Текст книги "Развод. 10 шагов к счастью (СИ)"

Автор книги: Екатерина Крутова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Светка звонит каждый вечер и делится сплетнями из ГОРОНО, долетающими до ее сельской школы. По всему выходит, что Геля зарвалась и прыгнула выше положенного. Ее комментарий поставил под удар не только нашу двенадцатую, но и другие учебные заведения города, и теперь все, затаив дыхания и запасшись вазелином, ждут проверку из Москвы. А Оболенскую, чтобы глаза не мозолила и не сболтнула еще лишнего, отправили на курсы повышения квалификации.

К вечеру среды я выжата и измотана настолько, что впору ехать к профессору Аристову на внеплановую консультацию. Но во всей этой, выедающей мозг кутерьме, есть один несомненный плюс – об Орлове я почти не думаю. Не до того.

А в четверг, когда у меня по плану выходной и запланирована поездке в Зеленогорск к маме, забегаю в школу, потому что обязательно нужно «отсветить лицом» перед какой-то шишкой из областного правительства, и застаю неожиданную картину. В холле, под стендом воинской славы стоит Петр Михайлович в парадной военной форме, со всеми регалиями и орденами, а вокруг мальчишки и девчонки – от старшеклассников до малышей, учителя началки, директриса и даже обе Людмилы – техничка и буфетчица. Слушают, затаив дыхание, ловят каждое слово:

– Эти две «За отвагу» – Вторая Чеченская. А эта побрякушка «За боевые отличия».

– Скажете тоже, «побрякушка», – Люся вытягивает шею, чтобы получше разглядеть. – Такие красивые за подвиги дают только. Небось раненый какого генерала из боя спасли?

– За такое Орден Мужества, – отмахивается Михалыч.

– А у вас есть? – спрашивает мелкий парнишка в очках.

– Вот, – Петр небрежно показывает серебряный крест.

Женщины ахают, а школьники глядят во все глаза, кто-то фотографирует. Вот так просто – забыты неуставные отношения, здравствуй – новый герой. Завтра забудут и это – всякое диво на час.

Звонок на урок заставляет зрителей разойтись, а Петр, замечая меня, сам отходит от все еще восторженно причитающих Люськи и Людки.

– Ольга, разве у вас не выходной? – улыбается так, словно искренне рад видеть.

– Разве я могла пропустить такое зрелище! По какому случаю парад, Петр?

Отвечает серьезно, только в глазах озорные огни:

– Меня же почти к трибуналу приговорили, а у офицеров принято идти на последнее свидание со смертью в лучшем виде.

– Скажете тоже «смертью». Поговорят и забудут.

– А пятно на мундире останется, – теперь он серьезен. – Да и дело пахнет увольнением в запас. Начальство не любит извиняться, а держать рядом тех, перед кем проштрафилось – еще меньше.

Он прав. Даже когда шумиха и проверки пройдут, осадок останется. Нет-нет да всплывет грязью со дна человеческих душ. В таких случаях не увольняют показательно – это означает публичное признание вины. Скорее создадут условия, при которых сбежишь сам.

– Может обойдется? – говорю, и сама не верю.

– Верите в чудеса? – Петр подмигивает, вызывая невольную улыбку.

– Нет. Просто надеюсь на лучшее. А вы?

– А мне достаточно, что мы на одной стороне, – в устремленных на меня глазах теплота и благодарность, и еще что-то далекое, давно забытое, чему не сразу удается вспомнить название. Словно… Словно я ему не безразлична. Не как коллега, а как женщина. Но – это же чистый бред! Смущаюсь, отводя взгляд, и ругаю саму себя -глупости! Просто один хороший человек благодарен другому за дружескую поддержку. А я, видимо, пытаюсь компенсировать измену Орлова, выдумывая себе мужской интерес.

– До завтра, Петр.

– До завтра, Ольга.

Уходя, оборачиваюсь. Он стоит по центру холла – синий китель, золотой ремень, белые перчатки, медали за боевые заслуги. Провожает взглядом. Защитник не на словах, а на деле, в самой своей сути – мужчина до мозга костей.

