Текст книги "Развод. 10 шагов к счастью (СИ)"
Автор книги: Екатерина Крутова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
3. Привычка
Не ждать. Неужели он серьезно? Час назад я застала Орлова, едва ли не трахающего другую прямо на столе, где под стеклом фотографии наших детей, а теперь «Задерживаюсь. Не жди»?!
Неужели он думает, что я как ни в чем не бывало вернусь домой?! Мысленно я уже собрала не один чемодан, вот только куда идти не знаю. Коттедж в ближайшем в пригороде, где мы живем последние десять, лет оформлен на Володю. Наверно, я смогу отсудить себе долю, но раздел имущества дело долгое, а я не юная глупышка, чтобы этого не понимать. Правда, есть двушка, доставшаяся от родителей, но она сдается. Нельзя же просто заявиться на порог к чужим людям, со словами: я хозяйка и теперь буду здесь жить?! Тем более, они беженцы с маленьким ребенком – без знакомств и связей сложно быстро найти жилье. Но, оказывается, прожив в маленьком городе сорок пять лет, можно тоже так и не обзавестись полезными связями и растерять все знакомства. Как так вышло, что кроме мужа и дочерей у меня никого нет?
Рука сама собой тянется позвонить Лене или Анюте, но не хочется их беспокоить «по пустякам». Девочки – в Питере, Алена недавно съехалась с парнем и меньшее, что ей нужно – истерики матери, переживающей измену ее великого и непогрешимого отца. Старшая дочь – Володина, младшая – моя. Так было с самого рождения, и, хотя мы оба отрицали такое деление, я всегда знала – Лена займет сторону мужа, чтобы ни случилось, а Аня будет за меня. Но Анюта живет в общежитии, отказавшись от предложения отца снять ей жилье. Хочет доказать, что со всем справится самостоятельно. Характером она в Володю – такая же своевольная и упрямая, но, как часто бывает, мы отторгаем тех, кто слишком четко отражает наши недостатки и достоинства. Чтобы полюбить то, что видишь в зеркале, требуется недюжая сила души.
Вот только я никогда не была смелой или инициативной. Все серьезные решения принимал муж, а я постоянно сомневалась – бросить преподавание, чтобы заниматься детьми? Продать нашу первую, выстраданную ипотекой квартиру, чтобы купить дом? Да что там дом – куда поехать в отпуск, какой фильм посмотреть и даже во сколько лечь спать – вся наша совместная жизнь выстроена им. Я – сова, ощущающая прилив сил под вечер, привыкла ложиться в одиннадцать – ведь мужу, кормильцу и опоре семьи, вставать рано – на верфи надо быть уже к восьми. И теперь, как в том анекдоте – я не сова и не жаворонок, а какая-то ненормальная птичка, совершенно не понимающая кто, она такая.
Внезапная зыбкость привычного мира вызывает приступ тошноты. Мне больно от увиденного, но что делать дальше и как поступить, я не знаю. Потому что… Потому что боюсь резких движений -словно замерла над пропастью и любой шаг, может оказаться последним. Сапер ошибается лишь однажды, а я – в какой момент я сделала ту ошибку, что мужу стало мало меня одной? В чем-то Богдан Оболенский прав – в отношениях всегда двое участников, и если один оступился, то где был второй, чтобы вовремя подать ему руку? Быть может, сцена в кабинете мужа – не финальная точка, а крик о помощи? Знак, что я должна измениться?
Не спешу домой, хотя на сегодня больше встреч не назначено. Ученики разошлись, только в кабинете музыки занимается хор, а в спортивном зале тренируется волейбольная команда. Дождь кончился, и небо слегка прояснилось, давая надежду на завтрашний ясный день. Вместо того чтобы вызвать такси или пойти на автобусную остановку, сворачиваю в школьный двор, сажусь на холодную лавочку, скрытую от глаз кустами сирени и раскидистой черемухой, где уже проклевываются липкие молодые листочки.
