Текст книги "Развод. 10 шагов к счастью (СИ)"
Автор книги: Екатерина Крутова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
– Оставь! Ты больше не прислуга. Пора твоему благоверному освоить базовые навыки ухода за собой. В нашем детстве их еще до школы прививали, сейчас, правда, другая мода – до старости детям в попу дуть.
– Не могу, когда такой бардак… – оправдываюсь, непроизвольно расправляя покрывало на кровати, наброшенное кое-как.
– Переступи и следуй за целью визита, – командует боевой леопард, брезгливо поддевая мыском туфли мужские трусы. – Нда, без тебя он грязью зарастет.
– Привлечет Оболенскую для вылизывания труднодоступных мест. Или наймет кого, – язвительность прорывается защитной реакцией. Если бы не Света, я бы сейчас либо ревела, сидя на краешке кровати, либо разбирала гардероб Орлова, сортирую – на вешалку, в стирку или под утюг. Но дружеская поддержка позволяет сделать шаг в сторону от привычного и поступить не как покорная, услужливая жена.
– Ну-с, Оля Алексеевна, что мы забираем в твою новую жизнь? – подруга напоминает о цели визита. Первое, что я беру в руки – фотография: дочери и я на скамейке в бамбуковой роще. Улыбаются, обнимая меня с двух сторон. Светка хмыкает, никак не комментируя, и распахивает двери стенного шкафа:
– Ого! Да у тебя тут Норвегия под данами! – усмехается, заходя внутрь и перебирая плечики с моими костюмами, блузами и платьями.
– Чего? Какая Норвегия?
– Унылая. Когда Дания захватила норгов, местному населению, чтобы не выделялись на фоне правящей нации, было запрещено носить яркие цвета – только черный, серый, коричневый и синий, – поясняет, вытаскивая классическую тройку угольного цвета.
– Да заводская роба привлекательнее!
– Свет, это MaxMara.
– Тогда ладно. Но это точно не траурная коллекция?
Глотаю смешок, вытаскивая из ящика под одеждой сумку-баул – с ней девочки переезжали в Питер. Перебираю блузы и джемпера, юбки и брюки, мысленно примеряя, пытаюсь составить капсулу, чтобы не тащить все, а Света тем временем стучит вешалками, вытаскивая на свет вещи, о которых я давно забыла, но почему-то не отдала на благотворительность.
– Оля, а можно мне вот это забрать? – в руках подруги «беременное» платье – небесно– синее, расходящееся трапецией от груди, с глубокими боковыми карманами и вышивкой по подолу и рукавам, отходившее со мной двоих дочерей. Рука не повернулась избавиться от памяти, а сейчас смотрю на тряпку в чужих руках и понимаю: весь этот дом, шмотки, сувениры – ценны и дороги, но ничтожны по сравнению с теми осколками души, что таятся в каждой вещи, собираясь по крупицам в прожитую жизнь.
– Конечно, бери, – и вытаскиваю с верхней полки коробку, в которой спрятана от Володьки мешковатая одежда. Ожидая младшую, я набрала тридцать килограмм. Муж называл ламантином и требовал сесть на жесткую диету. Зато наряды я тогда выбирала вместе с трехлетней Аленкой – яркие, со смешными принтами. Как и ожидала, мультяшные котики во всю грудь и сарафан с кучей накладных карманов приводят Светку в восторг.
Мобильный пиликает входящим: «Тревога. Орел покинул гнездо!», а после почти сразу звонит Аня:
– Мам, похоже, папа рванул к вам. Сказал, срочные дела, но сегодня суббота. Может, заметил вас на видеонаблюдении?
– В доме нет камер, только по периметру территории. Но в моем смартфоне то ли жучок, то ли программа слежения или родительского контроля.
– Серьезно? Он совсем ебнулся, что ли? – не сдерживается дочь.
– Аня, нельзя так об отце!
– А ему с тобой, значит, так можно, да?! – возмущенно взрывается трубка, но у нас нет времени на праведные эмоции.
– Давно он выехал?
– Минуты три.
