Текст книги "Развод. 10 шагов к счастью (СИ)"
Автор книги: Екатерина Крутова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)
6. Родные и близкие. Часть 1.
Аня встречает на выходе из метро. Как всегда светлая, лучащаяся улыбкой и теплом моя малышка. Не знаю, что на меня находит, но лишь ловлю взгляд дочери, распахиваю объятия и жду, как в детстве, что она с разбегу бросится мне на шею.
Нюта понимает без слов, улыбается и, нет, конечно, не бежит, но очень быстро идет навстречу, обнимая крепко и целуя в щеку. А я смыкаю руки на тонкой, как у тростиночки талии и понимаю, что не могу выдавить из себя даже «привет» – разревусь от эмоций. Аня заглядывает в лицо и точно считывает все тревоги и печали, берет под руку и увлекает в сторону Таврического сада, тараторя без умолку что-то про лекции, курсовые, музей современного искусства и подружку Варю, у которой проблемы с очередным парнем.
Иду в одном ритме с постоянно спешащей куда-то младшей дочерью и ловлю себя на бесконечной всеобъемлющей любви к этой неугомонной девчушке с волосами цвета балтийского песка и длинными пальцами, вечно измазанными краской или чернилами. Наверно, я могла бы так провести целую вечность – идя с ней шаг в шаг и слушая милую сердцу болтовню.
– Я буду поступать в Муху* (Санкт-Петербургская государственная художественно-промышленная академия имени А.Л. Штиглица), пока ЕГЭ еще действительны – надо только творческий конкурс сдать, – внезапно заявляет дочь с вызовом, готового сражаться до последнего.
– А что с Академией, ты же на втором курсе. Неужели бросишь? – я не то чтобы сильно удивлена, скорее горжусь. У младшей хватает сил сделать то, на что я до сих пор еще не решилась – пойти против Володи, выбирая себя.
– Конечно, нет, – Аня поджимает губы и отводит взгляд. – Папа не оценит. Попробую учиться сразу в двух. По закону имею право. Мне обещали по части предметов оформить свободное посещение, и, может, получится общеобразовалку перезачесть. Думаешь, брежу?
Не ищет одобрения, скорее ставит перед фактом и провоцирует. Так похоже на Володьку в юности – тот тоже готов был горы свернуть, если что втемяшивалось в голову – не спать, не есть, идти к цели – будь то мое сердце или карьера на верфи. Дочь своего отца. Улыбаюсь, останавливаясь и заправляя выбившийся из ворота светлый шарф:
– Пообещай мне кое-что?
– Ммм? – Анютка мычит, вероятно ожидая, что стану отговаривать или взывать к здравому смыслу.
– Если станет невмоготу, если поймешь, что больше не тянешь то, что взвалила – остановись. Подумай и реши, что важнее именно для тебя. Не для лучшего будущего, выбранного отцом, не для жизненных перспектив или общества, а именно для Ани Орловой. Договорились?
Она кивает, а потом зеркалит мой жест, расправляя воротник моего плаща:
– Мам, что случилось? С папой поругались? Ты никогда не ездила в Питер одна.
Ну вот как тут врать и сохранять спокойствие?! Отворачиваюсь, чтобы опять не зареветь, но в этой кнопке с рождения встроен барометр настроения, как в кошке – так же чувствует боль, радость, счастье. Тонкая душа, высокая эмпатия – творческая натура, как она есть.
– Он мне изменил, – шепчу, не веря, что признаюсь дочери. Щеки горят, то ли от стыда, то ли от весеннего ветра, сквозящего по Фурштадской.
– Ясно, – Аня не выглядит удивленной, только отводит взгляд.
– Ты знала?! – сердце бухается на самое дно. Неужели все, кроме меня, были в курсе?
– Нет. Просто сложила два плюс два. Алена звонила – папа сегодня внес первый взнос за квартиру на Крестовском.
– Что?! – месяц назад я намекнула мужу, что было бы неплохо подумать о собственном жилье для дочерей. Но он отмахнулся, сославшись, что у младшей еще ветер в голове, а старшая должна сначала выйти замуж.
– И вот еще, смотри, – Аня сует мне под нос мобильный – на экране открыт чат с отцом.