– Ольга Алексеевна, вы сегодня задержались, – хриплый низкий голос за спиной заставляет вздрогнуть от неожиданности – Михалыч, начальник по ОХЧ, в просторечии -завхоз, стоит по стойке смирно, как на плацу, и дымит зажатой в зубах сигаретой. Выправка бывшего военного выдает его прошлое с потрохами – майор, десантник, участник боевых действий, уже на пенсии, разведен, есть взрослый сын. Детали из личного дела сами собой всплывают в мозгу. Михалыч – местный «краш», как принято сейчас говорить у молодежи. С ним откровенно заигрывает половина незамужнего женского коллектива. Людмила из столовой в открытую подкармливает, а Люська-вахтерша постоянно трется у его кабинета – то разводя суету из-за выдуманной проблемы с электрикой, то вымогая новую униформу и средства уборки. Высокий, широкоплечий, в молодости он, наверно, не знал отбоя от девиц. Да и сейчас некоторые старшеклассницы строят глазки благородно поседевшему «sugar daddy».
Ему хватает одного взгляда на меня, чтобы оценить ситуацию и сделать вывод.
– Будете? – протягивает пачку. Я молча беру сигарету. Первую за двадцать пять лет. Бросила, когда начали встречаться с Володей – он терпеть не мог запах табака и постоянно говорил «целовать курящую девушку, все равно что облизывать пепельницу». Но сегодня целоваться я точно не планирую. Михалыч щелкает зажигалкой. Дым обжигает легкие, но эта боль – лучше заполняющей пустоты.
– Здесь нельзя курить, – сообщаю закашливаясь.
Михалыч выпускает кольцо дыма:
– Завтра выпишу вам штраф.
Мы молчим. Где-то вдали лает собака.
– Вы бледная, как салага-первогодка после марш-броска, – он не поворачивает головы, но фиксирует боковым зрением, как мелко дрожат мои руки, сжимающие телефон с неотвеченным от мужа.
– Почти сорвалась на ребенка, – выдаю самое близкое к истине. Недавнюю беседу с Богданом сложно назвать профессиональной.
– Возраст подопечного?
– Пятнадцать.
– Хулиган?
– Да, но это защитная реакция, – внезапно встаю на сторону проблемного ученика и заслуживаю прямой оценивающий взгляд бывшего военного.
– Не всем надо искать оправдание, Ольга Алексеевна. Основа может быть изначально гнилой. На такой, сколько не строй, не укрепляй – однажды рухнет красивый фасад.
– Его мать – Ангелина Оболенская, – вырывается само. Видно, мозг напрямую ассоциирует любовницу мужа с фразой про гнилое нутро.
Михалыч медленно выдыхает дым, не торопясь комментировать:
– Дело не в ребенка, так?
Я кидаю окурок под ноги и растираю его мыском туфли:
– Черт, как же это противно. Как я раньше курила?
Михалыч стряхивает пепел в ближайшую лужу:
– Привычка. Как и все в жизни.
Его взгляд скользит по мне, сканируя каждую деталь. Наверно так же он перед смотром оценивал готовность новобранцев. Непроизвольно расправляю плечи и вздергиваю подбородок – остатки гордости требуют посмотреть в глаза и пройти оценку. Мужские губы изгибаются короткой улыбкой, а лицо на мгновение утрачивает каменную резкость черт, становясь мягким и как будто заботливым. Неравнодушным.
– Я в Чечне видел, как люди на мину наступают. Сначала не понимают – просто ногу отрывает. А потом смотрят вниз и...
– Вы сравниваете измену с войной? – перебиваю, одновременно выдавая тайну и признавая поражение перед судьбой.
Михалыч пожимает плечами:
– Разница только в скорости. И за душу инвалидность не дают. Боль – она везде боль. Моя жена ушла к полковнику. Военный городок за Уралом, я только капитана получил, а сыну девять лет. Мои рога на целый год стали главной темой разговоров.
– А сын как?
– Вырос. МАИ* (Московский авиационный институт) закончил. В Звездном сейчас, – Михалыч так плотно сжимает губы, что сигарета чудом не ломается пополам. А и без того идеальная, выдрессированная годами службы осанка, выправляется так, точно вместо позвоночника забили стальной шест.
– Вольно, – невольно улыбаюсь, профессионально ловя взгляд, как на сессии с учеником, чтобы добиться зрительного контакта и доверия. Мужчина кратко усмехается в ответ, переступая с ноги на ногу:
– Привычка.
– Так что с сыном, тоже служит?
– Работает. Он гражданский. Наелся армейской жизнью, пока мотался со мной по казармам.