– Значит, у нас осталось максимум десять! – обрываю разговор. Паника накатывает. Не знаю, за что хвататься первым делом. Спасает опять Светланка:
– Быстрее, Оль! Знаешь код от сейфа? – она шутит или серьезно?!
Подруга смеется, а в баул уже без разбора летят костюмы и платья, выворачиваются ящики с нижним бельем и утрамбовываются поверх несколько уютных пледов и комплектов постельного. Верхнюю одежду сгребаем вовсе без разбора, как и обувь набивается в не пойми откуда взявшуюся картонную коробку.
Уже в дверях спальни, обвешенная моими вещами, как новогодняя елка мишурой и игрушками, подруга кивает на туалетный столик:
– Украшения забери.
Но я трясу головой – пусть подавиться дорогими подарками! Слишком депрессивные воспоминания связаны с этим золотом. Зато хватаю и сую в карман флакон с любимыми духами – такие продаются только в Париже, жаль оставлять.
Пять минут спустя мы уже у дверей первого этажа. Внезапное озарение ведет меня в гараж. Орлов вчера уже был на своем автомобиле, значит, моя машинка скучает без хозяйки. И точно – стоит ласточка с ключами в замке ожидания – еще одна привычка мужа, которая сейчас очень нам на руку.
– Света, бросай все в салон, а сама беги к своей машине. Я следом. Только на кухню заскочу…
– Ну уж нет! Своих не бросаем, попадаться на горячем, так уж вместе. – От нервного перевозбуждения и захлестывающего адреналина хихикаем как школьницы.
– Вооружена и очень опасна! – через две минуты директор сельской школы и учитель высшей категории вылетает из кухни, сжимая в одной руке чугунную сковороду, а в другой скалку и половник. А педагог-психолог в моем лице бежит следом, отбивая барабанную дробь, постукивающими друг о друга кастрюлями и вторящими им нежным звоном тарелками и чашками. Не смогла оставить мужу любимый комплект.
Мы успеваем погрузить добычу и выехать за ворота, когда из-за угла показывается спешащий на всех парах мерседес Орлова. Завидев мою машину, муж резко бьет по тормозам, так что автомобиль заносит, перегораживая пути отступления. Злобным чертом из салона выпрыгивает Владимир и несется к нам.
А я вцепляюсь в руль и смотрю в приближающиеся бешеные от злобы глаза, впадая в какой-то гипнотический транс.
*
– Жми на газ! – подстрекает Светка и хватает скалку наперевес. Карие глаза горят, точно и в самом деле кошка, готовая вцепится когтями в противника. А я просто молча смотрю и пытаюсь понять, как могла прожить двадцать пять лет вместе с явно неадекватным мужиком, которого так перекосило ненавистью, что сфотографируй сейчас, Владимира Орлова получится опознать лишь по костюму, сшитому на заказ и номерным часам.
Разъяренному бегуну остается несколько метров до капота моей камри* (автомобиль марки «Тойота камри»), когда сам дьявол шепчет на ухо – не иначе, и я газую на холостых оборотах. Машинка рычит, передавая больше настрой Светы, чем мой, но Орлову хватает. Не дойдя пары шагов, останавливается и пытается как супермен прожечь лобовое стекло взглядом.
Автомобилю хоть бы что, а на меня близость Володьки, продолжая аналогию с героем комиксов, действует как криптонит. Все сделанные за дни самостоятельной жизни шаги обесцениваются, поступки начинают казаться сомнительными и глупыми, а решение разводиться и вовсе ересью по отношению к святому и непогрешимому Владимиру-ясно солнышко. Хотя видок у него сейчас, мягко говоря, далек от идеала. Но я, сама того не желая, отмечаю мешки под глазами и бледность, отдышку от быстрой ходьбы и явно нездоровый цвет глаз. Того и гляди схватит очередной приступ. Без меня, наверно, забил и на прием витаминов и на правильное питание… Стоп! Надо выключить Олю Орлову – жену и включить психолога Ольгу Шевченко. Объясняю самой себе – это просто привычная роль не отпускает, выбирает более простой путь, на котором за меня решали все – от стиля одежды, до жизненной позиции. Переучиваться всегда тяжело, но разве деспот, признающий только свою правоту и навязывающий собственный взгляд на мир, как единственно верный – это то будущее, которого я хочу? Неужели я действительно смогу после предательства и той подлости и низости, что Володя наворотил за эти несколько дней, жить с ним «покуда смерть не разлучит нас»? Нет! Трясу головой, выходя из транса и сигналю, со всей силы стуча по рулю. Орлов нервно дергается, а Светка ржет, опуская стекло и грозя скалкой:
– Гражданин, вы мешаете проезду! Отбуксируйте свою колымагу к обочине или эвакуируйтесь на хер отсюда! – сдерживаться в выражениях моя группа поддержки явно не намерена. Муж, кажется, только сейчас понимает, что я в машине не одна.