«Нюта, как тебе идея? Закончишь семестр на «отлично» – это будет мой подарок», – и ссылка «Арт-тур для художников. Плэнеры в путешествии по следам Матисса и Моне. Две недели во Франции».
– Володя – хороший отец, – озвучиваю первое, пришедшее в голову.
– Который стремится нас купить, – добавляет Аня.
– Зачем ты так? – защищаю мужа скорее по привычке, внутренне ужасаясь точности оценки.
Дочь пожимает плечами не отвечая. Какое-то время мы идем молча, каждая думая о своем.
– Чтобы не происходило между мной и вашим отцом – хочу, чтобы ты знала, мы с папой оба вас любим. Это никогда не изменится, даже если… – продолжить я не могу, потому что и сама не знаю наверняка все варианты этого «даже».
Дочь кивает, не отвечая, а потом, ускоряет шаг:
– Ресторан подождет. Хочу тебе показать кое-что.
Через сотню метров понимаю, – Аня ведет меня в оранжерею Таврического сада. Я была там однажды, еще в бытность студенткой. Теперь внутри кафе с балконом, выходящим на тропический зимний сад. Думаю, что мы идем пить кофе, но дочь тянет к кассам, где оплачивает два билета, и, не поясняя, увлекает за собой по мощеным дорожкам в самый центр к пруду, перед которым в большом флорариуме выставка хищных растений.
– Смотри. – Мы останавливаемся у стекла, за которым разные виды росянок соблазняют добычу сочными каплями похожей на воду жидкости. – Я их рисовала.
Дочь вытаскивает из рюкзака блокнот и показывает мне – разные стилистически от реализма до резкой графичной миниатюры эскизы показывают мошку, прилипшую к плотоядному растению.
– Они ведь до последнего не чувствуют себя добычей – соблазняются сладкими обещаниями, влипают, трепыхаются, еще не сообразив, что исход предрешен, и медленно затухают, умирая, становясь пищей. Символично, да? – голос дочери ровный, почти без эмоций, но при этом Аня не сводит с меня взгляд, считывая – поняла ли я намек. Да, милая, мошка-мать уже почти переварена в добровольной ловушке. Вот только – это ведь наша семья. Имею ли я право разрушать то, что сама ценю больше собственной жизни?
– Твое мастерство растет, – возвращаю блокнот, уходя от неприятной темы. – Не отказывайся от предложения отца, неважно из гордости или чувства солидарности со мной. Каждый любит, как умеет – он так.
– Ты его простишь? – вопрос звучит едва слышно, растворяясь в шелесте листвы, звуке капающей воды и эхе большого города, проникающего через стеклянные стены оранжереи.
– Не знаю, – отвечаю честно и добавляю то, что мать никогда не должна говорить детям об их отце, – но мне противно. Видеть его не могу. Тошнит.
Думаю, что после этой несдержанности Аня вспылит, но она почему-то улыбается – понимающее, грустно, точно ей не девятнадцать, а все девяносто и за спиной прожитая жизнь.
– Я с тобой, мам. Ты ведь знаешь? – берет под локоть и прижимается щекой к плечу, а я зарываюсь лицом в светлые волосы и проглатываю слезы, целуя макушку. Моя маленькая девочка, внезапно ставшая такой большой.
*
Кофе я выбираю минут пять – не меньше. Аня успевает в красках рассказать об отличиях арабики от робусты, порекомендовать степени прожарки и замучить улыбчивого баристу вопросами о специфике приготовления всех кофейной карты заведения. Одно я знаю точно – большой капучино сегодня в пролете, потому что его любит Володя. А я вспоминаю, что когда-то давно пила напиток с густой сливочной пенкой, присыпанной апельсиновой цедрой и шоколадной стружкой.
– Может быть, кофе по-венски? – предполагает юноша. Киваю полувопросительно – пусть будет по-венски, по-питерски, лишь бы не по-орловски! Анюта выбирает нам на десерт чизкейк – с дочерью я не спорю, потому как в этом вопросе наши вкусы точно совпадают. А вот на кассе меня ждет неприятная неожиданность: обе карты, моя зарплатная и семейная не проходят, якобы из-за недостатка средств. Точно уверена, что утром деньги были на обеих, тем более что аванс я получила буквально три дня назад. Дочь порывается заплатить, но я протестую – роюсь в сумочке и вытаскиваю пятитысячную из подарочного конверта. Аня смотрит во все глаза – и на стопку налички, и на паспорта, и на папку с дипломами, и даже на прозрачный полиэтиленовый пакетик со сменным бельем.
