Текст книги "Отличница для генерального (СИ)"
Автор книги: Екатерина Крутова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
16. Сданное в архив
Анну Орлову можно было назвать наивной идеалисткой, упрямой бунтаркой или романтичной художницей. И в той или иной мере попасть в точку. Но кем она точно не являлась, так это дурой. Отличница не по оценкам, а по отношению к жизни, девушка прекрасно понимала, что от Шувалова надо держаться подальше. Двойственность его натуры, глубокая травмированность души и подмена всех чувств болью нуждались не в доброте влюбленности, а в долгой терапии под контролем специалиста. Там в кабинете Аня была на волосок от если не смерти, то получения серьезной травмы, как телесной, так и психической. Весь внешний выверенный контроль Алекса был призван не только оградить его от мира чувств, но и сдержать того монстра, что она разбудила необдуманными словами и желанием докопаться до истины.
Единственно правильным и разумным было уволиться, сменить квартиру и номер телефона и постараться забыть Шувалова как страшный сон. Вот только в этом сне было куда больше притягательного, чем пугающего.
Иррациональная тяга к Александру Анну бесила невыносимо. Накладывая корм трущемуся у ног, истосковавшемуся по ласке Мастику, Орлова рассуждала вслух, анализируя все произошедшее.
– Я ведь не мазохистка, да, кот? Мне никогда не хотелось причинить боль себе или другим. Тогда почему мне почти нравится его грубость? Нет, не так, как он взял в первый раз – тут можно было и понежнее, но в последний со льдом… – девушка облизнулась, прикрывая глаза, вспоминая секс на кухонном столе. Яркие эмоции на грани ощущений, и удовольствие, эхо которого не отпускало даже спустя почти сутки.
Аня опустилась на пол, поджав босые ноги, и протянула руку к Мастику. Кот лениво уткнулся мокрым носом в ее ладонь.
– Он сломан, понимаешь? – прошептала она, почесывая рыжего за ухом. – Не просто грубый или жестокий. Он…
Губы дрогнули. Она видела настоящего Алекса – там, в кабинете, когда он сорвался. Видела ужас в его глазах, когда понял, что чуть не задушил ее. Видела, как он ненавидел себя за это, и помнила, как не смог попросить прощения, хотя вина его была несоразмерно больше ее любопытства.
Мастик замурлыкал, требуя внимания и будто говоря: «Ну и что?»
– То, что я не могу просто уйти, – продолжила девушка размышлять вслух. – Не могу оставить его одного в темноте. Потому что это значит предать. Бросить. Как родители, как Лидия, как та девочка – Янка.
Ане казалось, что ночью она нащупала ответ, разглядела за всей грубостью и яростью настоящего Алекса, и что у нее хватит сил помочь ему победить мрак. Но… Девушка прекрасно помнила болезненный развод родителей и годы подавляющего личность унижения, через которые пришлось пройти ее матери, прежде чем осознать и принять простую истину: люди не меняются просто так. Взрослый человек должен сам захотеть вырасти, это только в сказках все решает один поцелуй. Как бы она ни хотела, сколько бы раз ни отвечала нежностью на боль, ни проглатывала слезы, чтобы выдержать бросаемый ей и всему миру вызов, Алекс может навсегда остаться таким. Не потому, что она плохо старается, а потому что в жизни мрак чаще побеждает свет, а самовлюбленным эгоистам живется значительно легче, чем наивным самоотверженным девочкам.
Но Анне было двадцать два года, и она впервые смотрела на мир через призму любви. Демоны, боль, страх – все казалось мелким и несерьезным, потому что ее вела вера и надежда. Возможно, она ошибается, и Алекс сломает ее, навсегда заклеймив душу, или утащит в преисподнюю, сделав такой же, как он. Но…
– Я должна попытаться, Мастик, понимаешь? – Аня подхватила кота на руки и заглянула в янтарные глаза.
Мастихин зевнул.
– Что? Ты думаешь, я наивная дура? – девушка усмехнулась. – Может, и так. Но я все равно попробую.
Прижав кота к груди, Орлова подошла к окну. За стеклом на фоне серого Питерского неба жил город, среди миллионов огней которого горел и Александр. С его черным вытатуированным сердцем, шрамами на теле и болью, которая была единственным из доступных ему чувств.
Мастик легко царапнул шею, напоминая о себе задумавшейся хозяйке. Кошачья лапка коснулась в том самом месте, что еще ощущало смертельную хватку Шувалова, точно спрашивая: «Ты точно хорошо подумала?»
Аня тряхнула головой, прогоняя сомнения.
Завтра она выйдет на работу. Даже если это глупо и опасно, она все равно пойдёт. Потому что где-то под слоями боли, гнева и страха еще остался мальчик с фотографии, который знает, что такое терять и которому она покажет, как это – любить. По крайней мере, она попытается, а там… Вдруг да произойдет чудо?
* * *
Но чуда не произошло. Понедельник в офисе встретил новыми лицами, кофейным запахом и кучей вопросов от Татьяны Степановны, о том, как прошла субботняя встреча с шведами. Отвечая, Анна густо краснела, потому как вспоминала совсем не детали переговоров, а то, что произошло после – от ссоры в гостиничном номере до ночи, полной штормовых страстей.
На планерке, место рядом с Шуваловым заняла Мария, та, что в пятницу отпросилась к зубному. У привлекательной женщины средних лет и сейчас было такое лицо, словно все происходящее вызывает у нее стойкое желание принять обезболивающее или приличную дозу алкоголя. На знакомство с новенькой она лишь кивнула, а всем коллегам бросила краткое «здрасте». Судя по реакции остальных, такое поведение было нормой, а не исключением.