– Старая кошатница и нищий неудачник тебе дороже семьи? – шипит Орлов сквозь зубы.
Подруга отстегивается, собираясь принять вызов и проверить, что крепче – череп офигевшего козла или сковорода в руках праведной заступницы, но физического насилия мне хватило еще вчера в парке. Медленно подъезжаю к мужу, который, несмотря на боевой настрой на словах, трусливо отходит, видя, что сворачивать с маршрута я не планирую.
– Убери машину, Володя. – Вся сила воли уходит, чтобы не отвести взгляд и не вздрогнуть от злобного скрежета сжатых зубов Орлова.
– Соседи, что там у вас стряслось? – слышится за спиной. Пока мы устраивали гляделки в духе Дикого запада, из-за поворота вырули джип Соколовых. По случаю субботы за рулем жена, а уже подвыпивший муж чуть ли не по пояс высунулся из окна, разглядывая ситуацию на дороге.
Орлов преображается мгновенно. Окатив меня ушатом презрительного осуждения, оборачивается к живущим по-соседству, приветливо машет и тянет хорошо отрепетированную лыбу опытного политика и души-парня.
– Что-то с рулевым. Вчера из сервиса забрал, но, похоже, не докрутили. Вот обсуждаем с Ольгой как быть. Меня надо в сервис отбуксировать, а она уже с подругой на девичник собралась.
Последняя фраза буквально сочится ядом сарказма. Но ощущаю его только я. Подвыпивший сосед и бровью не ведет:
– Вов, так ты вызови эвакуатор или давай мы с Ниной тебя подцепим? А девочки пусть себе едут: вечер субботы – это святое.
Светка фыркает так громко, что сосед кричит:
– Будьте здоровы!
– Спасибо! – машет в ответ скалкой из окна и добавляет сквозь ехидный смех, адресованный Орлову, – какой приятный у вас сосед, Владимир Сергеевич. Понимает, что нужно женщинам.
Муж склоняется, словно для обсуждения планов и, забрызгивая слюной, тихо, чтобы не долетело до лишних ушей выплевывает мне в лицо:
– Надеюсь, ты взяла все необходимое, потому что в моем доме твоей ноги больше не будет.
– Это пока что и мой дом, – отвечаю, доставая салфетку и вытираясь.
– Ненадолго! -выдержка подводит – Орлов почти орет.
– Как решит суд, – трогаюсь с места, вынуждая его отпрыгивать от машины. Муж бежит следом, пока я вынуждено не останавливаюсь перед перегородившим дорогу мерсом.
– Ты об это сильно пожалеешь, Ольга! Видит Бог, я хотел как лучше! – бросает через плечо.
– Да, Володя, Бог все видит, – шепчу себе под нос, когда наконец получается покинуть улицу.
О том, что Орлов вышел на тропу войны, мы узнаем уже к вечеру воскресенья.
*
В тот момент, когда на телефон приходит сообщение от Светки, мы сидим с Анюткой на кухне съемной квартиры и с удовольствием заправских сплетниц перетираем в деталях события субботы. Дочь в лицах повествует о великосветском ужине с Митрофановыми, а я вспоминаю вылазку за одеждой.
Нюта ржет в голос на моменте со сковородой и скалкой, требуя непременно заново познакомить ее с «тетей Светой», а я не могу сдержать улыбки, когда Аня изображает возвращение Владимира в ресторан. Со слов дочери выходит, что выглядел муж хуже, чем Наполеон под Ватерлооо. Только когда Аня берет мой телефон, чтобы удалить программу слежения, или что там еще умудрился установить Орлов, замечает уведомление о входящем.