– Мам?! – можно не продолжать. И без слов понятно – все улики бегства из дома налицо.
– Не спрашивай. Я сама не знаю, что делаю, но… Я не могу находиться с ним в одном доме, спать на одной кровати и делать вид, что ничего не произошло. Когда-нибудь позднее, но не сейчас. Это грязно, мерзко и воняет гнилью. Надеюсь, тебе никогда не придется испытывать подобное. Прости, кнопка, ты не должна все это слушать, а я говорить…
Мы пьем кофе на узком балконе, который оплетают лианы, а гигантская монстера раскрывает листья так, точно покушается на взбитые сливки в моей чашке.
– Оставайся у меня, – выдает Аня на полном серьезе.
– Где? В общаге на приставной табуретке? – улыбаюсь с благодарностью, но отказываю, – не хочу тебя стеснять, да и одна ночь ничего не решит.
– Тогда, может, поедешь к бабушке?
Моя мама несколько лет назад перебралась жить на дачу под Зеленогорском, переписав на меня городскую квартиру, ту, что мы сейчас сдаем. Но меньше всего сейчас хочется перекладывать свои страдания на женщину, подарившую мне жизнь и без того перенесшую немало тягот и потерь. Я готова признаться в произошедшем дочери, но, кажется, за стариков мы в ответе еще больше, чем за детей.
– Ей ни к чему лишние переживания. Надо разобраться самой, – звучит резче, чем мне бы хотелось, но Аня кивает без обиды:
– Тогда выселяй арендаторов.
– Как?! Но они же… – бормочу, ища причину для отказа, но дочь берет за руку и решительно смотрит в глаза.
– Думай сейчас о себе. По договору ты должна их предупредить за сколько – за месяц, два? Вот и давай предупредим. А на это время снимем тебе жилье.
Мысленно прикидываю размер сбережений – если экономить хватит до конца лета, но – съехать?!
Беззвучно трясу головой, точно отказывая самой себе. Безумие! Куда я подамся? Что я буду делать? Как я буду жить одна? Что скажу родственникам? Что подумают знакомые? Поток отрицания обрушивается стопудовым молотом, расплющивая, обездвиживая страхом решений и будущим, которое пугает еще больше, чем близость изменившего мужа.
– Мам, смотри! – Аня уже листает на смартфоне карусель объектов недвижимости. – Вот неплохой вариант, и от школы близко, сможешь пешком ходить. Правда, они посуточно сдают, но сейчас узнаю, будет ли скидка за месяц…
– Подожди! – пытаюсь остановить, но она шустрая.
– Поздно, – подмигивает, одаривая теплой улыбкой. Я готова расцеловать ее в ответ – за эту близость, за участие без упреков, за готовность быть рядом и разделять мои сомнения и боль. Словно это я маленькая девочка, нуждающаяся в защите и опоре, а она старшая, дующая на разбитую коленку и целующая лоб, обещая: «до свадьбы заживет».
Нашу идиллию разбивает телефонный звонок. Володя! Смотрю на экран, как кролик на удава, не решаясь ответить. Спасает опять Анюта – жмет «принять вызов» и тут же включает на громкую:
– Папуля, привет! Мы тут с мамой кофе пьем. Так здорово, что она смогла выбраться – сегодня открытие выставки в «Эрарте», я ее позвала, – дочь врет ради меня, а трубка захлебывается невысказанным гневом, спотыкаясь о непосредственную радость собеседницы.
– Нют, мама рядом? – он пытается звучать мягко, но я знаю эту интонацию – фальшивую, как актерский грим, скрывающий настоящее лицо.
– Ага, дать ей трубку?
– Будь добра, – буквально шипит муж.
– Добрый день, Володя, —вступаю в разговор, предупреждая, – ты все еще на громкой.
– Я волновался. Заехал в школу – тебя нет. Почему не предупредила? – короткие фразы, под каждой контроль и давление.
