Текст книги "Развод. 10 шагов к счастью (СИ)"

Автор книги: Екатерина Крутова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Развод. 10 шагов к счастью

1. Осознание

Кто сказал, что совпадений не бывает, а случайности неслучайны – сильно облажался. Вселенная любит развлекаться, поднимая бурю из песчинок человеческих судеб. А то, что богиня Фортуна – стерва, да к тому же гулящая, я знаю не понаслышке. Иначе не стояла бы сейчас в дверях кабинета мужа и не наблюдала, как он бессовестно лапает стонущую под его поцелуями брюнетку.

Никогда не заходите без стука в кабинет директора. Даже если он вам не начальник, а просто муж, который забыл утром контейнер с обедом, а врач настоятельно велел соблюдать диету. Иначе не избежать нового приступа. Поэтому я взяла такси (ведь машину забрал Володя, пока его мерс на плановом ТО). Поэтому спешила, обходя лужи после ночного дождя, через бесконечные производственные корпуса, пока случайно не наткнулась на Николая Степановича, курящего у мастерских.

– Оль, ты чего это? – окликнул вместо приветствия старик, работавший бригадиром еще при моем отце, а сейчас заведующий гаражом и механиками.

– Добрый день, дядя Коля, – звучит нелепо, когда «дяде» к семидесяти, а вчерашняя девочка месяц назад разменяла сорок пять годиков, но – я знаю этого простого, как пять копеек, легкого на дела и слова старика всю свою жизнь.

– Да вот, Володя машину забрал, а обед забыл, – пожимаю плечами, точно извиняясь за мужа.

– Давай садись, подкину до конторы. Нечего новыми черевичками грязь заводскую месить, – подмигивает, туша окурок ботинком и уже садясь за руль такого же старого как он сам уазика.

Смущенно бормочу, что туфлям уже два года, просто я их редко ношу, но залезаю на переднее.

– Повезло Вовке с тобой, – беззлобно улыбается дядя Коля, через пять минут высаживая у главного офиса, – и хозяюшка, и красавица, и умница. Как сыр в масле катается наш директор. Что там у него на обед? Старику не перепадет вкуснятины?

Улыбаюсь, благодаря, и мямлю что-то про «приходите в гости», хотя знаю, Володя не одобрит. Муж не любит неожиданностей и незваных гостей.

Административный корпус завода недавно отремонтирован и внутри выглядит как с обложки журналов, рекламирующих отделочные материалы. Муж такое ценит – не роскошь, но чистоту и порядок, нигде ни трещины, ни соринки. Непроизвольно бросаю взгляд в зеркало в холле – сильный ветер растрепал прическу, и колготки сзади слегка забрызгались, а ведь шла всего ничего. Приглаживаю волосы, отмечая, что пора в салон – корни уже отросли и стала видна редкая седина. Надо не забыть записаться.

Дорогу до кабинета мужа нахожу без проблем – здание только выглядит новым, на деле ему больше ста лет. Здесь когда-то работал главным инженером мой отец, и мы с мамой так же навещали его в обеденное время. Все повторяется. Как и мама я работаю в школе по соседству, как и она вышла замуж за первую и единственную любовь. Мы даже познакомились так же, как родители – на танцах в бывшем заводском ДК, в мою молодость уже переделанном под ночной клуб. Вот только Володина карьера отцу и не снилась – муж не просто генеральный директор судостроительной верфи – он владелец весомого пакета акций и член совета директоров. А я работаю не учителем географии, как мама, а школьным психологом. «Хобби для души», как говорит муж, а не каторжный труд за мизерную зарплату.

Дверь директорского кабинета замыкает длинный коридор. В приемной никого – все ушли на обед. Здесь с этим строго.

Мысленно отмечаю изменения с последнего визита:– вместо штор пластиковые жалюзи, громоздкие картотеки исчезли, уступив легким стеллажам и компьютерным столам. Но я знаю, что Вова оставил старый дубовый, доставшийся ему от бывшего директора. Там на зеленом сукне под стеклом фотолетопись нашей семьи – мы вместе отбирали снимки: свадьба, рождение старшей дочери Аленки, крестины младшей – Анечки, наш первый выезд за границу на Красное море, новоселье в первой собственной квартире и еще просто забавные моменты за двадцать четыре года совместной жизни.