– Тебе тут прислали, – передает, а я сперва отмахиваюсь от ссылки на местные новости, тем более что название «Волк в овечьей шкуре» звучит по старомодному пафосно. Но прочитав первые строки бледнею, с трудом сдерживая рвущийся с языка мат.
Статья в местном интернет-СМИ рассказывает в целом о проблеме кадров в современном школьном образовании и опирается на примеры, имевшие место в нашем городе – когда на должность преподавателя физики взяли хормейстера только потому, что он имел опыт общения с детьми, а учителя начальной школы массово и ускоренно осваивают информатику, биологию, географию и прочие предметы, потому что не хватает профильных специалистов. Но ужасает меня не это, а выделенный жирным шрифтом номер нашей школы и откровенный поклеп на человека, в чьих качествах у меня нет причин сомневаться. Журналист (если конечно этого бумагомарателя можно так называть) сообщает, что кадровые службы готовы закрывать глаза на сомнительное прошлое людей, допущенных к работе с детьми. Так, в средней школе номер двенадцать в должности заместителя директор по АХЧ работает человек, уволенный из вооруженных сил за неуставные отношения с младшими по званию, применения грубой физической силы, поощрение дедовщины и откровенное злоупотребление званием и полномочиями для сокрытия конфликта. Якобы отставной майор Дмитриев П.М. обладает неуравновешенным взрывным характером, что неоднократно приводило к столкновениям в части и становилось причиной дисциплинарных взысканий. В доказательство приводятся слова свидетеля, пожелавшего остаться анонимным. «Не человек, а зверь, из тех, кому нравится унижать слабых и младших по званию. Мы всего его боялись, особенно бухого, а пил он не просыхая…» И тут же, видимо для большей достоверности, приводится интервью завуча по воспитательной работе Оболенской А.Ю.: «Руководство нашей школы и ГОРОНО обещает принять все необходимые меры, чтобы разобраться в данной ситуации. Я лично, как недавно аттестованный специалист по детским психологическим травмам, получившая диплом с отличием в лучшем психологическом университете Москвы, проведу профессиональные сеансы со всеми потенциальными жертвами».
Телефон в руках дрожит от возмущения. Дочь обеспокоенно заглядывает в лицо:
– Мам, что-то случилось?
– Охуевший кобель и его лживая сучка, случились! – если от мата и крепкого словца тонна негодования и становится легче, то на один грамм.
– Твой отец объявил мне войну.
11. Фокус на себя
Какой бы стратегии и тактики ни придерживался муж – одного он добился. Орлов меня взбесил. Я и сама не предполагала, что могу быть такой – решительно рубящей сплеча и ругающейся как сапожник. Одним звонком сообщаю жильцам, что у них ровно месяц, чтобы освободить мою квартиру. На возмущенное: «Но Владимир Сергеевич звонил вчера и говорил вас не слушать, потому что хозяин – он», буквально рявкаю:
– Вы помните, чье имя указано в договоре аренды? Так вот, поверьте на слово, в документах о собственности те же инициалы. А с Орловым мы разводимся, потому он вставляет мне палки в колеса.
Все. Точка невозврата пройдена. Я впервые сказала это вслух совершенно чужим людям. Аня, присутствующая при разговоре, ошеломленно зажимает ладонью рот.
– Прости, кнопка, – падаю на соседний стул и смотрю в глаза дочери. Кажется, мы обе в шоке от происходящего, только она грустит, а я злюсь. Впервые в жизни мне хочется орать, кидать посуду и врезать гаду по фальшивой роже. Потому что одно дело – изменить с нахалкой Оболенской, и совсем другое – втягивать в дела нашей семьи других – непричастных и честных, в отличие от… Бью ладонью по столу, так что пальцы сводит болью:
– Ты же понимаешь, что такое нельзя прощать?!
Анюта кивает, но замечает тихо и робко:
– А что, если это не папа, а его блядь?
Хочу одернуть дочь, но сдерживаюсь: формулировка точна и пряма, ведь изначально нецензурное на «б» означало «лживый человек».