– Наверно, забыла. Вчера было как-то не до того, сам знаешь. Да и утро выдалось то еще, – удивительно, но язвить мужу приятно настолько, что губы сами собой изгибаются в улыбку.
– Во сколько обратно? – не спрашивает – рычит, требуя ответа.
– Пока не решила.
– Мы еще до выставки не дошли, – встревает Аня, а потом забирает телефон из моих рук и начинает тараторить:
– Пап, а ты серьезно насчет арт-тура во Францию? Программа – огонь! Это очень круто, спасибо!
И что-то еще – бесконечным потоком, про планы, Академию, друзей – забалтывает, переключая фокус на себя. Орлов отвечает односложно, но не прерывает дочь, пытаясь сделать вид, что у нас все хорошо. А я пью кофе, который слишком сладкий, и не то чтобы пришелся по вкусу, смотрю на девчонку, чья мимика и черты так похожи на отца, только мягче и нежнее, и думаю, как же мне повезло быть ее матерью.
– Ладно, показывай, что там с квартирами, – киваю, когда дочь, наконец, завершает разговор.
Через десять минут просмотра вариантов мы возвращаемся к первому – однушка у школы.
– Так, при брони от пяти дней – скидка двадцать процентов, – глаза Ани горят азартом, словно мы планируем отпуск, а не замышляем побег ее матери от ее же отца. Может быть, со стороны все это и выглядит захватывающим приключением в духе дешевых сериалов, но решимости во мне ноль. Только адское нежелание видеть Орлова и поддержка дочери вынуждают продолжать авантюру.
– Берем неделю или сразу месяц? – Анюта не отпускает, вынуждая доводить задуманное до конца.
– Давай неделю, – месяц слишком долго и серьезно. Даже семь дней кажутся чем-то нереальным, неправильным. Я никогда не расставалась с мужем так надолго – максимум два-три дня, на время его командировок. Месяц лечения депрессии в клинике не в счет. «Семья должна отдыхать вместе», – таков один из постулатов Орлова, а причина, почему я никогда не отдыхала одна или только с дочерьми в том, что муж не хотел «пропускать приятных мгновений в окружении любимой жены и детей».
– Пять тысяч предоплата. Переведешь, или мне? – Аня уже вывела на экран реквизиты. Загружаю приложение банка и охаю так громко, что из-за соседнего столика оборачиваются. На обоих картах суммарно двести рублей, а в истории последних транзакций «перевод Владимиру Сергеевичу О.»
– Бля… – непроизвольно слетает с губ. И это еще слабо сказано!
7. Родные и близкие. Часть 2
Поступок Володи выводит меня из шаткого равновесия. При дочери еще как-то бодрюсь, но стоит нам разойтись в метро по разным поездам, накатывает паника. В руках мужа все ниточки моей жизни – за которые он умело дергает, а я пляшу, как марионетка. Деньги – один из основных рычагов управления не только миром, но и людьми. Закрываю глаза, пытаясь выровнять дыхание, и считаю: «Один. Два…». На счете «девять» я готова мыслить дальше. Все не так плохо – младшая дочь на моей стороне, в сумочке наличка на несколько месяцев небогатой, но обеспеченной жизни, а в городе ждет квартира, снятая на месяц вперед (Аня настояла, сказав, что отказаться никогда не поздно). Решение, которое опять принимают за меня, но в этот раз не навязывая свою правоту, а поддерживая мои слабые попытки в самостоятельность. Вновь приходит на ум сравнение с маленьким ребенком, цепляющимся за руку старшего, боясь совершать первые шаги. Грустно усмехаюсь своему отражению в стекле вагона: «Ну что, Ольга Алексеевна, сорок пять отличный возраст, чтобы повзрослеть».
В сквере перед вокзалом уже работает фонтан и продают мороженое. Володя любит приторное – шоколад с арахисом, Аня – сорбеты и фруктовый лед, Лена в детстве всегда выбирала только обычный пломбир, а теперь ест то же, что и отец. А я?
– У вас есть ленинградское эскимо? – спрашиваю, комментируя про себя: «нда уж, вспомнила! Уже и города такого нет!»
Пожилая продавщица улыбается понимающе:
– Вкуса из детства захотелось, да? Вот этот ближе всего к тому, что было в нашей советской юности.