– С вами остался? Как он воспринял развод? – думаю о своих девочках. Им уже давно не девять лет, но если мы с Володей разойдемся это окажется крушением не только моего мира.
Лицо мужчины становится каменным.
– Считает, что я сам виноват. Надо было чаще дома бывать.
В его голосе – знакомая нота. Точно такая же, что звучала сегодня у Богдана.
– Логично, – киваю я. – Дети всегда находят виноватого. Особенно когда им объясняют, кого надо ненавидеть.
Михалыч резко поворачивается ко мне:
– Вы что, эту стерву оправдываете?
А я не сразу соображаю, что он не про Ангелину, а про свою жену.
– Ей щелевой зуд оказался важнее собственного ребенка. До Женьки, хоть он и мелкий был, быстро дошло. За пятнадцать суток – пока я на гауптвахте сидел.
Удивленно выгибаю бровь, но мужчина не дожидается вопроса поясняя:
– Харю начистил полковнику, любителю чужих жен. Отметил окончание брака, а заодно и военной карьеры. С тех пор все задрищенские жопы страны мои были, майора перед отставкой только получил.
Михалыч внезапно замолкает почти смущенно, вновь выпрямляется по стойке смирно и глядя прямо перед собой, а не на меня, выдает:
– Прошу простить за жаргон, давно не вел долгих бесед с дамой!
– Скажете тоже, дама, – на сей раз улыбаюсь искренне и не менее смущенно. – Дамы остались в прошлом веке, там, где балы, кринолины и дуэли. А я – обычная.
– Нет, – мужской голос уверен, а глаза смотрят в мои не мигая. – В вас есть настоящее, женское начало, ради которого хоть на край света, хоть стреляться.
– Хоть морду бить и на гауптвахте сидеть, – шучу, чтобы сгладить неловкость от неожиданного комплимента.
– Так точно, – без тени улыбки подтверждает Михалыч. – Но тогда я просто мстил за честь, а за вас надо сражаться.
Чувствую, что краснею, но дыра в душе становится как будто меньше.
– Не хотели ее вернуть, простить? – спрашиваю, потому что не вижу для себя единственно верного решения. Я не могу просто уйти от мужа, но не могу взять и простить. Не смогу забыть, как он целовал другую, и делать вид, что ничего не случилось. Потому что двадцать четыре года – это не просто цифры. Это тысячи завтраков, ужинов, смешных случайных фраз, которые никто, кроме нас, не поймет. Это его руки, обнимающие меня в темноте, когда снится кошмар. Это его голос, читающий вслух сказки нашим девочкам, пока я засыпаю рядом, уставшая после бессонных ночей с младенцами. Это – моя жизнь. И я не знаю, как ее переписать. А статный, прямолинейный и немного грубый мужчина рядом много лет назад пережил такой же травмирующий опыт.
Но он не предлагает мне советов и не навязывает свое мнение. Он просто стоит рядом, курит и молчит, словно давая мне время и пространство, чтобы самой разобраться в чувствах.
– Я не знаю, что делать, – говорю наконец. – Развестись? Остаться? Простить? Дать ему второй шанс? Но как я смогу снова ему доверять?
– Вопрос не в том, что делать, – отвечает Михалыч, туша сигарету. – А в том, что вы хотите.
Он выдыхает дым, резко выпрямляется и бросает окурок в урну.
– Мы не настолько хорошо знаем друг друга, Ольга Алексеевна, но я уверен – вы не простите.
– Как вы можете быть уверены? Даже я не знаю наверняка.
– Потому что вы сейчас не плачете. Не звоните ему, не просите объяснений. Вы сидите здесь с чужим мужиком и курите первую сигарету за четверть века. Так ведут себя перед битвой, в которой хотят победить. Значит – ваша душа уже приняла решение. Настоящий брак – это не только про любовь. Это про верность и доверие. Если их нет – нет ничего. Но это – моя правда.
Его слова суровы и честны, для меня звучат, как удар молотком по стеклу. Они не просто разбивают иллюзии, а ставят под сомнение всю жизнь, которую я считала счастливой.
– Значит, вы считаете, что разводиться – единственный выход?