– Достойны друг друга – оба бляди, – комментирую шахматной плитке на полу. – Геля ничего не делает просто так – у нее нюх на выгоду вшит вместе с силиконовыми имплантами. Ради ставки психолога, она бы подставляться не стала – денег мало, а мороки много. Да и на Михалыча ей плевать. Другое дело Орлов – богат, щедр, красив. Да и в виагре пока не нуждается.
– Ма-ам! – младшая краснеет, а я глухо смеюсь.
– Одним словом: не мужик, а мечта. Дети выросли, алименты платить не надо. Только старая жена мешает личному счастью.
– Ты уверена, что в статье – ложь? – Аня цепляется за соломинку. Я ее понимаю – даже при не очень хороших отношениях с отцом, признавать, что он козел – крайне тяжело.
– Если не откровенное вранье, то очень сильно искаженная правда. То, что у Оболенской нет диплома психолога, я знаю на сто процентов, иначе она давно бы размахивала им на каждом углу и сидела в моем кресле. То, что репутация Петра среди учеников и коллег безупречна – это факт. Уверена, что и в его армейском прошлом все совсем не так, как представил этот бульварный журналюга. А то, что Володька в бизнесе не гнушается грязных методов, я слышала и раньше, но никогда не думала, что он применит к близким тот же подход, что к конкурентам. Легко сохранять неведение, живя в благополучном мирке.
– Благополучном… – Аня отворачивается к окну и продолжает очень тихо, избегая встречаться со мной взглядом, – в детстве вы были для меня примером, идеалом любви и семьи. А потом я из кожи вон лезла ради папиной похвалы, но всегда чуть-чуть недотягивала – Алена была умнее, красивее, лучше училась, быстрее схватывала и во всем и всегда опережала меня. А ты поддерживала нас всех. Как-то умудряясь быть одновременно и на его, и на моей стороне. Мне очень тогда хотелось, чтобы ты выбрала меня – не Ленку, не папу, а только меня. Я даже представляла, как мы вдвоем едем на море – я рисую, а ты отдыхаешь рядом. Эгоистично, да?
– Дети, как и влюбленные, всегда эгоистичны, – подхожу, обнимая со спины и целуя в макушку.
Нюта хмыкает, точно проглатывая детскую обиду, а потом очень по-взрослому добавляет:
– Мам, наша семья – это ты. Потому как без тебя, все это давно бы развалилось. Ты тот клей, что держит вместе и папин эгоизм, и Ленино желание угодить ему во чтобы то ни стало, и мою своевольную тягу к свободе.
В глазах щиплет, слова не идут с языка. Лишь крепче сжимаю в объятиях свою не по годам мудрую малышку. Аня вздрагивает и резко оборачивается, будто приняла решение:
– А ты знаешь, что заявление на развод можно подать через Госуслуги?
Что мы и делаем – в одностороннем порядке заполняем форму в суд – на развод и раздел совместно нажитого имущества, а еще регистрируем мне новую банковскую карту – пока виртуальную, но точно независимую от мужа.
Рубикон пройден. Но я совсем не уверена, что смогу не проиграть в надвигающейся войне.
*
Не спать полночи, мучаясь бесконечным потоком отрывочных мыслей, становится нормой. Прихожу одновременно с техничкой-Люськой. Та, как всегда, помятая после выходных, прячет под неуместными в полумраке коридора солнечными очками очередной бланш от сожителя.
– Опять, Людмила Николаевна? – игнорировать и делать вид, что все нормально, сегодня нет никакого настроения.
Женщина пожимает плечами и пытается прикрыть фингал редким, выкрашенным в свекольно-фиолетовый цвет каре. Почему она терпит постоянные побои? Почему не уходит? Задаюсь вопросом, но тут же отвечаю сама себе – привычка. Михалыч прав, этим можно многое объяснить. А еще страх перемен.
– Люблю я его, Ольга Алексеевна, – ни с того ни с сего техничка вцепляется в руку и шепчет, обдавая остаточным перегаром. – Он же только когда выпьет такой. А в другое время цветы дарит, ноги мне целует, представляете?