Юности? На момент развала Союза мне было одиннадцать лет! Неужели я выгляжу настолько плохо? Но вместо возражения благодарно улыбаюсь и впиваюсь зубами в хрусткий темный шоколад, под которым ледяная молочная сладость. То, что надо!
Что там наказал профессор Аристов – провести день, как хочется именно мне? От суток осталась треть и есть время еще для одной встречи. По крайней мере, очень надеюсь, что годы молчания не разделили нас окончательно.
На этот номер я не звонила очень давно, только отправляла безликие поздравления с праздниками. На часах половина шестого. Уроки в школе давно закончились, и Светка, наверно уже добралась до дома.
Гудки идут так долго, что думаю прервать вызов, как вдруг, на излете минуты дозвона в трубке звучит:
– Олька? – хрипло, резко, не радостно, но обеспокоенно. И тут же следом, – ты в порядке?
– Да, – говорю в ответ, но тут же исправляюсь. – Нет. Совсем нет. Привет, Света.
И молчу, потому что разрываюсь от сотни вопросов и фраз, но не могу выбрать, что же сказать.
– Давно не виделись, – улыбаются на том конце, и я представляю подругу – неунывающую, жизнерадостную, какой она была много лет назад.
– Да… Лет шесть, наверно?
– Все десять. Последний раз, когда твоей старшей двенадцать исполнилось, помнишь? Праздновали в кафе на пляже, и все собрались купаться, потому что стояла жара, а купальники никто не захватил?
– Был очень жаркий сентябрь, – киваю, хотя подруга меня не видит.
– Ты же не ради приятных воспоминаний звонишь, спустя десять лет, – как всегда в точку и прямо в лоб. Света никогда не ходила вокруг да около и не щадила нервов, ни своих, ни чужих.
– Ты свободна сегодня? – не хочу рассказывать по телефону все, что произошло.
– Да, могу. Всего две лабораторные проверить, но до полночи я совершенно свободна, —от знакомого смешка екает сердце.
– Давай в кофейне у вокзала через полтора часа? У меня как раз электричка придет. Сможешь?
– Прискачу, загнав двух почтовых. Чокнутая, рыжая, в красном пальто – это на тот случай, если ты вдруг забыла, как я выгляжу.
– Ну что вы, Светлана Александровна, такое не забывается, – смеюсь в ответ.
– Просто приди, Олька, – и гудки завершают разговор.
*
Я захожу в кафе на несколько минут раньше, успеваю занять столик в углу, подальше от окна – не хочу привлекать внимание. Успеваю просмотреть меню, как дверь открывается и прохладный воздух приносит яркий вихрь, по имени Светлана Александровна Трофимова. Красное пальто. Короткие рыжие волосы. Такие же, как десять лет назад.
Подскакиваю и замираю, не решаясь шагнуть навстречу.
– Ольга.
Светка останавливается у стола, смотрит так, точно видит призрак.
– Света…
– Боже, ты выглядишь… – она не договаривает. Понятно без слов – постаревшей, сломленной, потерянной – успеваю найти десяток эпитетов, прежде чем подруга выдает:
– Такой худой! Владимир ограничил сухпаек?
– Не издевайся, я страшно набрала за последнее время, – хмыкаю смущенно, а подруга скидывает пальто на спинку стула и внезапно обнимает так сильно, точно хочет задушить:
– Ты так и не научилась принимать комплименты, старушка моя, – фыркает на ухо, а я вцепляюсь в Светкин джемпер дурацкой леопардовой расцветки и понимаю, как мне не хватало ее подколов и прямолинейной простоты.
– Я так рада тебя видеть, – говорю и чувствую, что слезы опять щиплют глаза и сбивают голос. За минувшие сутки я превратилась в слезоточивую размазню, хлюпающую носом по поводу и без.
Светка плюхается на стул, не сводя с меня внимательного взгляда:
– Ладно, вру. Выглядишь, словно тебя пережевали и выплюнули, сколько ночей не спала?
Та самая прямота, от которой то щеки горят, то сводит живот от смеха.
– Пока одну, но это только начало, – пытаюсь улыбкой смягчить неловкость.