*

Разговора с мамой я боюсь, как любая провинившаяся дочь. Их отношения с Володей далеки от идеальных, хотя он всегда был вежлив, показательно обходителен и внимателен. Особенно, пока поднимался по карьерной лестнице и был зависим от моего отца, как от начальника и тестя. В отличие от свекрови, моя мама никогда не лезла в дела нашей семьи, заняв позицию: «Главное, чтобы вам самим было хорошо». Но я знаю, ей не нравилось, что девочки больше проводили время с матерью мужа, чем с ней, а мы виделись в основном на семейных праздниках. Все изменилось во время ее болезни, справиться с которой якобы помогли деньги Орлова. Правду про украшения и мою депрессию мама не знает, зато всем рассказывает, какой у нее замечательный зять. А Володька, то ли замаливая грехи, то ли зарабатывая очки имиджа, продолжает раз в год оплачивать «любимой» теще путевку в санаторий. Вот и сейчас мама только что вернулась из Беларуси и была очень удивлена тем, что я могу навестить ее посреди недели.

Кручу в голове грядущий диалог, но так и не знаю, с чего начать. Мама решает за меня. Услышав звук подъезжающей машины, выходит на крыльцо, вытирая руки о запачканный мукой передник:

– Здравствуй, Леля. Расскажешь, как решилась развестись?

Так просто с порога в главную тему.

– Володя звонил?

– Да, – кивает мама, уже подхватывая сумку с продуктами, несмотря на мои протесты. – Городил какую-то бессвязную ерунду. Якобы тебе подружка-Светка мозги запудрила, и ты какого-то ухажера из десантников завела. Бред бредом, но я послушала и решила пока санитаров со смирительной рубашкой не вызывать. Только у любой ссоры два участника, и нет веры одному, пока не выслушаешь второго.

– Тут еще третий есть, точнее, третья, – бурчу, оправдываясь, а мама даже бровью не ведет. Спрашивает как ни в чем не бывало:

– Узнала про его измены?

– Измены? – прилетает как обухом по голове. – Оболенская не первая?

– Понятия не имею. Но такие, как твой муж себе обычно ни в чем не отказывают. Ни в женщинах, ни в других удовольствиях. Так что рано или поздно он бы пошел налево, а у тебя открылись глаза.

– Мам, но если ты так думала, то почему молчала?

– А что бы дали мои слова? Образ тещи-разлучницы? Ты девочка умная, сама со всем разобралась. А скажи я раньше – был бы другой эффект, кроме обиды? Кроме того, Леша запретил мне лезть, перед смертью обещание взял. «В каждом доме – свои устои, – говорил, – раз живут мирно и в достатке, значит, все их устраивает». Вот я и не лезла. Да и, Оль, люди по-разному живут, в самом деле. Что одним – норма, другим – тюрьма и смертный грех. Вон возьми соседку мою – Ирку: ее мужик столько баб перетрахал, что до Москвы раком выставить хватит, а ей хоть бы что! Говорит: «Их ебет, а меня любит. При этом все в дом, все в семью».

– Ага, и хламидии, и гонорею, – фыркаю тихо, но мама улыбается краем рта и продолжает:

– А вот тетка твоя Лида, – ее Аркаша каждую пятницу в говно напивается, сколько я себя помню. Я бы такое терпеть не смогла, а она живет и довольна. Потому что, якобы все мужики пьют, но ее муж хозяйственный и домовитый, детям квартиры справил, ей во всех капризах потакает. А то, что выходные в обнимку с бутылкой проводит, так за все своя плата есть. Словом, Олюшка, может не так и страшна измена твоего Вовки, если в масштабе на жизнь посмотреть?

Впору обидеться, но я с детства знаю этот тон и взгляд. Глаза за тонкими линзами очков глядят испытующе, лукаво, а некогда пухлые и алые, с годами побледневшие и высохшие губы таят ехидный смешок. Мама испытывает, провоцирует на рассуждения. Хочет, чтобы я обосновала ответ и пришла к выводу. Она всегда так вела себя и со мной, и с отцом, а мы вечно попадались на эту удочку, в итоге говоря и делая именно то, что уже давно созрело в ее проницательном мозгу. Лиса, а не женщина, как папа всегда говорил. Даже смотрит с таким же хитрым прищуром.