– Представляю, – сдержанно улыбаюсь, добавляя про себя: «Не только представляю, но и понимаю. Сама такая. Хотя физически Орлов меня не бил, но, возможно, позволь он себе рукоприкладство, я бы не стала дожидаться сцены с любовницей на столе».
– Остальные-то еще хуже. Даже Михалыч вон и тот… – продолжает страдальчески философствовать Люська, но я прерываю:
– Что – Михалыч?
– Ой, Ольга Алексеевна, а вы что ж, не читали что ли? Вчера в новостях было – как он в армии…
Слушать пересказ статьи, разбавленной похмельными домыслами, нет никакого настроения:
– Я вы верите?
– А что ж не верить-то, раз в газете написано? Все мужики одинаковые!
– Но не обо всем можно делать вывод на основе чужих слов. – Звучит резче, чем от меня привыкли слышать в школе. Оттого техничка внезапно смолкает и одаривает неодобрительным взглядом. Но мне плевать.
– Дмитриев уже пришел? – получив вместо ответа пренебрежительный кивок, ухожу в сторону подсобки завхоза.
Но там заперто. Обнаруживается бывший десантник у черного хода с незажженной сигаретой в зубах.
– Петр? – окликаю, не дойдя до вытянутой по стойке смирно фигуры несколько метров.
– Здравствуйте, Ольга Алексеевна.
– Просто Ольга, мы договаривались.
Кивает, но отводит взгляд. Стоит, почти не шевелясь, смотря перед собой в одни ему известные дали. Статуя – не человек. А доверительное, душевное спрятано под броню. Наверно, я не должна заводить этот разговор, но – поведение Орлова возлагает на меня ответственность, как хулиганство невоспитанного ребенка на родителей.
– Хочу, чтобы вы знали – мне искренне жаль, что ваша репутация пострадала из-за отношения ко мне. Если я могу чем-то помочь…
Договорить не успеваю – Михалыч разворачивается резко, как по команде «напра-во!».
– Я не мастер разговорного жанра. Вы сами видели в парке. Думаете, СМИ врут?
Пожимаю плечами:
– Я им не верю.
– Зря. Тем правдивее звучит ложь, чем больше в нее намешано истины. После развода я действительно пил и много. Был не сдержан в словах и делах. В определениях лентяев и слабаков не скупился. Наряд вне очереди мог впаять за форменную ерунду. Руки, правда, особо не распускал. Но однажды влепил оплеуху особо борзому салаге, чей папаша был какой-то шишкой в Москве. Так что, на этого писаку мне за клевету не подать.
– Уверена, у ваших поступков есть объяснение…
– Ольга, объяснение есть у всего – от убийств до предательства. Вы, психологи, готовы к каждой мерзости подобрать травму детства. Не ищите мне оправдания. Это мой крест, и я несу его с той честью, что еще осталась.
– Вы честный человек, Петр Михайлович.
– А вы – добрая женщина, Ольга Алексеевна. Но там, где правят деньги и власть, честности и доброты бывает недостаточно.
Он открывает и придерживает для меня дверь. Мы идем по школьному коридору не под руку, но рядом, и, мне кажется, или гул голосов при виде нас стихает на несколько тонов, превращаясь в перешептывание сплетников?
– Ой, Михалыч, а я вас везде обыскалась! – раскрасневшаяся секретарша чуть не врезается в нас, вылетев из-за угла. – Поднимитесь в кабинет директора, срочно!
Отставной военный кивает – приказы старшего по званию не обсуждаются, но едва он успевает сделать шаг, как я в почти бессознательном порыве останавливаю, схватив за рукав.
– Я с вами.
– Ольга, это не ваше дело, – звучит не грубо, а с неожиданной теплотой.
– Ошибаетесь, Петр. Как раз, очень мое.
*
В кабинет директора я вхожу первой и с порога иду ва-банк:
– Валентина Павловна, у меня есть все основания полагать, что за кляузой в газете стоит мой муж. Мы с Орловым разводимся.
Второй раз говорить о разводе вслух уже легче. Директриса аж подпрыгивает в кресле, забывая всю подготовленную для отчитывания Михалыча речь. Петр за спиной громко хмыкает. Видимо, мой экспрессивный напор и для него неожиданность.