О том, что заеду, я предупреждала заранее, но вместо ответа на сообщение – только одобряющий смайлик. Вхожу без стука, предвкушая, как мы сейчас вместе, как раньше обсудим за обедом дела и планы на вечер, и… Замираю. Мысли, мечты, планы, все летит в тартарары, как и моя счастливая семейная жизнь. Прямо на том столе, где под стеклом хранится наша семейная хроника, голой задницей сидит черноволосая девка, а ладони моего мужа по-хозяйски шарят у нее под блузкой!

В глазах туман, а в ушах звенит. Может, надо их сфотографировать – на память для семейного архива? Новое фото под стекло на директорском столе, или доказательство вины. Но руки не слушаются. Хочу кричать, рвать, бить, но перед глазами темнеет, а грудь сжимает боль.

– Ольга? – первый приходит в себя Владимир, отдергивая ладони от тела молодухи, которая оборачивается, но не спешит слезать со стола. Наоборот, скалит идеально белые зубы и притягивает моего мужа, обнимая за шею. Издаю звук, похожий на предсмертный хрип. Я ее знаю! Ангелина Оболенская – наша завуч по воспитательной и учитель технологии собственной персоной! И она здесь явно не затем, чтобы воспитать у моего Володи хорошие манеры или научить правильно сервировать на стол. Судя по виду мужа – как жарить горячих цыпочек он знает на отлично.

– Ольга Алексеевна, вы почему не в школе? – ехидно выгибает идеально нарисованную бровь и смеется собственной шутке. Зло, торжествующе, гадко.

– Оль, я все объясню, – наконец вступает, успевший застегнуть штаны и рубашку супруг.

Но тело больше не подчиняется мне. Словно со стороны вижу, как снимаю с пальца обручальное кольцо, кладу его на край стола, а затем подхватываю пакет с обедом и выбегаю на улицу.

Что здесь объяснять?! Как случайно оступился, увидев молодую и красивую? Как надоела и приелась старая? Как хочется новизны и почувствовать себя альфа-самцом?! Я представляю весь возможный текст оправданий, не зря же училась на психолога!

Вот только это совсем не помогает, когда только что застала мужа, любовь всей своей жизни за изменой. Выбегаю из кабинета, не разбирая дороги, не слыша окриков за спиной, не желая останавливаться, не задумываясь о лужах и не самых удобных для марафона каблуках. Слезы размывают косметику, ветер треплет полы плаща, а осколки сердца пробивают насквозь грудную клетку тысячами ножевых.

Я же психолог, черт возьми! Я каждый день помогаю детям переживать травмы, объясняю, что боль временна. Говорю клишированные фразы про "этот опыт сделает вас сильнее". Но сейчас все мои дипломы и сертификаты – просто макулатура. Никакие техники дыхания не унимают дрожь в руках, никакой когнитивный диссонанс не объясняет, почему мой мир рухнул в один миг.

Бегу, спотыкаясь о собственные мысли. В голове – карусель из вопросов без ответов: Сколько это длилось? Она не первая? Кто еще знал? Весь завод смеялся за моей спиной? Дядя Коля... нет, он бы не стал молчать... И самое страшное – я не знаю, куда теперь иду. Дом? Но это уже не наш дом. Школа? Как я смогу работать? К подруге, чтобы выглядеть жалкой брошенной женой? Только у меня нет таких близких друзей…

Слезы мешают видеть, но не могу остановиться. Бегу, не разбирая дороги, пока не натыкаюсь на знакомый уазик.

– Оль, что случилось?

Не могу говорить об увиденном. Просто протягиваю пакет с едой.

– На, дядя Коля. Тебе перепало вкуснятины.

– Тебя подвезти?

Трясу головой так, что мир размывается в цветные полосы, но назойливый старик не принимает возражений.

– Садись давай, Оль. Дождь начинается, а ты без зонта.