– Кофе или что покрепче? – подруга уже делает знак официанту, точно знает меню наизусть.
– Нет. То есть да. Ты случайно не помнишь, что мы пили в той кофейне у Горьковской на углу?
– Я – «Лесной», с вишневым соком, ты – высококалорийное пойло под названием «Борджиа»* (название кофейных напитков из уже несуществующей сети кофеен «Идеальная чашка»), с твоей фигурой и сейчас можно жир с сахаром ложками есть, это мне на сладкое даже смотреть нельзя – задница сразу растет.
– По-моему ты не изменилась, – я честна. Тот же задор, напор и не сбиваемый слегка воинственный оптимизм.
– Мой гардероб считает иначе. Но есть версия, что коты освоили портновское дело и ночами ушивают наряды.
– Сколько их у тебя?
– Котов или лишних килограммов? – Светка усмехается, криво, одной левой половиной и меня накрывает ностальгией и дежавю. Сколько раз давным-давно мы так же сидели за столиком и обсуждали все на свете – от учебы и нарядов, до фильмов, книг и планов на жизнь? Кажется, это вечернее кафе на грани истерики было вшито в мой жизненный код задолго до Володькиной измены, потому как внезапно ощущаю – здесь и сейчас все правильно, так, как и должно быть, одобрено самой судьбой.
– Котов четыре плюс два инвалида на передержке, пока раны не залижут, и не подыщу им новый дом. Что будешь?
Официант замер рядом, ожидая заказ.
– У меня сегодня эксперимент – определиться какой именно кофе я люблю, – поясняю свою задумчивость.
– И как – успешно? – подруга выгибает бровь.
– Пятьдесят на пятьдесят. Сладкое и калорийное точно мимо, вероятно, тот поезд ушел безвозвратно. Капучино категорически отказано, потому что его любит муж. Эспрессо слишком крепко, а латте наоборот.
– Тогда давай по-простому. Американо с молоком и корицей пойдет?
Киваю, не успеваю остановить последующее:
– И две порции коньяка. Прозрение надо запивать крепким.
– Так очевидно, да?
– Ты звонишь сама впервые за десять лет и просишь о встрече. При этом за тобой нет извечного хвоста в виде законного супруга, и мобильный не разрывается тысячей сообщений от дорогого Володеньки, который то ли при смерти, то ли голоден до беспомощности, то ли, прости хосподи, обоссался и не может найти сухие портки.
Фыркаю, чуть не давясь уже принесенным кофе, и пугаю официанта внезапным громким смехом.
– Боже, как же я скучала по тебе, – шепчу сквозь смех и слезы.
– Так что стряслось в вашем идеальном концлагере? – Светка не скупится на меткие эпитеты.
– Застала его почти без штанов с Оболенской между ног, – щеки горят от стыда.
– Вот сучка крашенная! Заммэра оказался мелковат и нищеват, решила податься в высшую лигу?
– Кто ее поймет... Захожу в кабинет, а они прямо на столе…
– В школе? – Света аж перегибается через стол, отчего ее богатая грудь чуть не сворачивает бокалы с коньяком.
– Да ну тебя! На заводе в Вовкином царстве. Хотя в учительской это смотрелось бы зрелищнее.
– Херово. Теперь тебе не только нового мужа придется искать, но и новую работу, – замечает Трофимова и поднимает бокал:
– За крушение самой качественной иллюзии счастья, которую я когда-либо наблюдала в жизни!
– Не чокаясь,– бурчу под нос, пригубляя густой, обжигающий алкоголь. – Насчет нового мужа ты погорячилась – я еще не поняла, что делать со старым. Да и работа, думаешь, Геле есть до меня дело?
– Уверена. Такие чувствуют слабину и приходят добивать добычу. А ты, прости, не то чтобы крепкий орешек. Решила, что будешь делать дальше?
Неопределенно качаю головой и делаю еще один глоток. Светка оживляется:
– Слушай, Оль, а давай ко мне в деревню? Сейчас на предметников дефицит – возьмешь географию, зря, что ли пять лет училась? Плюс я тебе ставку психолога выбью. Классы у нас маленькие, не то что в городе, и ребята неизбалованные без понтов. Жить первое время у меня сможешь…
– У меня аллергия на котов.
