценты. Светка права – в жизни надо использовать всю палитру цветов.
До первого звонка десять минут и на крыльце столпотворение – от малышей началки до барышень и парней выше меня на голову. Разноцветные ранцы, сумки через плечо, гомон, смех, толкотня и полусонная утренняя заторможенность смешиваются, создавая хаос на входе. Останавливаюсь на крыльце, давая возможность давке немного рассосаться.
– Доброе утро, Ольга Алексеевна.
Погруженная в себя, не сразу замечаю Михалыча – завхоз поднимается по ступеням, чеканя каждый шаг. Старшеклассницы перешептываются у него за спиной, а парни уважительно уступают дорогу.
– Доброе утро, Петр Михайлович, – искренне рада видеть это честное открытое лицо.
– Разойдись, детвора! – гаркает вроде бы командным тоном, а глаза прищуриваются с усмешкой. Проход освобождается, как по волшебству.
– Прошу, дамы вперед, – открывает дверь и дожидается, пока я пройду в полумрак холла.
– Красивый шарф. Вам к лицу, – слышу за спиной. Оборачиваюсь, чтобы отреагировать на комплимент, но мужчина уже отвлекся на стихийную схватку двух пятиклассников, не сумевших договориться о проходе через турникет.
Школа не дает заскучать. Именно то, что сейчас необходимо – кутерьма, суматоха, ворох чужих проблем, чтобы не думать о своих. Но у вселенной другие планы на день – она явно решила проверить меня на прочность или научить плавать методом утопления.
Дверь в кабинет приоткрыта, а внутри копошится, перебирая бумаги на моем столе, завуч по воспитательной – Оболенская собственной персоной.
– Ангелина Юлиановна, что вы здесь делаете? Не помню, чтобы давала вам ключ от моего кабинета! – полагаю, в такой ситуации вежливого «здравствуйте» можно избежать.
– Пока вашего, – нахалка даже не дергается и бровью не ведет, продолжая что-то выискивать в моих записях.
– Поясните, – скрещиваю руки на груди – жест защиты и неприятия происходящего. Жду продолжения спектакля, который, разумеется, срежиссирован специально для меня.
– Ольга Алексеевна, как заместитель директора по воспитательной работе я сильно обеспокоена вашей методикой психологической поддержки учащихся, а также хочу отметить недостаточную вовлеченность вас, как педагога, в учебный процесс и школьную жизнь. Согласно образовательным нормативам вы должны работать над созданием благоприятного психологического климата в заведение в целом и в коллективе в частности. Предполагаю, что причиной вашей недостаточной вовлеченности является неполная ставка работника. Я здесь, чтобы помочь вам, Оля. Выстроить взаимодействие, делегировать полномочия, с которыми вы не справляетесь. Мы же в одной лодке – и у нас общая задача, – Оболенская распрямляется, выпячивая полгода назад обретенную грудь и растягивая накаченные губы так, что они чудом не лопаются.
– Вот значит, что вы делали в кабинете моего мужа – делегировали полномочия, с которыми я, по вашему убеждению, не справляюсь? Отрабатывали полставочки на полшишечки, помогая коллеге, да, Геля? – нарочно коверкаю имя грубым гортанным «гэ». От собственного хамства щеки горят, но меня несет долго сдерживаемым и подавляемым отвращением к этой вульгарной пустой особе.
Оболенская высокомерно прищуривается, демонстративно оглядывая меня с головы до ног:
– Мы с вами в разных весовых категориях, Ольга.
Вот ведь стерва! Одновременный намек и на лишний вес, и на собственное превосходство.
– Категория, где воруют чужое и совершают кражи со взломом, явно не для меня, – держусь, хотя внутри уже трясет и лихорадит от злости и негодования.