Скидываю туфли, ощущая ступнями теплые доски пола, и забираюсь с ногами в кресло, стоящее в углу кухни, словно мне опять семь лет и можно тихонько читать книгу, тягая со стола, то горячие сырники, то блины, то пирожки с капустой. Их-то мама и достает из духовки, ставя на расстоянии вытянутой руки. Бороться с искушением выше сил, так же как и держать в себе все, накопленное за годы молчания. Мой монолог о жизни длится две пол-литровые чашки чая с чабрецом и бессчетное множество горячих пирожков, коварно вынуждающих ослабить ремень на брюках. Большую часть мама молчит, изредка удивленно ахая, но не перебивая. Лишь когда я молчу дольше минуты, она ставит на плиту видавшую виды закопченную турку и спрашивает:

– Почему же ты раньше мне ничего не говорила, Леля?

– Наверно потому, что сама только сейчас все поняла, – пожимаю плечами. Слез уже нет – только осознание правильности выбранного пути.

– Тогда не жалей о прожитом и не бойся будущего. Ты молодая, красивая, еще полжизни впереди.

– Да ну, мам… – отнекиваюсь, но она серьезно перебивает:

– Оль, я знаю, о чем говорю. Когда Алеша умер, для меня будто солнце померкло. Не знала, как и зачем жить. Ты уже взрослая, удачно вышедшая замуж, а я словно совсем одна осталась. Даже обрадовалась сперва, когда рак диагностировали – подумала, знак свыше, что болезнь, забравшая мужа, и за мной пришла, а потом… Ты так за меня впряглась, везде возила, билась, что я поняла – рано уходить оттуда, где так любят. И знаешь, сейчас я вторую жизнь живу – для себя. Еще в клинике познакомилась с женщинами – у нас чат, вместе ездим то на экскурсии, то на концерты и мастер-классы. Представляешь, я тут рисованием увлеклась, а до этого со школы кисточку в руках не держала. Пойдем, покажу?

Мы выходим на солнечную террасу, где среди цветочных горшков стоит мольберт, а на стенах картины: натюрморты и пейзажи, цветы и абстрактные рисунки.

– Теперь я знаю, в кого у Анюты художественный талант, – признаюсь искренне, а мама хоть и отмахивается, краснея, явно довольна комплиментом.

– Так что, моя дорогая, ты была хорошей женой, а отличной матерью останешься и после развода. Но видимо, пришло время пожить и для себя, – и она обнимает свою уже давно взрослую дочь, а в груди разливается тепло. Нам всем нужна безусловная, ничем не запятнанная любовь и понимание, несмотря ни на что.

*

В школу в пятницу я прихожу с букетом нарциссов и контейнером домашней выпечки, который мама собрала в дорогу, словно ехать мне не полчаса по шоссе, а десять суток до Дальнего Востока. К большой перемене количество пирожков уменьшается вполовину и, судя по довольным лицам детей, терапевтический эффект у маминой стряпни значительно выше моих профессиональных навыков психолога.

А когда звонок на шестой урок знаменует для меня конец непростой рабочей недели, слышится стук в дверь. Не умея видеть через стены, узнаю – так четко, точно отбивая азбуку Морзе, во всей школе стучится только один человек:

– Входите, Петр! – ловлю себя на мысли, что рада его видеть. Но завхоз мнется на пороге, точно не решаясь переступить. Что-то новенькое и неожиданное в поведении бывшего военного.

– Пирожок будете? – заманиваю едой, для усиления рекламного эффекта добавляя, – домашние, мама вчера напекла. Я вкуснее ее стряпни ни в одном ресторане мира не встречала.

Но Михалыч тушуется еще сильнее. Хорошо хоть заходит, осторожно прикрывая за собой дверь. Начинаю напрягаться, уж не плохие ли вести скрываются за необычным поведением. Кажется, тут нужны не пирожки, а реальная помощь психолога. Вскакиваю, одновременно пододвигая ему стул.

– Рассказывайте! – уже всерьез волнуюсь. Что, если его все-таки уволили? Или последствия статьи вышли за пределы школьных сплетен?