– Я считаю, что каждый сам решает, как жить дальше. Можно остаться и каждый день смотреть в глаза человеку, который предал. Можно уйти, но тогда придется начинать все сначала. В любом случае, выбор – за вами. Я свой сделал.
Молчу, потому что он прав. Да, я люблю мужа. Но это -прошлое. Любовь, которая была. А теперь есть только разбитое доверие и стыд. Стыд за то, что стала неинтересна собственному мужчине, что не смогла удержать его. И страх – как жить дальше? Володя – мой первый и единственный. Мы познакомились, когда я училась в институте, поженились на четвертом курсе. Он был моей любовью, моей семьей, моей жизнью. Если бы не этот брак – кем была бы я?
– Вы сейчас думаете о нем, – замечает Михалыч. – Хотите простить?
– Не знаю.
– Тогда подумайте, что будет, если простите?
Я закрываю глаза. Представляю: Володя приходит домой, извиняется. Говорит, что это больше не повторится. Я верю. Мы живем дальше. Но каждый раз, когда он задерживается, я буду представлять его с ней. Каждый взгляд на телефон, каждую красивую женщину рядом буду воспринимать соперницей.
– Это ад, – шепчу.
– А если не простите?
– Тоже ад.
Михалыч хмыкает:
– Тогда выбирайте, в каком аду вам легче дышать.
Я смотрю на часы. Уже поздно. Пора домой. Точнее, туда, где раньше был дом.
– Спасибо, – говорю вставая.
– За что?
– За то, что не стали врать: «все будет хорошо».
Михалыч молча кивает.
Телефон снова вибрирует. На этот раз – сообщение от Ани:
«Мама, ты где? Папа звонил, сказал, что ты не отвечаешь. Все в порядке?»
Смотрю на экран, не зная, что написать. Как сказать дочери, что ее отец – предатель? Как объяснить, что ее мать – не сильная женщина, а сломленная, запутавшаяся в собственных эмоциях? Делаю глубокий вдох и пишу: «Все хорошо. Просто задержалась на работе. Позвоню позднее». Не знаю, что скажу ей вечером. Не знаю, как буду смотреть в глаза Володе. Не знаю, смогу ли вообще вернуться в тот дом, где все напоминает о разбитом счастье. Делаю шаг, чувствуя, как ноги подкашиваются. Но нужно идти. Нужно решать. Потому что жизнь не останавливается. Даже когда рушится все.
– Вы куда сейчас? – секундная слабость не ускользает от цепкого военного взгляда.
– Домой, – киваю на телефон, еще светящийся сообщением.
– Понятно. – Михалыч что-то обдумывает, потом резко достает из кармана ключи. – Тогда я вас отвезу.
– Нет, что вы...
– Ольга Алексеевна, – он перебивает меня, и в голосе звучит та самая командирская нотка, против которой не поспоришь, – сейчас восемь вечера. Вы в полуобморочном состоянии. Я вас отвезу.
Хочу возражать, но ноги ватные – слишком долгий и сложный выдался день.
– Ладно, – соглашаюсь, и мы идем к его старенькой «Ниве». Михалыч открывает дверь, помогает сесть.
– Ремень, – напоминает он, а я автоматически пристегиваюсь. Двигатель заводится с первого раза.
– Адрес?
Называю, машина трогается, и я вдруг понимаю – совершенно не хочется говорить. Не хочется думать. Хочется просто сидеть и смотреть, как за окном мелькают фонари, дома, люди...
– Спасибо, – благодарно киваю, когда он уже останавливается у моего дома.
– Не за что. – Михалыч глушит мотор, – подожду, пока зайдете.
– Это не...
– Обязательно, – перебивает он.
Я не спорю.
Михалыч смотрит вслед, пока не захожу внутрь. Ждет. Как страж. Как друг. Как человек, который понимает.