– Зато вы считаете себя вправе давать советы и воспитывать чужих детей, – впечатывает шпильку в старый паркет, оставляя следы на потертом лаке. Ангелина подходит, возвышаясь надо мной на полголовы. С каким-то нездоровым удовольствием отмечаю замазанный тональником шрам от подтяжки на подбородке и бугры акне на щеке. До идеала красоты еще платить и платить.
– Игнорируя задачу воспитания своего ребенка, родитель автоматически перекладывает ее на общество, учебные заведения и таких, как я, – сознательно не упоминаю Богдана, хотя прекрасно понимаю подоплеку наезда.
– Называя его мать шлюхой? Я же вас за это засужу! – с губ-вареников слетает слюна, надеюсь не ядовитая и не зараженная бешенством.
– Вы этому подтверждение ищите в моим бумагах? Так все сеансы записываются на видео. Подайте официальный запрос – ваших обширных связей точно хватит, чтобы его удовлетворили. А сейчас будьте так добры, Ангелина Юлиановна, закройте дверь в мой кабинет со стороны коридора.
Оболенская раздувает ноздри, как готовая фыркнуть и встать на дабы строптивая кобыла. Снимает со стены мой сертификат по кризисной психотерапии, подписанный профессором Аристовым, и презрительно выдает:
– Я такую филькину грамоту за три месяца на онлайн-курсах получу. И в отличие от тебя, Ольга Алексеевна, смогу работать на полную ставку не только в профессиональной, но и в личной сфере.
– Главное губы не сотри, стараясь всего достичь, – глупо язвлю напоследок, а рамка с сертификатом падает и разбивается у меня под ногами.
– Упс, – цедит, уходя Оболенская. – Передавайте привет мужу!
*
Когда дверь за Оболенской захлопывается, хочется кинуть ей что-то вслед. Но на полу уже достаточно разбитого. Поднимаю рамку и слишком эмоционально смахиваю ладонью осколки в мусорку – стекло впивается в кожу, добавляя к душевной боли еще и физическую. Пока ищу пластырь и не особенно аккуратно заклеиваю порез крест-накрест, умудряюсь измазать кровью недописанный отчет. Отлично! Занятие на ближайший час найдено.
Ничто так не переключается мозги, как десяток страниц казенного текста плановых мероприятий и отчетов о проделанной работе. С каждым годом количество обязательных к заполнению бумажек только растет, забирая все больше и больше профессионального ресурса педагогов. Вспоминаю маму и лампу с желтым абажуром на ее рабочем столе, как вечерами она проверяла стопки тетрадей и заполняла толстый журнал в клеенчатой обложке. Учитель – это не профессия и не только призвание, это образ жизни. В чем-то Володя был прав – времени на семью школа оставляет немного. Впрочем, если подумать – любая работа съедает нас физически и эмоционально, и даже любимое дело может оставить без сил.
К большой перемене сцена с Оболенской скрывается за ровными строчками заполненных документов, а негодование уступает место голоду. Но, спустившись в столовую, понимаю свою ошибку: за учительским столом гордо царит Ангелина Юлиановна, которая всегда воротила нос от «убогой жрачки», заказывая доставку из ресторанов или уходя на обед в кафе по соседству. Но именно сегодня вкус завуча по воспитательной внезапно снизошел до котлеты с макаронами и гуляша с гречей. Завидев меня, любовница мужа лыбится и что-то шепчет на ухо директрисе, которая тут же приветственно машет рукой и указывает на место рядом. Черт! Расспросов о вчерашнем дне не избежать, как и продолжения обмена колкостями с Оболенской. А я искренне надеялась на отвлеченную беседу о школьных делах, но ретироваться поздно, да и глупо.
Стараясь сохранить максимально равнодушное лицо, подхожу к раздаче, но между стаканами с молоком, компотом и соком нарисовывается краснощекое лицо Люды – нашей буфетчицы.
– Ольга Алексеевна, что это вас вчера не было видно? Заболели или уезжали куда? Я сама весь день головой маялась – вспышка на солнце, магнитная буря, говорят, самая сильная за месяц. Вы на них тоже реагируете?