– Я на рыбалку завтра собрался, – сообщает мужчина таким тоном, точно будет не рыбу ловить, а совершать преступление. Слушаю, – недоумевая, отчего в голосе Петра сплелись неуверенность и тоска.

– Мне природа помогает со стрессом справиться.

Киваю:

– Мне тоже.

Улыбается, будто именно это и хотел услышать.

– А вы любите рыбалку, Ольга?

– Не знаю, – отвечаю честно. – Последний раз почти тридцать лет назад окушков ловили вместе с отцом.

Энтузиазм на лице Петра гаснет. Он даже голову опускает, будто получил отказ на свидании. А до меня доходит: он и правда приглашает меня на рыбалку? Жарко сдавливает грудь необъяснимое волнение.

– Но, если честно, мне бы хотелось попробовать, – слова вылетают сами, прежде чем успеваю их обдумать. Михалыч резко поднимает голову, глаза загораются. Да он и правда приглашал!

– Тогда… – делает небольшую паузу, словно подбирая слова, – может, поедете со мной?

Замираю. В голове тут же всплывают мысли: «А что скажут люди? Вдруг это выглядит как свидание? А что, если Володя узнает?», но прогоняю их, тряхнув головой – пора направить фокус на себя, Петр прав!

– Только если вы уверены, что я не буду мешать, – отвечаю осторожно.

Михалыч хмурится:

– Мешать? Вы шутите? Я просто… – он вдруг замолкает, а потом с улыбкой признается: – Боюсь, что в одиночестве начну думать о всякой ерунде. А с вами будет веселее.

Это звучит так искренне, что не могу отказать.

– Единственное, у меня ничего нет – ни снастей, ни…

– Все есть! – перебивает Петр с такой уверенностью, что я невольно смеюсь.

– Вы заранее все продумали?

– Я военный, Ольга. Тактика – наше второе имя.

– А что на первое? – подкалываю, удивляясь внезапному игривому настроению. Лет десять не замечала за собой подобного, не меньше.

– Лучше один раз увидеть, чем сто услышать, – ухмыляется он.

– Во сколько выезжаем?

– В шесть утра.

– А-а-а… – мысленно представляю ранний подъем и вздыхаю. – Только если будет кофе.

– Организую целый термос! – Петр улыбается, как мальчишка – открыто, искренне, заразительно, и его радость передается мне. – Тогда я заеду за вами утром?

Киваю, а он замечает букет нарциссов:

– Подарили?

– Нет, нарвала у мамы на даче.

Петр смотрит на цветы, потом на меня и вдруг серьезно говорит:

– Вы знаете, Ольга, иногда надо позволять другим людям вас радовать.

Я задумываюсь над этими словами, а он уже уходит, оставляя меня наедине с мыслями, цветами и предвкушением завтрашнего дня.

12. Эмоциональная воронка

Субботнее утро встречает ясным небом и легким ветерком. Петр приезжает за мной на старенькой «Ниве», уже загруженной снастями и провизией. В подлокотнике два термоса:

– В одном кофе, в другом молоко, а сахар в бардачке. Не знал, как вы любите, – комментирует, пока я пристегиваюсь и подавляю зевок. Все-таки вставать в 5 утра непривычно.

– Куда едем? – спрашиваю, откручивая крышку и смешивая себе агрессивно пробуждающий напиток – минимум молока и сахара, зато крепость почти ристретто. Кто учил Михалыча варить кофе? В эту черную гущу ложка не воткнется.

– На залив в Подборовье. Знаю одно место – народу мало, а лещ, если повезет, еще будет клевать. Хотя на днях потеплело, может, уже и на нерест пошел.

Леща я знаю на вкус и особенно уважаю жареного или копченого, но совершенно не представляю, как и на что его ловят. Но дорога занимает около получаса, а разговоров о школе я избегаю. О муже тоже вспоминать не хочется – утро за окном ясное, погожее, такое лучше не омрачать дурными мыслями и полосканием грязного белья. Потому говорить о рыбалке кажется самым логичным. Осторожно, чтобы не показаться совсем уж дурой, забрасываю удочку:

– А на что ловить будем?