Дождь… это хорошо, этим можно объяснить испорченный макияж и весь внешний вид. Сажусь, вцепившись в сумочку.

– Мне надо в школу, – цежу, избегая смотреть в глаза.

– Уверена? Тебе надо водки, истерику и что-нибудь разбить.

Улыбаюсь сквозь слезы житейской мудрости:

– У меня ученик через час, а еще беседа с хулиганом…

– Эк ты про Вовку, – усмехается дядя Коля, и я опять смеюсь. Горько, жалобно, сквозь слезы хихикаю над своей разбитой жизнью.

Старик еще что-то говорит, шутит, травит байки, а я просто киваю, стараясь не выглядеть жалкой обманутой дурой. Но именно такой себя и чувствую.

2. Страх

До школы – рукой подать. Но кажется – мы едем целую вечность, пока перед глазами проносится вся «счастливая» жизнь, а я больше всего боюсь вопроса: «Что случилось?» Потому что тогда придется делать выбор – врать или отвечать честно. А я не знаю, что лучше – вынести свой позор и грязное белье на всеобщее обозрение или пытаться сохранить остатки самообладания, изобразив хорошую мину при плохой игре.

– А может, поехали к нам домой? – предлагает дядя Коля. – Там сейчас, правда, дурдом – сын на неделю внуков подкинул, пока они с женой в Эмираты улетели, но моя точно тебе будет рада. Посидите, поревете, мужикам кости перемоете, в четыре руки спиногрызам сопли и задницы повытираете – глядишь, и отпустит. Ты, небось, по мелким лялькам уже соскучала, твои-то давно выросли, а бабкой тебя никак сделать не хотят.

– Рано им еще, Николай Степанович. Ане девятнадцать, а Лена только университет закончила. Это в ваше время после двадцати в старые девы записывали. Да и хватает мне детских забот – вот – целая школа проблем, тревожностей, соплей, разбитых коленей и сломанной психики, – переход на разговор о девочках и работе срабатывает – у меня получается взять себя в руки. Голос уже не дрожит и реветь не тянет. Из машины выхожу с каменным лицом, и вполне сносно подправленным макияжем.

– Ну, раз так, то заезжай вечерком, чем черт не шутит, а с жилеткой бывает полегче. Но если что – звони. В любое время, – дядя Коля не настаивает, оставляя путь к отступлению.

Школьный коридор встречает привычным гулом, но сегодня этот шум кажется особенно громким. Машинально улыбаюсь коллегам – их взгляды скользят по моему лицу с беспокойством – должно быть, следы слез все же заметны.

У Ангелины Оболенской, нашего завуча по воспитательной и по совместительству, любовницы моего Володи, нет мужа. Зато она – дочь заведующей ГОРОНо и потому перед ней лебезит даже директор, а ее восьмикласснику-сыну сходит с рук то, за что другого уже отправили бы на комиссию для сложных подростков. Она была мне неприятна и до сегодняшнего дня. Не понимаю таких – эгоистичных кукол, тратящих все время на себя – ногти, губы, пластика груди. Мы всей школой в курсе процедур и операций, которые ведут Оболенскую к идеалу красоты. Измена с ней – это не просто личное. Володя точно окунул меня в помои, насмехаясь: «смотри, серая домашняя мышь, я выбрал вместо тебя эффектную стерву». Без мозгов и совести, зато с отличными сиськами и такими губищами, что на ум приходит только одно.

Не думать! Не вспоминать! И самое главное – не реветь! Мне еще отработать два сеанса, один из которых с Богданом Оболенским – сыном той самой Гели, что только что липла к моему мужу. Но сначала Ульяна… Хорошая девочка, отец которой недавно погиб на войне.

Уля уже ждет у двери, лишая меня возможности отступления и совершенно не давая времени подготовиться и взять себя в руки. Девочка похожа на затравленно зверька. Вчерашняя прилежная ученица, всегда вежливая, сейчас глядит на меня волком, косится на дверь и потирает синяк на скуле. Ее отец пал смертью храбрых полгода назад. Нанялся служить по контракту и вот… его портрет висит у нас на доске героев с подписью «Ими гордится страна», но одиннадцатилетней девочке от этих слов мало утешения. У нее забрали защиту, опору, разбили саму жизнь.