К счастью, Людмиле нужен не столько собеседник, сколько свободные уши для восприятия непрерывного потока рассказов из разряда «что вижу – то пою».
– Ездила в Петербург, – отвечаю, ставя на поднос стакан с морсом и блюдце с треугольником Дарницкого хлеба.
– По делам или развлекаться? Я вот все никак выбраться не могу, а давно хочу в оперу там или на концерт. Салатик будете?
Пиала с винегретом перекочевывает ко мне, а Люда уже готовится накладывать горячее.
– Только чуть-чуть, – уточняю, зная вечное желание буфетчицы довести всех работников до своих стандартов красоты, начинающихся где-то за отметкой в центнер.
– Давайте печеночки положу и гречи, а то совсем бледная, – полу утвердительно спрашивает женщина и, не дождавшись ответа, плюхает на тарелку порцию, достойную голодного мужика. – В этом году на море-то поедете? В Турцию или Тунис?
Любопытство не порок, но погубило не одну кошку. Улыбаюсь в ответ, неопределенно пожимая плечами и протягивая руку за тарелкой.
– Когда успели травмироваться? – раздается над ухом четкий, хорошо поставленный баритон.
– Ой, Петр Михайлович, здрасте, – Люда тут же переключается. Она из тех школьных незамужних, кто мечтает заполучить бывшего майора в спутники жизни или хотя бы грелкой в постель.
– Люда, мне того же, что Ольге Алексеевне, только вместо компота чай из ведра и винегрет на витаминный заменить.
– Ой, Петя, возьмите лучше котлетку пожарскую, их сегодня привезли, – лебезит, пытаясь угодить. Мысленно отмечаю, что в школьном буфете процветает неравенство по половому признаку, но решаю вслух не комментировать.
– Так что с рукой? – не отстает Михалыч, неожиданно настоявший на грече с печенкой.
– Неудачно прибиралась в кабинете.
– Повязку надо сменить. Пластырь на сгибе в два счета отклеится. Зайдите в медкабинет. Вам одной рукой несподручно, явно, – в его словах только факты, но глаза глядят с теплотой. Завхоз не торопится отводить взгляд, а я почему-то смущаюсь, слишком резко толкая поднос по линии раздачи, так что морс проливается.
– Оля, садитесь к нам, – зазывает директриса, а Оболенская ехидно поддакивает. Замираю у кассы, не спеша в «клубок единомышленников». Но вариантов нет, придется давиться обедом в обстановке, больше располагающей для принятия яда.
Спасает меня замдиректора по АХЧ. Михалыч возникает рядом и с армейской прямолинейностью заявляет сидящим за учительским столом:
– Девушки, прошу извинить Ольгу Алексеевну. Я воспользовался служебным положением и договорился о частной консультации, насчет поведения моего племянника. Парень давно ремня просит, но сейчас, говорят, такие методы вне закона. Вот и хочу узнать, если по заднице нельзя, то как можно.
Хмыкаю, стараясь не рассмеяться, но лицо мужчины совершенно серьезно – ни один мускул не выдает фальши внезапной импровизации. С таким противником нельзя играть в покер!
– Так что с племянником? – спрашиваю, когда мы усаживаемся за три столика от перешептывающегося руководства школы.
– Понятия не имею. Не видел оболтуса с прошлого лет. Решил, вам нужно больше пространства, а там одно место свободное и то в углу, – он принимается есть как ни в чем не бывало, словно мое спасение что-то само собой разумеющееся.
– Спасибо, – отламываю кусочек хлеба и, макнув в подливку, отправляю в рот. Михалыч есть быстро, аккуратно, справляясь с салатом и горячим, пока я ковыряю вилкой винегрет. Боковым зрением чувствую женские взгляды: заинтригованный – директрисы, ревнивый – буфетчицы, надменно-ненавидящий – Оболенской. Аппетита нет.