Петр отвлекается от дороги и смотрит на меня заинтересованно – оценивающе:

– На червя и резинку, – отвечает, а в уголках рта угадывается притаившийся смешок, провоцирующий меня, городскую, на глупые вопросы. Но если с червем все понятно, то термин «резинка» вызывает совсем нерыбацкие ассоциации. Ограничиваюсь вопросительно выгнутой бровью и большим глотком чертовски крепкого кофе, от которого, кажется, глаза вылезают на лоб, придавая мне еще более удивленный вид.

– Резинкой донную удочку называют, – милостиво поясняет Михалыч и пускается в подробное объяснение, что представляет из себя это устройство и как именно на него ловят. Суть рассказа я теряю где-то между перечислением грузил, подводок и поплавков, но старательно киваю и поддакиваю.

– Ольга, вы же просто так, из вежливости спросили, да? – уточняет мужчина минут пять спустя. Облегченно выдыхаю и смущенно смеюсь:

– Заметно, да?

– Вообще-то, нет. Меня давно так внимательно не слушали, а о рыбалке могу так же долго и занудно, как о растениях или службе. Не стесняйтесь, прерывайте, если чувствуете, что несет. Не обижусь. Давно ни с кем… – едва заметная пауза между словами отмечает неловкость моего собеседника.

– Редко с кем получается поговорить по душам. А вы располагаете…

– Это профессиональное, – киваю с благодарной улыбкой.

– Я бы так не сказал, – хмыкает отставной десантник и добавляет уже тише, – не только профессиональное.

Вроде бы ни к чему не обязывающее уточнение, а мои щеки розовеют румянцем, как от неловкого комплимента на первом свидании. Странное и неуместное ощущение вспыхивает в груди и не дает непринужденно поддерживать беседу. Петр, как чувствует мои сомнения и сложность выбора темы – заводит разговор об училище и первых годах службы. Курсантские байки и комичные случаи вызывают улыбку, подводя и меня к воспоминаниям о студенческих годах. Дальнейшая дорога пролетает стремительно, и вот мы уже на песчаном берегу вытаскиваем из багажника складные сидения, столик, похожую на примус горелку и мешок с надувной лодкой, которую Михалыч в несколько движений раскладывает, чтобы подключить к машинному насосу. Все быстро, четко. На мои попытки помочь отмахивается с улыбкой:

– Комары еще не проснулись, не будут мешать принимать воздушные ванны. – И ставит кресло на границе полосы прибоя. Так непривычно – сидеть и созерцать, когда другой занят. Но я не могу просто смотреть на водную гладь и слушать многоголосное щебетанье птиц, пока за спиной разбивают настоящий походный лагерь. Может быть это и неправильно, и я заслужила отдых и время для себя, но годы привычной суеты и услужливого подчинения чужим желаниям так просто не стереть, да и потом – не в моей натуре просто «украшать собой мир». «Быть полезной», похоже, вшито в код еще до рождения.

– Петр, давайте помогу. Не могу просто бездельничать, пока вы…

Михалыч понимает и хмыкает то ли осуждающе, то ли наоборот, одобряя мое навязчивое предложение помощи.

– Не откажусь, если организуете перекус. Не успел позавтракать, только кофе в себя залил, да никотин вдохнул.

– Шаг к язве, – буркаю непроизвольно. С тех пор как год назад Орлов загремел в больницу с подозрением на инфаркт, а оказалось переутомление с сердечной недостаточностью, я почти наизусть изучила все «диетические столы» и предписания по правильному питанию. Сигарет с кофеином натощак точно не было ни в одном.

Дважды просить накрывать на стол не надо. Тем более что сумка с бутербродами и закусками у меня собрана с вечера. Пока надувается лодка и выгружаются из машины снасти, расставляю на невысоком походном столике контейнеры с овощами, рулетиками из лаваша и треугольными сэндвичами (чтобы удобнее было есть и не заляпываться соусами). Едва успеваю закончить сервировку провианта, как за спиной слышится:

– Да тут целое отделение можно накормить до отвала! – присвистывает Петр с нескрываемым восторгом и подмигивает мне с мальчишеским озорством, – останемся до понедельника, Ольга?