Однажды она поймет. Однажды гордость станет сильнее боли, а любовь загладит раны, оставив на память рваный шрам и теплоту, но сейчас мир в руинах и, кажется, я впервые не понимаю, что надо сказать. Не по учебникам и методичкам, не в рамках тестов и тренингов. А как человек, который тоже только что потерял опору и стоит на руинах жизни. Открываю дверь кабинета и пропускаю ее вперед.

– Расскажешь, что болит? – говорю, наливая два стакана воды – мне и ей.

В кабинете тихо. Тяжелые шторы слегка колышутся от сквозняка. За окном – хмурое небо, точно отражающее мое состояние. Ульяна не садится. Стоит у стены, скрестив руки – броня из детского гнева и боли.

– Садись, пожалуйста, – предлагаю повторно, но голос звучит, как чужой.

Она бросает взгляд на кресло, сжав губы, и вдруг выпаливает:

– Зачем? Чтобы вы мне опять про «принять и простить» рассказывали?!

Ее голос дрожит от злости, под которой океан слез. Принять и простить – хороший, древний библейский совет, давать который легко, а вот следовать, если дело касается собственной жизни, чертовски сложно. Что мне делать с изменой мужа – тоже «принять и простить»? Я не могу отделаться от Ульяны набором дежурных психологических фраз. Не сейчас. Не сегодня, когда у меня самой руки трясутся, а в горле стоит ком.

– Нет, – говорю тихо. – Я не буду тебе ничего рассказывать.

Ульяна впервые за сегодня поднимает на меня удивленные глаза:

– А что тогда будем делать? – выдыхает.

Я вытаскиваю из ящика стола коробку пластилина – старый прием, который кажется сейчас правильным.

– Лепи.

– Что?

– Что угнетает, тревожит, пугает. Злость. Боль. Страх. То, что не можешь сказать.

Уля не двигается. Гипнотизирует пластилин в коробке, не решаясь коснуться. Успеваю почти смириться с провалом, как девочка резко вскидывается, хватает черный, сжимает в кулаке и рвет на куски.

– Ненавижу! – шипит она. – Они все врут! Говорят «герой», а он бросил! Обещал и не вернулся!

Детские пальцы лепят бесформенную массу, отдаленно похожую на фигуру человека. Отец. Бездумно мну в руках кусок серого пластилина, внезапно понимая, что хочу вылепить Володю. Каким он был двадцать пять лет назад – не предателем, тискающем на столе любовницу, а мальчишку с заразительной улыбкой и самыми горячими руками на свете, который обнимал меня под дождем у ДК.

Масса в ладонях размягчается, и пальцы сами лепят – нос с едва заметной горбинкой, подбородок, о каких говорят «волевой», губы, умеющие быть настойчивыми и ласковыми. Но пластилин рвется – я давлю слишком сильно, превращая родное и знакомое в бесформенную серую массу. Отличный визуальный пример нашей жизни, – мысленно усмехаюсь собственному выводу и выныриваю из личного горя под тихое детское:

– У вас тоже… – Ульяна робеет, глядя на мои руки. – Болит?

Дети чувствуют ложь. И боль – тоже. Я не отвечаю, потому что сейчас не могу исполнять профессиональную роль. Просто беру ее размазанную фигурку и аккуратно соединяю со своей.

– Знаешь, что самое страшное? – перехожу на шепот – так проще скрывать хрип, готовый сорваться на рыдание. – Те, кого мы любим, еще где-то рядом. Во вчерашнем дне, но уже не с нами.

Ульяна всхлипывает:

– Я хочу, чтобы он вернулся…

– Знаю… – накрываю сжатые в замок ладошки своей. И мы замолкаем, сидя напротив друг друга – каждая оплакивая свою потерю.

Тишину кабинета и мгновение душевной открытости разрушает стук в дверь.

– Ольга Алексеевна, Богдан Оболенский пришел! – сообщает секретарь, которая обычно не удосуживается такими мелочами. Но тут другое – это же сын самой Оболенской. Судьба – та еще стерва – я должна провести беседу с трудным подростком спустя два часа, как его не стесненная моралью мать оказывала скорую психосексуальную помощь моему супругу.