4. Манипуляции
Хуже новости об измене – только возвращение в пустой дом, в котором мы – еще семья. В коттедже на ближайшей окраине города из окна видно залив, где сейчас разливается кроваво-алый, предвещающий близкий шторм закат. Здесь на каждом углу наше уже бывшее счастье – фотографии из семейных поездок, глупые, но дорогие сердцу сувениры, грамоты и медали дочерей, забранные в рамочки смешные детские рисунки. Рубашка мужа на сушилке, сервиз, подаренный друзьями на фарфоровую свадьбу. Тонны воспоминаний, следы прожитых лет. Я опускаюсь на диванчик в прихожей, скидывая туфли и не зная, что делать дальше. Из зеркала на меня смотрит потерянная женщина средних лет, которая всю сознательную жизнь была хорошей женой, верной подругой, заботливой матерью и, как мне казалось до сегодняшнего дня, неплохой возлюбленной. Но – кому это нужно? Для чего это все теперь?! Мобильный с так и не отвеченным сообщением летит об пол, но не разбивается. Лишь осуждающе подмигивает экраном, отображая володькино «не жди». Где он? Какую губастую фифу теперь ужинает и танцует?!
Мне тесно и не хватает воздуха в этом идеальном пустом доме. Потому открываю настежь окно на кухне, наливаю чай, который тут же остывает в прохладе весеннего вечера, а я сажусь, не включая свет и жду. Решения, знака, откровения, понимания – почему я? За что меня так? Солнце тонет в темнеющем заливе, когда слышится звук отъезжающих ворот и цветник под окном перечеркивает свет фар. Бездумно бросаю взгляд на часы – без двадцати минут полночь. Я просидела над остывшей чашкой больше трех часов.
В прихожей знакомые шаги и ровное, как ни в чем не бывало:
– Чего без света сидишь? На электричестве экономишь?
Я не отвечаю. Не могу. Не хочу.
– Оль, ты чего? Давай включай свет, я устал! Сообрази поесть, раз еще не легла.
Вот он. Стоит в дверном проеме. Мой муж. Отец моих детей. Любовник Ангелины Оболенской.
– Да что с тобой? – Орлов нажимает выключатель. Жмурюсь от резкого света, чувствуя себя мышью в мышеловке.
– Что не так?
И тут плотину чувств прорывает:
– Не так?! – накопленные за день эмоции выплескиваются криком. – Ты хочешь сказать – ничего не произошло и мне привиделось?!
– Ну и что ты видела?! Не веди себя, как истеричка! Тоже мне проблема – целовались… – в голосе ни капли раскаяния, на лице ни следа смущения. Как всегда – уверенный в себе, генеральный директор Владимир Сергеевич Орлов.
– Ну и что?! Целовались у тебя на столе, Володя! И судя по расстегнутой ширинке – на поцелуях вы не собирались останавливаться.
Муж снимает пиджак, бросает ключи на стол и вместо извинения переходит в нападение:
– Все сказала или еще подробности вспомнишь? Я тебе подарил этот дом, детей поднял, а ты из-за ерунды закатываешь сцену? Вообще понимаешь, сколько у меня могло быть таких? Да они в очередь выстроятся, лишь намекну. Но я же с тобой! – разводит руками, точно открывает ребенку азбучные истины.
– Сколько? – хриплю, не в силах задать весь вопрос. Владимир кривится в усмешке:
– Что «сколько»?
– Сколько их было до Оболенской? – больнее чем сейчас быть уже не может, но если я узнаю, что все эти годы была слепа, глуха и глупа настолько, что не замечала многократные предательства, легче будет умереть на месте, чем вынести унижение.
– Оль, ну хватит... – муж внезапно меняет тактику. Голос мягкий, в глазах искренняя забота. – Ну, переспал пару раз. Ты же не девочка, чтобы в сказки верить! Мужчины по природе своей полигамны, а с моей работой надо спускать пар. Ну ошибся, с каждым бывает! Чайник горячий? – Володя отворачивается, чтобы нажать кнопку.
Смотрю в спину мужа и понимаю: он искренне считает измену мелким проступком. Ведет себя так, словно мы просто обсуждаем, как прошел день. Схватив из хрустальной вазочки любимый мятный леденец (уж не вкус ли Гелиных накаченных губ старается перебить?) муж подходит и кладет обручальное кольцо рядом с моей чашкой:
– Ты забыла у меня в кабинете.