На заливе почти зеркальная гладь воды и шелест камышей. Михалыч жует уже второй по счету бутерброд с колбасой и молча смотрит вдаль. Оценивает погоду? Строит рыбацкие планы? Я покачиваю в руках стакан с остывшим ядрено-крепким кофе и просто вдыхаю весенний воздух – хвоя сосен, йодистый аромат соленой воды, тонкое цветущее послевкусие раннего разнотравья. Странно, но молчать рядом с Дмитриевым совершенно не напрягает. Получается как-то само собой – легко и естественно. Не лезут в голову дурацкие мысли, как с Орловым – чем он озабочен или расстроен, что я должна сделать, как угодить?

– Готовы? – Петр протягивает руку, приглашая садиться в лодку. – Сперва закинем груз на резинке, а для этого придется отплыть подальше от берега. Вы со мной?

– Конечно! – киваю, даже не задумываясь, на что соглашаюсь. Он помогает переступить через борт, а после отталкивает лодку от берега и ловко запрыгивает внутрь. Гребет, изредка оборачиваясь, но больше смотря на меня – с такой доброй улыбкой, что невозможно не улыбнуться в ответ. Утреннее солнце, легкий, едва ощутимый ветерок, мужчина напротив, сильные, уверенные взмахи весел и плеск воды – все вместе наполняет душу покоем и состоянием, близким к счастью. Верно Михалыч заметил – природа – лучший антистресс.

Позднее, когда мы возвращаемся на берег, Петр обучает меня рыбачить на донную удочку. Терпеливо к моей неуверенности объясняет, когда подсекать, как тянуть. Первые попытки неуклюжи, но он не смеется, лишь мягко поправляет.

И вдруг – рывок! Леска резко дергается и уходит вниз.

– Клюет! – вскрикиваю азартно, чуть не подпрыгивая.

– Тяните! – командует Петр. Я подсекаю, не обращая внимания, как леска режет пальцы, подтягиваю к себе, чувствую напряжение и сопротивление пока невидимой добычи и вытаскиваю серебристого подлещика.

– Получилось! – смеюсь, а Михалыч тепло улыбается в ответ.

– Видите, а говорили, что не умеете.

– Учитель хороший попался, – шучу, а он вдруг становится серьезным:

– Ольга, я рад, что вы здесь.

Тишина между нами уже не неловкая, а приятная. Сидим на берегу, смотрим на воду, и я понимаю – впервые за долгое время мне действительно хорошо.

К обеду мы наловили достаточно для ухи. На газовой горелке булькает котелок, куда из армейской фляги Петр наливает две маленькие крышки водки. На мое удивление, поясняет:

– Традиция. Думаю, пошла еще с тех времен, когда первые охотники и рыбаки благодарили языческих богов за дары.

Звучит логично, тем более здесь, посреди природы, где слетает городская шелуха, делая нас просто людьми, мужчиной и женщиной, едиными с почти первозданным миром. Смотрю, как ловко одним ножом Михалыч потрошит и чистит рыбу, как аккуратным кубиком режет морковь и картошку, и как, прикрыв глаза, пробует бульон на соль и специи:

– Никогда не думали о ресторане? – спрашиваю, потому что все эти действия выглядят до поэтичного красиво.

– Погодите, Оль, вы еще не пробовали. Может, я позирую с несъедобным варевом, – усмехается Петр. Но по глазам вижу – явно доволен моей завуалированной похвалой.

Уха действительно оказывается поразительно вкусной. Или дело просто в том, что на свежем воздухе можно и оглоблю съесть? Уплетаю реально за обе щеки и протягиваю пустую миску за добавкой, которую съедаю уже медленнее, смакуя вкус и прикрывая глаза от удовольствия. А когда открываю их вновь – замечаю, как Михалыч смотрит. Пронзительно, не мигая, внезапно тушуясь, но не отводя взгляд, а замирая на губах.

– Спасибо, очень вкусно, – возвращаю посуду, а он, беря миску из моих рук, внезапно задерживает ладонь чуть дольше, чем необходимо.

– Еще добавки? – спрашивает хрипло, словно вовсе не этот вопрос хотел задать.