– Если не будете, я заберу на ужин. Для одного готовить лень, а печенка, кстати, весьма неплоха. Хоть и вчерашняя.
– Хотите спасти меня не только от сплетников, но и лишних калорий? – улыбаюсь, но цепкий взгляд бывшего военного адресован не мне, а чему-то происходящему за спиной.
Атмосфера в школьной столовой внезапно меняется – девочки и женщины восторженно ахают, парни хихикают и громко перешептываются. Обернувшись, каменею – в дверях Орлов с огромным букетом алых роз, которые я не люблю, но неизменно получаю на все праздники, потому что муж воспринимает только эти цветы. Девочкам он дарит розовые в знак нежности, теще – белые, а своей матери всегда какие-то необычные – лиловые, оранжевые, синие. Интересно, Оболенская в этом цветовом спектре какие заслужила?
Заметив меня, Володя приобретает вид кинозвезды на встрече с поклонниками – радостно машет, тянет голливудскую лыбу и летящей походкой окрыленного любовью спешит между столиками. Директрисе и компании он отвешивает легкий поклон и пожелание приятного аппетита, а я мелочно отмечаю, как недовольно надувается Ангелина, не получив личного приветствия. Взгляд мужа по любовнице проскальзывает, будто не замечая, хотя Оболенская чуть ли не привстает при виде кавалера с цветами. Но нет – эта показательная демонстрация любви не по ее душу.
Выдрессированный годами супружества организм требует вскочить, шагнуть навстречу супругу и благодарно принять дар, подтвердив при свидетелях искупление грехов и наше примирение. Но я вцепляюсь в пластиковый край стола и сижу, почти не шевелясь, пока Орлов не останавливается в двух шагах, распространяя вокруг себя аромат цветов и парфюма. Полфлакона на себя вылил, не иначе. Обычно делает так, если с вечера сильно перепил и пытается заглушить алкогольное амбре. Приглядываюсь – Володька действительно выглядит изрядно помятым – под глазами мешки, на щеках щетина дневной небритости, дорогого галстука нет, да и верхние две пуговицы рубашки расстегнуты. Тем, кто плохо знает моего мужа, облик может показаться нарочито небрежным и стильным, но я – та, кто каждое утро завязывала на его шее виндзорский узел и выслушивала рассуждения о непозволительной для руководителя небрежности – понимаю – ночью Орлов бухал, утром проспал, одевался в спешке и теперь сменил тактику с угроз на подхалимаж и заискивание. В школу с дорогим веником тоже приперся неспроста – знает, что на публике я не посмею закатить сцену, да и выглядеть для окружающих мужем мечты для него всегда было важнее, чем быть им на самом деле. Теперь я понимаю это, а еще совсем недавно бы растрогалась и уже прижимала к груди букет ненавистных колючих цветов.
– Какой сегодня праздник? – не могу заставить голос звучать уверенно. Присутствие мужа точно обнуляет все обретенное за минувший день. Он возвышается над столом – довлея, подчиняя своим авторитетом и властью. Володька чувствует мою слабость. Напряженная искусственная улыбка сменяется довольной, победной:
– Просто решил устроить любимой жене небольшой сюрприз. Да и есть что отметить: я подписал крупный госзаказ на три ледокола, – последнюю фразу произносит нарочито громко, чтобы услышали все. За учительским столом начинают перешептываться, а Михалыч громко хмыкает:
– Новый виток в освоении Арктики. Ледоколы пробьют льды, а розы растопят сердце.
На лице Орлова выступают желваки, но он ограничивается кратким негодующим взглядом, способным смутить любого из подчиненных, но почему-то вызывающим у бывшего десантника нахальную, почти провокационную ухмылку. От которой охвативший меня испуг внезапно отступает, а ступор проходит.
– Поздравляю. Роскошный букет.