– Спасибо, – отвечаю самым ровным голосом, на который сейчас способна.

Ульяна вытирает лицо, встает.

– Можно я еще приду?

В другой день я была бы горда этим маленьким шагом, который смогла сделать сильная девочка, но сейчас просто киваю. Уля уходит, тихо претворяя дверь, а я смотрю на липкие от пластилина, мелко дрожащие руки и понимаю: страшно хочу исчезнуть. Сбежать из этого кабинета, из школы, от проблем. Раствориться в мире, чтобы только не ощущать боли растерзанного прошлого и страха за неопределенное будущее.

*

Сейчас войдет Богдан. Его мать – любовница Володи, а я должна быть профессионалом. Беспристрастным, четким, понимающим. Но как? Как, когда внутри – осколки и сплошная рваная рана на месте сердца?!

Глубоко вдыхаю, на секунду закрываю глаза и вытираю руки. Дверь открывается.

– Ну что, мозгоправ, поговорим? – Богдан плюхается в кресло, закидывает ногу на ногу и ухмыляется.

А у меня перед глазами картина – мой Володька, сжимающих в руках эту ботоксную дуру Ангелину Оболенскую, которая вместо того, чтобы воспитывать сына только и делает, что качает задницу в фитнес-зале и полдня проводит в салонах красоты, делая ноготки, реснички, губки и прочий рабочий набор охотницы за чужими мужьями.

Подросток нагло развалился напротив меня, даром что не плюет на пол. Ухмылка такая же, как у его матери – самодовольная, наглая. Как у всех чувствующих власть и уверенных в собственной безнаказанности.

– Ну что, психолог, будем меня «исправлять»? – бросает он, доставая телефон и не заботясь разрешением, включает на нем то ли игру, то ли видео.

Мои ладони, спрятанные под столешницей, сами собой сжимаются в кулаки. Вот уж точно – от осинки не родятся апельсинки! Весь в нее – те же карие глаза, тот же ядовитый смешок.

– Богдан, – делаю глубокий вдох, – давай просто поговорим. О чем угодно. О чем хочешь ты.

– О чем хочу? – парень фыркает, еще сильнее разваливаясь в кресле. Его взгляд скользит по моему лицу, изучающе, нарочито неторопливо, словно одновременно ищет слабое место и старается смутить.

– Давайте о старых клушах, которые ноют, что все мужики-козлы и кобели? Как думаете, они сами виноваты?

Не дышу. Не мигаю и уж точно не говорю. Любое слово и жест будут трактованы паршивцем, как ответ на провокацию. А в голове набатом только одно: «Сын знает про измену матери! Знает про мой позор!»

– Странная тема для кабинета школьного психолога, не находишь? – сохранить спокойствие стоит мне всех оставшихся нервных клеток.

– Да так, мысли вслух. Мама говорит, если муж ушел к другой – надо было лучше стараться. А то сидят, как мешки с картошкой, а потом удивляются…

– Твоя мама – последняя, кто может учить отношениям, – не сдерживаюсь, хоть и не повышаю голос. Учитывая, что орать хочется во всю мочь – уже достижение. Но следующую фразу говорит явно не Ольга Алексеевна Орлова, дипломированный специалист по детским кризисам, а обиженная жена на грани истерики и в шаге от развода:

– Кстати, как мамина спина? Отдохнула от работы, восстановилась? Всю третью четверть провела на больничном – не знаешь, помогли ей тайские массажисты и восточные практики? Куда она ездила лечиться – в Пхукет или на Мальдивы, что-то я забыла?

Богдан краснеет и молчит. Отлично. Вся школа в курсе с кем и за чей счет Ангелина принимала солнечные ванны. Но, видно, зам мэра показался ей недостаточно перспективным, не то что генеральный директор крупнейшей на Северо-западе судостроительной верфи. Я продукты в магазине выбираю дольше, чем эта стерва меняет мужиков!