Успеваю только качнуть головой, как Петр внезапно наклоняется – и целует. Быстро, резко. Словно штурмует высоту. К такому повороту я точно не готова, вскидываю руки, но не чтобы оттолкнуть. Да я и сама не знаю, зачем и почему что-то делаю. Его губы на моих – пахнут рыбным супом и табаком, теплые и шершавые, обветренные. Не настаивают, не вторгаются вглубь, и, несмотря на первый решительный порыв, не подавляют, отступая, как только мои ладони упираются в грудь, обтянутую камуфляжной курткой. Я не отворачиваюсь и не отвечаю. Просто сижу истуканом, совершенно не понимая, что происходит и что мне с этим делать. Впервые за двадцать пять лет меня целует кто-то кроме мужа. Не на людях «потому что надо», не в постели, отмечая, как свою собственность, а просто потому, что захотел поцеловать именно меня. Дико, неуместно, странно и… внезапно сильно и до слез. Они непрошенные текут по щекам, заставляя отворачиваться от Михалыча, смотрящего теперь на меня, как на мину с часовым механизмом. Видно думает, что взорвусь бабской истерикой или устрою сцену.

– Ольга, черт, простите, я… Не подумал… Просто… Дурак… – шепчет он испуганно и протягивает рулон бумажных полотенец. А я шмыгаю носом, представляя в какую «красавицу» превращаюсь на его глазах. Вот уж точно – сняли стресс!

– Нет. Не извиняйся... – перехожу на «ты», потому что, похоже, мы только что перепрыгнули границу «просто коллег».

– Я просто забыла, каково это... – вытираю слезы рукавом и осторожно улыбаюсь. Наверно так же ведут себя стоящие над пропастью – никаких лишних движений и случайных слов. Чтобы вдруг не оступиться и не сорваться.

Михалыч кивает сдержанно, но отодвигается, увеличивая между нами расстояние. Хочет, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Ловлю его ладонь, накрываю своей и продолжаю фразу:

– Забыла, каково это – чувствовать себя живой.

Вот теперь его открытое мужественное лицо искренне светлеет:

– И все же прости, что не сдержался. Ты красивая, особенно когда с таким аппетитом ешь мою уху.

– А ты, оказывается, любитель голодных женщин, – фыркаю сквозь сопли. Напряжение снято – мы смеемся вместе. Только когда Петр отворачивается, украдкой трогаю губы – кажется, они еще хранят его вкус.

До вечера мы старательно делаем вид, что между нами ничего не произошло. «Нива» высаживает у подъезда и, когда я поднимаюсь в съемную квартиру, на телефон приходит сообщение: «Спасибо за сегодня. За рыбу, компанию и отличный аппетит». Простые, ни к чему не обязывающие слова, на которые тело отзывается давно забытым теплом. Мой ответ ничего не обещает, но идет от сердца:

«Петр, спасибо, что возвращаешь мне вкус к жизни».

*

Жизнь обожает играть с нами в поддавки. Дарит чудесные дни, когда солнце высоко, мир щедр и добр, и ты начинаешь верить, что все будет хорошо. Непременно сбудутся лучшие ожидания, исполнятся смелые планы, а все тяжелое и темное остается позади. Но вся эта радужная пыль в глаза часто лишь для того, чтобы ударить посильнее, когда жертва не ждет атаки.

После рыбалки не спится. Улыбаюсь без особой причины и до полуночи пью ромашковый чай, который теперь не столько успокаивает, сколько направляет мыслями к мужчине, совсем не похожему на моего, почти уже бывшего, мужа. Нет, я не влюбилась и не впала во внезапную одержимость страстью, как любят писать в женских романах. Но внимание Петра мне определенно приятно. Листаю на смартфоне фотографии сегодняшнего приключения: водная гладь, утиная стая, взлетающая из-за камышей, мой первый улов, закопченный котелок с ухой, и раздумываю, что послать Анюте или Свете, как внезапно вылезает уведомление в соцсети «вас отметили на фото». Редкое явление. Дочери таким не страдают, муж и подавно, разве что коллеги из школы временами ставят отметки на общих снимках с отчетных мероприятий.