– Что?! Почему? Как, Ольга Алексеевна? Вы же такая идеальная пара!
Все – не до дисциплинарных взысканий, когда подвезли горячие сплетни. Но радовать подробностями я не готова.
– Разошлись во взглядах на честность и будущую жизнь. Так бывает – дети вырастают, любовь проходит и оказывается, что совместный быт и привычка недостаточны, чтобы жить вместе. – (И откуда только такая уверенность в голосе? Где она пряталась четверть века?)
Валентина Павловна кивает с явным недовольством: мне еще предстоит допрос с пристрастием о причинах развода с «лучшим мужчиной города», но сейчас должность обязывает сохранить хотя бы видимость профессионализма:
– Не понимаю, каким образом ваша личная жизнь связана с послужным списком моего зама по АХЧ?
Михалыч выходит вперед, пытаясь принять удар на себя, но этот мужчина уже сделал для меня больше, чем можно было ожидать от близкого друга, не то что от едва знакомого коллеги. Теперь моя очередь:
– В эту пятницу мы с Петром Михайловичем случайно встретились в парке, куда пришли на концерт. Муж застал нас вместе, приревновал и устроил сцену, в ходе которой попытался силой заставить меня поехать с ним. После того как наш завхоз за меня заступился, Орлов пообещал устроить ему проблемы и вот, через два дня выходит эта статья, в которой нет ни имен очевидцев, ни фамилии репортера. Вы заметили, что она не подписана?
Директриса не отвечает, задумчиво стуча пальцами по лакированному столу. А я продолжаю, потому что терять мне, по сути, нечего: полставки педагога-психолога не та должность, за которую держатся мертвой хваткой. Почему-то я уверена, что с увольнением разберусь, а вот если из-за меня пострадает невиновный, а я промолчу – точно никогда себе не прощу.
– Валентина Павловна, скажите, я упустила момент, когда Оболенская получила психологическое образование? Мне уже освободить кабинет для сеансов, которые Ангелина Юлиановна планирует проводить с вымышленными жертвами, пострадавшими от морального и физического беспредела?
Директор дергается, как от пощечины и цедит через сжатые зубы:
– Вам прекрасно известно о профессиональных качествах вашей коллеги. – Ответ, указывающий на родственницу Оболенской в ГОРОНО и связанные руки руководства школы. Хочешь сохранить место – терпи. Но я терпела двадцать пять лет. Хватит. Шагаю вперед, упираюсь в широкий стол и медленно, с расстановкой спрашиваю:
– Вам уже поступил приказ уволить меня или Дмитриева?
От такой прямолинейной наглости из кабинета будто выкачивают весь воздух. Директриса краснеет, безмолвно открывает и закрывает рот, а Михалыч точно провод под напряжением, тронь – и шарахнет разрядом.
– Ольга Алексеевна, никто никого увольнять не планирует, – наконец у нее получается совладать с собой. – Но войдите в мое положение: родители истерят, сверху давят, коллектив недоумевает. Нам нужно снизить градус напряженности…
– Пригласите Оболенскую, чтобы закрепила диплом с отличием на практике! – не сдерживаюсь, но и не жалею о сорвавшихся словах.
Валентина Павловна отмахивается продолжая:
– Я лично проведу тщательное расследование. В конце концов, статья в первую очередь поставила под сомнения мои навыки, как руководителя, предположив, что во вверенной мне школе может твориться черт знает что! – в искреннем порыве она откидывается на кресло и обводит нас взглядом уставших и покрасневших, как от бессонной ночи, глаз.
– Ольга Алексеевна, скажите мне, как психолог, за три года вашей работы в должности поступала ли к вам хоть одна жалоба от родителей или учеников на зама по АХЧ за неподобающее поведение, действие или высказывание?
– Нет.
– Петр Михайлович, скрывали ли вы, сознательно или нет, какую-то информацию о вашем прошлом при поступлении в заведение, работающее с детьми?
– Нет.