– Смотрю, ты еще не обедала. Поедем в ресторан, там, мягко говоря, блюда поаппетитнее, – муж протягивает руку, а я остаюсь сидеть, хотя это выглядит все более вызывающим. На нас устремлены все взгляды обедающих – такого шоу школьная столовая еще не видала.
– У меня скоро ученик и гора отчетов. Придется обойтись без изысков. Но я рада за тебя и благодарна за приглашение.
Орлов сжимает букет так, что бедные цветы хрустят, чуть не ломаясь. Глаза темнеют от злости, губы бледнеют, напряженно изгибаясь. Но толпа свидетелей на руку и мне – при чужих Володя не позволит пострадать незапятнанной репутации идеального мужа и бизнесмена.
Конечно, я могу остаться сидеть, смотреть снизу вверх, как его корежит сдерживаемыми эмоциями, наслаждаться маленькой местью и краткой победой, но тоже не хочу выносить сор из избы, а семейный конфликт на всеобщее обозрение. Потому поднимаюсь, беру букет и даже выдерживаю нарочито затяжной поцелуй – правда, в подставленную щеку, но на людях, большая часть из которых несовершеннолетняя, это вполне укладывается в рамки приличий.
Розы впиваются шипами в ладонь, колются сквозь тонкий пластырь, отзываясь болью в свежей ране. Кто-то несмело аплодирует.
Орлов по-хозяйски стискивает меня в объятиях и шепчет на громкости, которую явно слышат все:
– Хорошего дня, родная. Увидимся дома.
Я закрываю глаза. Стою, не в силах пошевелится. Приторно-сладкий цветочный запах бьет в нос, прогоняя мысли, лишая последних нервов. Молюсь только, чтобы он быстрее ушел. Отпустил из властной хватки, в которой мне так привычно находится, но так тяжело дышать.
К счастью, спектакль закончен. Владимир уже на полпути к выходу, только у директорского стола задерживается, чтобы наградить комплиментами – всех, кроме Оболенской. И этот жест тоже должен произвести на меня впечатление. Ангелина разве что не лопается от негодования, прожигая злобным взглядом соперницу, стоящую с охапкой алых роз.
Муж покидает столовую одновременно со звонком на урок.
– Поставьте в учительской, – протягиваю букет Валентине Павловне. – У меня обострилась весенняя аллергия, боюсь, что буду чихать весь день.
Букет перекочевывает в руки директрисе. Та восторженно прижимает его к груди, погружая лицо в кроваво-красные лепестки:
– Какой мужчина! Настоящий кавалер! Повезло вам с мужем, Ольга Алексеевна. Всем бы такого хотелось, да, Ангелина? – подмигивает завучу, которая размешивает чай в стакане, так интенсивно стуча ложкой, точно пытается разбить стекло.
Но я не смотрю на коллег и не слушаю продолжение обсуждения достоинств Орлова. На автопилоте выхожу из столовой, поднимаюсь на третий этаж, захожу в свой кабинет и кидаюсь к окну распахивая. Сердце заходится частым ритмом, перед глазами темнеет, а сознание сжимает первобытным иррациональным страхом – меня накрывает паническая атака. Не справлюсь. Не выстою. Не смогу…
*
Разговоры и топот ног за дверью стихают – школьники расходятся на урок. Самообладание возвращается ровно настолько, чтобы сесть за стол и взять ручку в почти не дрожащие пальцы. Но покой мне сегодня не светит – в дверь стучат. Не громко, но четко и уверенно – точно не Оболенская, эта дамочка вломилась бы без стука, а секретарь и директор обычно не ждут ответа. Здесь же не открывают без спроса. Ученик?
Стук повторяется.
– Войдите.
На пороге Михалыч, в руках поднос, на нем – фарфоровая кружка (откуда он ее взял в школе?), из которой поднимается легкий пар, шоколадная конфета в золотой обертке и аккуратно прикрытое салфеткой блюдце.