– У всех есть слабые места, – продолжаю разговор с притихшим Богданом. – Ты точно хочешь играть в жестокие взрослые игры? Мы можем. Но давай сначала разберемся с твоим поведением и вчерашней дракой в столовой.

– Кто сказал про драку? – выдыхает он, и в голосе впервые слышится неуверенность.

– Богдан, я работаю в этой школе. Здесь нет секретов, – спокойно кладу руки на стол, не скрывая липких следов пластилина. – Ты ударил мальчика из шестого класса.

– Он сам нарвался! – взрывается Оболенский, резко наклоняясь вперед. – Сука, он сказал, что...

Богдан замолкает, закусывая губу. Я знаю этот взгляд – стыд, боль, бессилие...

– Что он сказал? – спрашиваю мягко, чтобы не спугнуть.

Богдан отворачивается, сжимая челюсть.

– ...что моя мать... – голос срывается. – Что она...

Договорить он не может. Но мне и не нужно – и так знаю, что здесь говорят дети. Знаю, как шепчутся в коридорах, как переглядываются, когда Ангелина проходит мимо в своем обтягивающем платье.

– ...что она шлюха, – тихо заканчиваю за него, чувствуя неправильное облегчение от сказанного вслух слова. «Ангелина Оболенская – шлюха!» – орет внутри меня преданная мужем истеричка, но я глушу ее, выпивая залпом полстакана воды.

Богдан вздрагивает:

– Они не понимают! – кричит он вскакивая. – Она не такая! Она...

– Красивая? – перебиваю я. – Успешная? Независимая?

– Да! – в его голосе – вызов, – и если тупым малолеткам не нравится, как она выглядит, это их проблемы!

Я молчу. Даю ему выговориться.

– А отец – слабак, не смог ее удержать! – голос ребенка повторяет услышанное от матери, – Он слабак! Он ушел, потому что она не подчинилась!

Не подчинилась одному, чтобы раздвинуть ноги и подставить губы другим. Сильная, независимая и успешная охотница до чужих мужей. Богдан дышит тяжело, громко, с вызовом глядя мне в глаза. А я смотрюсь как в отражение в кривом зеркале. Там на дне расширившихся зрачков, те же боль и страх отвергнутого. Перевернутые эмоции брошенного сына, ненужного главной женщине в его жизни, резонируют с трагедией жены, которой муж предпочел другую.

Я первой отвожу взгляд, медленно встаю, подхожу к окну, делая вид, что высматриваю что-то на школьном дворе.

– Твоя мама действительно красивая. Но часто мы все и я, и мой муж, и твоя мама, и даже этот ученик из шестого класса, ведем себя как напуганные дети. Боимся признаться в проступках, боимся, что нас перестанут любить.

Оболенский замирает, не сводя с меня взгляда.

– Ты дрался, потому что боишься.

– Я не боюсь!

– Ты кричишь, потому что не знаешь, что сказать.

– Заткнись!

Сознательно игнорирую переход на «ты» – сейчас это не главное.

– Ты ненавидишь отца, потому что...

– Я сказал, заткнись! – Богдан вскакивает, взмахивает рукой, опрокидывает стакан на бумаги. Вода растекается, а рукописные заметки расплываются, словно от слез.

– Богдан, – я не повышаю голос. – Садись.

– Да пошла ты! – кричит, но все же садится, дыша, как загнанный зверь.

Я беру салфетки и вытираю стол.

– Хорошо. Ты научился останавливаться.

Он смотрит на меня не понимая.

– Когда-нибудь твоя мама, мой муж и даже тот из шестого класса тоже научатся останавливаться за шаг до непоправимой ошибки. Такой, как удар слабого, как предательство.

– А если нет?

– Тогда, – улыбаюсь не радостно, – у меня будет очень работы. Но на сегодня хватит.

Богдан Оболенский уходит не оборачиваясь. А я остаюсь одна, глядя на все еще дрожащие руки и след от обручального кольца на безымянном пальце. Телефон в кармане вибрирует сообщением от Володи: «Задерживаюсь. Не жди».

Три слова, на которые впервые за двадцать четыре года брака не знаю, что ответить.