– Зато на козлов нет, проверено двадцатью годами брака, – она подмигивает и чокается полупустым бокалом. – Так, Оль, давай по порядку.
И меня прорывает – слова льются нескончаемым потоком: про дочерей и болезнь матери, про депрессию и доктора Аристова, про Ангелину и Богдана Оболенских, про обнуленные мужем счета и снятую Аней квартиру. За окном зажигаются фонари, а кафе наполняется романтичными молодыми парочками. Света внезапно вскакивает, точно устала от моей страдающей нудятины, швыряет на стол деньги и командует:
– Шевченко, собирайся быстрее, у нас час до закрытия!
– Закрытия чего? – недоумеваю, но встаю вслед за подругой, подхватывая плащ и сумочку.
– Супермаркета, разумеется! Ты же не можешь завтра на работу пойти в этом? Или хочешь, чтобы мы нагрянули в орловское теплое гнездышко и вывезли твои наряды в новое обиталище?
*
Хихикаем, как школьницы, перебирая скромный ассортимент блузок и джемперов в магазине, больше заточенном на продукты питания и бытовую химию.
– В этом ты будешь прямо секси, – Светка показательно закатывает глаза, подсовывая мне немыслимо откровенную майку с молодежным принтом, – все старшеклассники выстроятся в очередь у кабинета, нуждаясь в срочной психологической помощи.
– Такие услуги по части Оболенской, – отмахиваюсь, понимая, что могу смеяться над любовницей мужа, а не только лить слезы и страдать.
– Что думаешь? – показываю черную водолазку с укороченными рукавами. – Универсально, и под пиджак, и с юбкой…
– И на похороны, и на поминки, – перебивает подруга, откуда-то из глубины вешалок вытаскивая фиолетовое трикотажное платье, – вот! И дресс-код соблюдешь и соперницу позлишь. Оболенская от зависти сдохнет, увидев тебя в этом!
– Скорее уж от хохота. Свет, оно же обтягивающее и короткое… – тяну с сомнением, не зная, как помягче отказать.
– То, что надо! – отмахивается, уже прикладывая наряд к моей спине. – Какой у тебя – сорок шесть, сорок восемь?
– Вообще-то, пятьдесят, а понизу все пятьдесят два наберется.
– Не заливай, я пятьдесят четвертого, а ты раза в два худее! – Светка не отступает от попытки облачить меня в молодую и привлекательную. Если бы не полчаса до закрытия, я бы легко не отделалась, вынужденная перемерить все самое дикое и нелепое для потехи неугомонного рыжего стилиста.
В тележке, которую мы, шутя и переглядываясь, подкатываем к кассе, лежат спортивный костюм, ночная сорочка, классическая рубашка, сродни мужской и та самая черная водолазка, от которой я не смогла отказаться. За фиолетовое платье Светка билась до последнего, и только то, что оно категорически отказалось налезать дальше коленей, спасло от нелепого приобретения. Зато на шее у меня повязан шелковый платок совершенно немыслимой в моем гардеробе яркой расцветки. Подсознательно все эти годы я предпочитала пастельные приглушенные тона. Моя одежда – это «пятьдесят оттенков серого», только в более приличном смысле. Разумеется, у Ольги Орловой есть и алые туфли, и сумка им в тон, но за все время они вытаскивались из шкафа от силы пару раз. Большую часть времени мне совсем не хотелось выделяться или привлекать к себе внимание. А сегодня, когда остановилась у стойки с палантинами и платками – этот цветочный взрыв сразу привлек внимание. Взяла, покрутила в руках, повесила обратно – невероятное сочетание красного и лилового с зеленым и золотым, словно дикий гибрид плакатов Уорхола и творений Гогена. Слишком вызывающе!
Но Светка перехватила мою руку и потащила обратно:
– Нравится, бери! Первый порыв самый правильный!
– Мне его совсем не с чем носить, – возразила, но вновь взяла в ладони тонкий гладкий шелк. Приложила к щеке, глянула в зеркало – на фоне радужных, жизнерадостных красок бледные щеки показались серыми, а синяки под глазами проступили еще сильнее.
– Нет, – решительно покачала головой. Мягкий материал коснулся щеки, точно лаская. Губы сами собой легко улыбнулись.