– Вы не успели пообедать, – мужчина ставит поднос на край стола, избегая смотреть мне в глаза. Неужели смущен? При этом движения бывшего военного четкие, а голос ровный, почти без эмоций:
– Ромашка – для спокойствия. Шоколад – для настроения. Ну и пирожок с капустой, вы, кажется, только их из всей выпечки предпочитаете.
– Еще с зеленым луком люблю, но в школу такие не привозят, – этот жест заслуживает больше чем просто благодарность. Теплый, искренний, заботливый. Человеческий. Когда последний раз кто-то был ко мне настолько внимателен? Разве что Светка вчера, и мама в наши редкие встречи. Все Володькино ограничивалось: «Будешь чай? Налей и мне».
Бережно беру в руки чашку и вдыхаю аромат. Действительно, ромашка. Извел дидактический материал по ботанике или нашел в запасах медсестры?
– Вы сами заварили?
– Да. Чай – лучшее успокоительное из разрешенных в рабочее время, – завхоз стоит по стойке «смирно», но в уголке губ притаилась улыбка.
– Спасибо.
– Не за что. – Михалыч кивает, разворачивается к выходу, но дверь резко распахивается, едва не ударяя мужчину. На пороге злобной фурией возникает Ангелина – пальцы с длинными ногтями скрючены, точно готовится выцарапать мне глаза, вместо улыбки звериный оскал – ни дать ни взять дикая сучка готова ринуться в бой. Не разбирая, шагает вперед и тут же оторопело замирает, практически наткнувшись на зама по АХЧ.
– Петр Михайлович?! – не говорит, выплевывает вместе с порцией змеиного яда. – Продолжаете сеанс помощи племяннику?
– Так точно, Ангелина Юлиановна, там случай особо запущенный, краткой консультацией не обойтись. У вас что-то экстренное?
Оболенская сверлит нас попеременно взглядом. Долго – секунд десять не меньше, но, видимо, так и не находит подобающего предлога для вторжения на мою территорию.
– Ольга Алексеевна, – не говорит, шипит со злобным прищуром.
– Да? – максимально надменно выгибаю бровь.
– Как закончите, зайдите к директору.
Не успеваю кивнуть – стерва разворачивается на сто восемьдесят, скрипя каблуками, и вылетает прочь.
Мой одновременно возмущенный и облегченный вздох звучит в тишине, как признание в страхах и несостоятельности. От внимательного взгляда отставного майора не ускользает ни нервный тремор пальцев, ни заливший щеки румянец подавляемой злобы. Хочется материться и закатить скандал, но – мы же в школе.
– Пейте чай, Ольга Алексеевна. Я проконтролирую, чтобы ближайшие двадцать минут вас никто не беспокоил. Ни гонцы с цветущими аллергенами, ни их пиявки.
Хихикаю над метким эпитетом, а в глазах Михалыча не ирония, но сталь:
– Буду рядом. – и уже в дверях, не оборачиваясь, как-то глухо, точно смущенно добавляет, – если вы не против, конечно.
– Конечно, нет. – Наконец-то отпиваю цветочный лекарственный настой. Сквозь приоткрытую дверь видно коридор. Завхоз садится на скамью напротив и что-то смотрит на экране смартфона.
Пальцы на фарфоровой ручке все еще подрагивают, но уже не от злости и страха, а нового, давно забытого ощущения. Успеваю допить и съесть конфету, прежде чем подбираю определение странному чувству. Впервые за много лет ко мне кто-то относится не как к само собой разумеющемуся приложению к успешной жизни, не как к прислуге или подстилке, а как к женщине.
В жесте Михалыча нет интима. Он выдержан в рамках коллег и приличий. Так обычно поступают близкие и друзья, а в моей жизни так давно не делал никто. Только я сама всегда угадывала – когда мужу или дочерям нужна помощь и поддержка, когда пора накрывать на стол, а когда приготовиться долго слушать поддакивая.