– Хорошо. Пока достаточно. Но готовьтесь, что это только начало. Нас замучают комиссиями и проверками. Пойдем на опережение: Ольга, подготовьте психологическую характеристику на Дмитриева, а вы, Петр Алексеевич, попробуйте собрать видео с камер наблюдения, где одновременно с вами присутствует хотя бы один ученик.
Киваем мы с Михалычем синхронно.
– Что же касается Оболенской, – начинает директриса и внезапно расплывается в приветливой улыбке, – доброе утро, Ангелина! Что-то вы сегодня рано!
– Не могу медлить, когда в моей школе творится такой беспредел! – в распахнутые двери вплывает Оболенская, и, я уверена, вылетевшее из ее рта «моя школа» коробит всех, собравшихся в кабинете.
Нас с Петром завуч по воспитательной не удостаивает даже приветственным кивком, зато, задевает походя, как бы невзначай скидывая с плеч шелковый палантин и открывая всеобщим взорам глубокое декольте, декорированное изящным ожерельем с желтыми камнями. Палец с длинным наманикюренным ногтем подцепляет украшение и замирает в выемке между ключицами, ожидая восторгов зрителей.
– Какое красивое! – всплескивает руками Валентина Павловна, как дрессированная обезьянка по команде фокусника.
– Это желтые алмазы – большая редкость, – снисходит Оболенская, горделиво выпячивая грудь и победоносно глядя на меня. А у меня под ногами качается пол кабинета, и Земля вращается со скоростью смертельной карусели. На Гелиной шее – мое колье! То, что Володька подарил на пятнадцать лет совместной жизни! То, что я вместе с прочими подарками заложила в ломбард, чтобы оплатить лечение матери, и больше ни разу не надевала с того дня, как Орлов швырнул мне выкупленное обратно при дочерях.
– Это топазы. Полу драгоценные камни, – подавляю желание сорвать ожерелье и плюнуть в ярко-накрашенное лицо.
– Вы что – ювелир? – Оболенская выгибает бровь.
– Нет, – улыбаюсь максимально широко и с расстановкой произношу, искренне наслаждаясь, как с каждым словом чернеют от злобы глаза Орловской любовницы:
– Но уникальные, сделанные на заказ украшения иногда имеют порядковый номер. Если забить его в поисковик, то можно узнать не только вес, пробу и прочее, но и год производства и фамилию покупателя, – вот уж не думала, что представится случай козырнуть сведениями от оценщика из ломбарда.
– На что вы намекаете? – Гелю определенно не учили вовремя замолкать. Но мне только на руку ее несдержанность.
– Что вы, Ангелина Юлиановна, никаких намеков. Я открыто заявляю – те, кто донашивают чужих мужей, должны быть готовы носить и б/у украшения. Кстати, один из топазов – фальшивый. Он был потерян и заменен на цветной фианит. Похоже, вы продались не так дорого, как рассчитывали.
На этих словах поворачиваюсь и выхожу. Бессвязная базарная брань Оболенской летит вслед, вместе с тщетными увещеваниями успокоиться Валентины Павловны.
Уже в пустом коридоре, когда Петр плотно претворят за собой дверь директорского кабинета, закрываю лицо руками, скрывая щеки, алые от гнева и вынесенного на люди позора.
– А вы, оказывается, можете быть стервой, – усмехается Михалыч.
– Приму за комплимент, – бурчу, не торопясь смотреть на мужчину. – Кажется, я устала быть удобной для всех.
– Так держать! Иногда нужно направить фокус на себя.
*
Время пролетает стремительно. Как и обещала директриса – мы не вылезаем из проверок, визитов представителей ГОРОНО и выматывающих душу встреч с делегациями родительских комитетов. При этом, взбаламутившая спокойствие статья уже к вечеру понедельника исчезает с новостного сайта, а в среду выходит короткое, в две строки опровержение, которое, разумеется, остается незамеченным. Камешек, брошенный со скалы, уже обернулся лавиной, и никому нет дела, что в изначальных, запустивших процесс словах не было правды.
Вместо сеансов с учениками я один за другим прохожу тексты на профпригодность и отвечаю на вежливые и не очень вопросы родителей: «Точно ли их деточка не подвергалась насилию со стороны пресловутого «волка в овечьей шкуре»?»