Молча беру тонкий золотой ободок. Дешевый, легкий – помню, как Володя копил на него несколько месяцев. Тогда он был подающим надежды молодым специалистом, а я студенткой педагогического. Денег у нас не было, зато были любовь и мечты. Где это все теперь? Взвешиваю кольцо на ладони – несколько грамм золота ощущаются тяжестью прожитых лет. И, так и не сказав ни слова, иду к раковине и выкидываю в мусорку обещание в любви и верности до конца жизни. Володька смотрит, словно я еретик, совершающий святотатство, а потом взрывается:
– Ты совсем охренела, что ли?! Хочешь сломать себе и мне жизнь? После всего, что я для тебя сделал? Вообще понимаешь, что все здесь – благодаря мне? Этот дом? Твоя машина? Даже жалкая должность «психолога» в школе – потому что в ГОРОНО у меня связи!
– Близкие половые связи, – буркаю под нос, но муж слышит и бросает зло:
– Думаешь, тебя взяли за профессионализм? Ха! Тебя взяли, потому что я попросил! Без меня ты – никто. Обычная училка географии без стажа, отучившаяся на психолога, чтобы разобраться с личными неврозами. Кто оплатил твоей матери операцию? Ты что, сама бы все это заработала?
Я молчу и дышу через раз. Воздух заполняет легкие стекловатой – колкой, смертельной, вынуждающей открывать беззвучно рот, как выброшенная на берег рыба.
– Ну? – муж выгибает брови. – Сколько ты приносишь домой? Тридцать тысяч? Это даже на твои успокоительные не хватит.
Лицо горит. Логика Орлова железна: он кормилец – значит, имеет право решать. Его правила естественны: мужчине нужно разнообразие – это не измена, а физиология. Мои чувства – досадная помеха, как плохая погода: неприятно, но скоро пройдет.
– А Ангелина... – имя ненавистной соперницы само срывается с губ.
– Что Ангелина? – он ухмыляется. – Ты ревнуешь? Серьезно? Она ничего не значит. Просто свежо. Не ноет, не лезет с дурацкими вопросами. Следит за собой. Да поставь вас обеих рядом, как думаешь, кого выберет любой мужик? Вот, а она младше тебя всего-то на восемь лет!
Снимаю с полки его любимую чашку, старую, с трещиной на боку – единственную уцелевшую из всей посуды с нашего первого жилья – маленькой комнаты в заводском общежитии.
– Ты даже не извинишься?
Володя закатывает глаза, будто я спрашиваю, почему трава зеленая.
– Извиниться? За то, что я обеспечиваю тебе и детям жизнь, о которой ты даже мечтать не могла?
Он встает, подходит слишком близко.
– Послушай, Оль, – его голос становится опасным. – Ты хочешь скандала?
Смотрю в знакомое, родное лицо, на родинку на щеке, которую столько раз целовала и обводила пальцем, на тонкий шрам над бровью – последствие лыжного марафона в старшей школе, и словно впервые вижу чужого мужчину, которому важна не я с эмоциями, мыслями, болью и страданиями, а его неизменный комфорт, где жена – четко работающий обслуживающий потребности хозяина механизм.
Пальцы сами собой разжимаются, и любимая чашка мужа летит в раковину и раскалываясь по старой трещине. Осколки прежней любви – символ сегодняшнего дня и всей моей жизни.
– Это просто старая чашка, она давно была со сколом, – шепчу в свое оправдание, вжимаясь в стену.
–Безрукая! – орет Владимир, занося руку, как для удара.
– Бей.
Мой голос звучит тихо, но так, что Володя на секунду замирает.
– Чего?!
– Бей, – повторяю громче, глядя прямо в его глаза. – Дай мне повод уйти. Дай мне понять, что я не сошла с ума. Что ты не просто мерзавец, а настоящий монстр.
Его сжатая в кулак рука дрожит.
– Ты ебнулась.
– Нет, Володя, я прозрела.
– Не делай из меня чудовище, – уже тише и отступив на шаг, но руки все еще сжаты в кулаки. – Ты же знаешь, что я никогда тебя не бил.
Пожимаю плечами:
– До сегодняшнего утра ты и не изменял. Так я «знала», – последнее слово выплевываю, точно отравленное. Лицо Владимира Орлова перекашивается, словно я действительно в него плюнула. Вижу, что он на взводе, но выдержки мужу хватает отойти и сесть за стол, отодвинув для меня стул:
– Давай все обсудим, раз ты так хочешь.
Берет из стакана на подоконнике цветной карандаш и блокнот – напоминание об Ане, которая с раннего детства рисовала в каждую свободную минуту. Я думала, она станет художником, но Володя настоял на Академии Госслужбы: у него связи и для дочери уже греют место в Смольном.