– Олька, хватит прятаться! – подруга за спиной состроила гримасу и подмигнула отражению.
Вспомнился профессор Аристов и совет «купите что-то просто потому, что так захотелось именно вам». Яркий шарф остался на шее, а в зеркале на секунду проступила Оля Шевченко с темно-русыми (как я могла забыть!) волосами.
Кроме обновок, в покупках зубная щетка, шампунь, фрукты и йогурт на завтрак, а еще бутылка коньяка, которую Светлана Александровна прижимает к груди:
– Думаешь, после десяти лет молчания отделаться от меня двумя часами в кафе и кратким походом по магазину! Фигушки тебе, Олюшка, сегодня будем пить и сплетничать всю ночь!
– А коты и лабораторные?
Света отмахивается и хватает со стойки упаковку мармеладных мишек:
– Помнишь? Мы такими же закусывали то гадкое пойло на выпускном.
Точно почуяв, что за его спиной замышляется несанкционированное собрание, звонит муж. Первый порыв – сбросить, проигнорировать, самоустраниться от неприятного разговора, но подруга смотрит с настойчивой требовательностью, и я вынужденно жму прием.
– Когда нагуляешься? – вместо приветствия рычит смартфон.
– Не знаю. Я только вошла во вкус, сегодня не жди, – отвечаю значительно бодрее, чем себя чувствую.
Светик поднимает большой палец.
– Ольга, у тебя будут проблемы! – Орлов повышает голос.
– Больше мужа-предателя, ворующего зарплату жены? – Боже, неужели я действительно сказала это вслух?!
– Ебнутая психичка! – этот крик, наверно, слышит весь магазин. Даже кассирша косится в нашу сторону.
Глотаю обиду, чтобы почти не дрогнувшим голосом ответить:
– Называй как хочешь, но я не вернусь.
– Совсем рехнулась! Тебе же хуже будет, – не унимается Владимир, но я отключаюсь, переводя телефон в беззвучный.
– Хуже некуда, – смотрю на подругу, в глазах которой гордость и блеск неожиданных слез.
– Оль, он ведь реально может испортить тебе жизнь, – в этот раз Светка совершенно серьезна.
– Ты же раскусила его с самого начала! А я, почему я была так долго слепа?
– Ты была счастлива. И не стала бы никого слушать.
*
Ноль тридцать три пятизвездочного на запой не хватает, зато, оказывается, вполне достаточно, чтобы обжить похожую на гостиничный номер квартирку, пореветь над судьбой, посмеяться над прошлым и заснуть вдвоем на широкой кровати прямо поверх цветастого покрывала. Одна я бы всю ночь прокручивала в голове прожитые годы и глотала слезы обиды и сожаления, но Светлана Александровна и в молодости умела развеселить одним словом и оживить просто своим наличием рядом.
Светкин будильник поднимает нас в шесть утра. Пока подруга хозяйничает на не моей кухне, проверяю телефон – с десяток неотвеченных от Орлова, несколько взволнованных от младшей дочери, на которые я извиняюсь, как провинившаяся школьница, и целая простыня вопросов от старшей – Алены: сперва вопросительные и нейтральные, постепенно становятся требовательно-приказными, дублирую стиль и тон Володи. «Жду твой звонок!» – сообщает последнее сообщение.
Перезваниваю, едва закрываю дверь за Светой. Подруга обнимает на прощание и берет слово, что послезавтра – в субботу мы повторим наш девичник с пижамной вечеринкой и просмотром глупого, но смешного кино.
– Наконец-то! – раздраженно отвечает старшая дочь, не размениваясь на приветствие. – Я всю ночь тебе звоню и пишу! Как можно так пропадать?
– Прости… – пытаюсь вставить слово, но Алена перебивает:
– «Прости?!» Папа мне все рассказал! Мам, что ты устроила?!
– Я устроила? Поделись-ка, что же произошло по версии твоего отца? – недоумение и обида отступают на второй план, пропуская вперед гнев. – Даже интересно, как он преподнес тот факт, что я застала их с Оболенской на столе в кабинете за, мягко говоря, углубленным досмотром?
– Ну и что? – в голосе Лены знакомая орловская сталь.