Нехитрый набор из чая, конфеты и пирожка показывает – все может быть иначе. Я вдыхаю остатки ромашки, чувствую на языке сладость шоколада. И встаю, поправляя одежду и делая шаг к двери, за которой тот, кто вызвался меня защищать и увидел во мне не жертву, не психолога и даже не обманутую женщину. Уже не жену Орлова, но просто Ольгу. Шаг за порог в тишину коридора сам по себе ничего не значит, но для меня это еще один робкий шажок к себе.
– Ольга Алексеевна? – Михалыч отрывается от экрана.
– Еще раз большое вам спасибо. Сейчас помою чашку и принесу.
– Не надо. Я сам, – уже подрывается забрать посуду из моих рук, но я успеваю сделать несколько шагов в сторону уборной. Бежать следом завхоз не решается, оставаясь дожидаться на посту у двери.
Пять минут спустя, когда поднос с чашкой перекочевывает к Михалычу, а я уже почти скрываюсь в кабинете, за спиной слышится – не резкое и уверенное, а тихое, сомневающееся:
– Ольга Алексеевна…
– Да? – удивленно оборачиваюсь, ловя себя на мысли – мне хотелось, чтобы он окликнул.
– Вечером в парке открывается концертный сезон. Музыка под небом. Первый день – мировые рок-хиты. Вы любите рок?
– Я… – вопрос вгоняет в ступор. В машине чаще слушаю аудиокниги, чем радио, а дома музыка мешает Орлову. Потому девочки надевали наушники, а я просто привыкла к тишине. Пару раз в год с мамой и дочерьми мы выбираемся в оперу – В Мариинку или Михайловский, но слушать арии вне сцены не особо готова. Люблю ли я рок? Отвечаю настолько честно, насколько могу понять саму себя:
– Некоторые песни Queen мне нравятся, но, кажется, больше люблю классический джаз и блюз. Серенада солнечной долины, например.
Михалыч молчит, поджав губы, и мне становится неловко. Неужели, сама того не желая, я его обидела? Но тут мужчина внезапно улыбается, легко, искренне, вмиг молодея лет на десять:
– Тогда просто сходите посмотреть, как цветет вишня. Японцы считают – это умиротворяет душу. А вам, психологу, наверное, важно душевное равновесие.
Улыбаюсь в ответ:
– Да, очень важно. Вы составите мне компанию? – само слетает с губ, не давая опомниться. Что я несу? Он же сейчас решит, что приглашаю едва знакомого мужчину на свидание! Ольга Орлова – двадцать пять лет верная одному-единственному внезапно сама предлагает вечернюю прогулку человеку, все общение с которым еще неделю назад сводилось к безликим «здравствуйте» и «до свидания». Но отступать некуда, тем более что мысли о пустой съемной квартире пугают еще больше, чем встреча в парке. На завтра запланированы посиделки со Светкой, а сегодня что – липкое одиночество и бесконечное пережевывание прожитых лет? Я пока не готова надолго оставаться наедине с собой. Просто вечер, просто коллеги, просто концерт под вишнями, да?
Михалыч расправляет спину в привычном «смирно», руки за спину, подбородок вздернут – готов принять вызов судьбы или отправиться в бой. Вот только в устремленных на меня глазах вспыхивает что-то озорное, живое и теплое.
– В семь у центрального входа. Подходит?
– В семь, – подтверждаю повторяя. Завхоз коротко кивает и, больше не говоря ни слова, уходит по коридору, чеканя каждый шаг строевым.
А я остаюсь стоять, бессознательно прижав ладонь к груди, где трепещет сердце. Не от предвкушения свидания, не от неожиданной смелости сорвавшихся слов, а от постепенно растущей дистанции, отделяющей меня прежнюю, от той, кем еще только предстоит стать.
И эта новая Ольга может сама выбирать, с кем ей смотреть на цветущие вишни или слушать музыку.