То, что предстает моему взгляду, меньше всего похоже на корпоратив. Разве что на afterparty с блек-джеком и шлюхами. Причем в роли дамы по вызову узнаваемая с первого взгляда, несмотря на боевую вечернюю раскраску и откровенный, поражающий всеми прелестями сразу наряд – Геля Оболенская! На первом фото завуч по воспитательной воспитать может разве что вкус к вульгарным нарядам и умение вытягивать накаченные губы в утиный клюв – любовница мужа на селфи то ли в лифте, то ли в туалете, где зеркало в полный рост. Нестерпимо глубокое декольте и юбка, едва прикрывающая лобок, сопровождаются клишированной надписью «меня сложно найти, легко потерять и невозможно забыть». С какого перепуга я вообще отмечена на этой рекламе пластической хирургии и человеческой глупости?! Квадратик с подписью «Ольга Орлова» обнаруживается в правом верхнем углу, где едва заметно угадывает отражение второго силуэта, точно кто-то остался в тени кадра или не пожелал выходить на свет. Дурное предчувствие не подводит. На следующей фотографии только руки и два бокала шампанского. Очередная подпись, претендующая на интеллектуальное развитие: «Не откладывай меня на "потом"... "потом" меня не будет» А на безымянном пальце явно женской ладони – кольцо. Вопросы под кадром однотипные: кто счастливчик и когда свадьба? Ответы Оболенской ограничиваются кокетливыми интригующими смайликами. Никто не обращает внимания, что рука в кадре левая, а значит, если только Ангелина не собралась замуж за иностранца, все это мистификация. Все – кроме одного – шрама в форме полумесяца на указательном пальце мужской ладони, держащей второй бокал.

У нас тогда гостила свекровь. Точнее, приехала как снег на голову, без предупреждения, якобы соскучившись. А я не спала всю ночь – Алена подхватила ротовирус, а девятимесячная Нюта температурила и ревела без остановки – резались зубки. Помню, как сидела в детской, попеременно то баюкая младшую, которая успокаивалась только на руках, то помогая старшей, а утром, когда на пороге нарисовалась Вовина мать, единственное, на что меня хватило, – это поздороваться и опять исчезнуть в детской. Тогда-то в первый и последний раз муж предпринял попытку кулинарного подвига – помогал незваной гостье спасти всех от голодной смерти и сгладить недовольство свекрови такой негостеприимной хозяйкой.

Готовили они пиццу – и не проходило семейной встречи, чтобы этой пиццей меня не попрекали. И продукты-то у меня были неправильные, и духовка неисправная, в общем, исключительно из-за меня вкус вышел не божественный, а на троечку. Но самое главное – это почти несовместимая с жизнью производственная травма су-шефа. Не в силах отказать матери, а точнее, как я сейчас понимаю, зарабатывая очередные очки имиджа, как лучший сын, муж и отец, Володя натирал сыр. Но что-то пошло не так и палец соскочил, кожа содралась до мяса, и кровища буквально хлынула. Нерадивая жена, то есть я, позволила себе не рвануть сразу на помощь истекающему кровью мужу, а задержаться на целых десять минут! Потому что просто уснула в обнимку с дочерями, которых наконец-то отпустили ночные болячки. Когда же свекровь растолкала меня с криками: «Оля, Оля, Володенька себе палец отрубил!» оказалось, что они даже не сумели заклеить рану пластырем или обработать перекисью. Якобы не нашли аптечку на обычном месте. Правда, я, даже спросонья, нашла все и сразу. Спустя восемнадцать лет на бездушной чужой кухне эти события кажутся мне во много знаковыми – сколько всего можно было увидеть уже тогда, если бы только молодость могла смотреть глазами мудрости и опыта. Глазами разочарования и обид, как я сейчас на руку мужа, со шрамом от чертовой терки. Руку, которая была (или казалась) мне опорой и защитой долгих двадцать пять лет. Руку, которая на фотографии чокается бокалом с окольцованной ладонью Оболенской. Отметка «Ольга Орлова» поставлена в аккурат на кривом полумесяце шрама.

– Сучка… – шиплю, перелистывая на следующий кадр. Мигаю, потому что не могу поверить глазам с первого раза, а потом ржу. Громко, истерично, как кобыла, которой вожжа попала под хвост. От боли увиденного, но больше от стервозного понимания – такое Орлов никогда не простит!