Белый лист делит пополам красная вертикальная черта – точно порез на коже.
– Запишем, что ты потеряешь, а что приобретешь.
Быстрым размашистым почерком на бумаге появляются алые, режущие глаза слова к каждому из которых Володя не скупится в пояснениях:
«Потеряешь:
– Дом. Да, этот коттедж с видом на залив.
–Уровень жизни. Никаких дорогих вещей, любимых тобой концертов, театров, поездок за границу.
– Статус. Сейчас ты жена Владимира Орлова, известного предпринимателя, одного из самых уважаемых людей не только города, но и региона.
– Финансовую стабильность. Твои тридцать тысяч – это смешно, их на еду с трудом хватит, а ты привыкла не смотреть в магазинах на ценники.
– Обеспеченное будущее для детей. Без моих связей – ни престижного вуза, ни карьеры».
Муж смотрит, оценивая реакцию, а затем, лениво растягивая слова, добавляет:
– Зато ты приобретешь свободу. Без денег, без мужчины, потому что кому нужна баба твоего возраста и прямо скажем уже не красавица, да еще с двумя девками на выданье. Хотя девочки не дуры, особенно Лена. Они быстро поймут, на чьей стороне выгода и мозги. Я бы не рассчитывал, на их поддержку. Но нищая и одинокая ты сможешь гордиться собой, живя в хрущевке и до пенсии вытирая сопли школьным слабакам. Не жизнь, а сказка! Зато – все сама, – он отбрасывает карандаш, откидывается на стуле и ждет.
Все так. Его логика, как всегда, безупречна, но почему мне кажется, что этими красными буквами только что подписан приговор нашему браку? Молчание Володя принимает за покорность и согласие.
– Ну, разобрались? Тогда пойдем спать. У меня завтра в восемь совещание, приезжает комиссия из Москвы – крупный госзаказ, все должно пройти безупречно, – он встает, подходит ко мне, отчего непроизвольно отвожу полные слез глаза. Но муж даже не смотрит. Заглядывает в мусор и вытаскивает обручальное кольцо:
– Дешевка. За такое в ломбарде даже пару тысяч не выручить, – и без дальнейших комментариев кладет рядом со мной на столешницу. – Куплю тебе новое, подходящее по статусу.
И отправляется к выходу, уже в дверях бросая через плечо:
– Жду в спальне.
Я знаю, что будет дальше. Мы проходили это десятки раз. Все ссоры и скандалы заканчиваются одинаково. Он будет ждать, лежа в постели – мокрые после душа волосы, точно пытался смыть чувство вины, глаза, горящие обещанием любви и наслаждения. А как только я лягу рядом, на свой краешек кровати – поцелуи и ласки, с признаниями в любви и откровенными комплиментами, от которых я до сих пор краснею как невинная первокурсница. Он будет играть роль идеального любовника, чуткого мужа и надежной опоры во всех бедах. А я сперва буду лежать бревном, но потом все равно поддамся. Ведь Володя знает досконально – как заставить стонать от любви.
Но и как заставить страдать от боли он тоже знает на отлично. Вспоминаю частый сценарий нашего утра, когда мне еще хочется нежиться под одеялом, досматривая сон, а Орлов уже бодр и готов покорять весь мир своим мужским «Я». Как, не спрашивая разрешения и моих желаний, сильное тело берет свое, как зарядку выполняя моцион супружеского долга.
Он мужчина, у него потребности – думала я раньше, а сейчас, кажется – это насилие. После увиденного в кабинете, после того как его губы целовали другую, спальня представляется мне пыточной, а от одной мысли о близости передергивает и тошнит. Но муж прав – я совершенно не представляю другой жизни. Мира, в котором не будет его, этого дома, всех тех благ, которые не роскошь, но многолетняя привычка. Мы были слишком молоды, когда влюбились и поженились, еще толком не поняв самих себя. Потому теперь у меня нет ответа на вопрос – кто я? В каждом серьезном поступке, в каждом решении и достижении – всегда тень того, чью фамилию я ношу больше двадцати лет.
Не знаю, что делать дальше, куда бежать, кому звонить. Знаю одно – больше так жить нельзя.