– Тезисы пятничной встречи готовы? – Мария быстро стучала пальцами по клавишам, глядя в экран, и Орлова даже не сразу поняла, что вопрос адресован ей.
– Да, в субботу их рассматривали шведы… – начала девушка, но была прервана следующим вопросом.
– А итоги переговоров с Аренбергом и Далем?
– Эмм… – Аня не знала, куда себя деть. События выходных, мягко говоря, к работе не располагали, да и девушка даже не подумала уточнить у Шувалова, должна ли она что-то подготовить к планерке.
– Ясно… – прошипела Мария, вероятно, делая вывод о компетентности молодой сотрудницы. – Молись, чтобы они не потребовались, иначе из-за тебя нам всю неделю не дадут спокойной жизни.
– Маша! – административный директор одернула секретаря. – Анна Владимировна – девушка толковая и со всем разберется. Лучше помоги делом, а не наездом. Как ты правильно заметила – в одной лодке плывем, так и грести надо в одном направлении.
Мария на воспитание старшей по должности только пожала плечами, но Ане вручила планшет:
– Пока будет планерка, напечатаешь. И блокнот не забудь – в протоколе отмечаются только стратегические вопросы, а личные поручения каждый записывает самостоятельно. Учти, шеф дважды не повторяет и спросить тебе будет потом не у кого. А уж Шувалов проверит, будь уверена.
Сердце Орловой билось у самого горла, не давая нормально ни дышать, ни думать, когда вместе с секретаршей она вошла в комнату переговоров. Александр взглянул на нее мельком с равнодушным холодом, точно так же как на всех остальных. Только к середине планерки, когда она уже почти закончила набирать в планшете итоги деловой части встречи в «Золотых соснах», пробирающий до мурашек хриплый голос обратился к ней:
– Анна Владимировна, расскажите собравшимся, что именно смущает наших шведских партнеров. Кажется, господин Аренберг был с вами более откровенен.
Издевка, которую поняли только двое в переговорной, но которая заставила сжать ладони в кулаки, унимая дрожь пальцев. Двенадцать пар глаз уставились на неготовую к публичным выступлениям девушку.
Аня почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она медленно подняла голову и встретилась взглядом с Шуваловым. В его серых глазах читалась холодная насмешка, но где-то в глубине – едва уловимое ожидание. Он проверял ее на прочность. Вновь! В этот раз прибегнув ни к физическому воздействию, но должностной иерархии.
– Господин Аренберг действительно высказал несколько замечаний, – начала Орлова, стараясь говорить ровно, несмотря на першение в горле и желание запустить планшетом в лицо шефа, который внезапно позволил себе улыбнуться. Чертов гад предвкушает… но что? Ее поражение? Оплошность или наоборот – преодоление себя? Расправив плечи и оглядев коллег, она продолжила максимально спокойно и четко подбирая слова:
– В частности, его смутили сроки поставок и некоторые пункты контракта, касающиеся ответственности сторон. Однако после уточнений все вопросы были сняты.
Александр слегка приподнял бровь, давая понять, что ответ слишком обтекаем.
– И что именно его смутило? – с явным удовольствием продолжил Шувалов пытку.
Аня чувствовала, как под пристальными взглядами ее спина покрывается мурашками. Она понимала, что Александр намеренно выводит ее, заставляя вспомнить не только деловую часть встречи, но и что было после. Все взгляды были устремлены на новенькую, и никто не заметил, как генеральный директор кратко ухмыльнулся, прикусив нижнюю губу и тут же облизав верхнюю. Действия, предназначенные только ей, запустившие цепочку воспоминаний, где этот властный рот целует глубоко и страстно, так, что мир меркнет, а ноги подкашиваются. Колени действительно задрожали. Анне пришлось впиться ногтями в стол, чтобы не выдать нахлынувших эмоций.
– Он считал, что формулировки слишком размыты и оставляют лазейки для недобросовестного исполнения, – ответила она, глядя прямо в глаза Александра. – Но после того как вы лично разъяснили детали, господин Аренберг согласился с нашей позицией.
В переговорной на секунду воцарилась тишина. Шувалов изучающе прищурился, а затем кивнул, переведя взгляд на остальных.
– Спасибо, Анна Владимировна. Думаю, этого достаточно. Мария, пометьте для юридического исправить договор, чтобы избежать разночтений.
Планерка продолжилась, но Аня почти не слышала, о чем говорят. Ее мысли крутились вокруг одного: он играет с ней, как кошка с мышкой. А рука в блокноте вместо рабочих заметок рисовала наброски: губы Алекса, сжатые в злую линию, запястья, обвитые шрамами, черное сердце, едва прикрытое рубашкой. Ее личные круги ада, за которыми либо бездна, либо спасение.
Когда собрание закончилось, она задержалась, делая вид, что проверяет бумаги, втайне надеясь, что Алекс окликнет, воспользуется моментом и скажет хоть что-то, но генеральный директор равнодушно повернулся спиной и, достав мобильный, заговорил с кем-то на шведском.
Девушка раздраженно скривилась, но ни звуком, ни жестом не выдала разочарования. Только уходя позволила маленькую вольность – напоминанием о вчерашнем дне на столе остался лежать набросок – мужской торс, четкие линии пресса, шрам на боку и черное сердце, едва прикрытое рубашкой. Усиливая шалость, напоследок она приложила лист к губам, оставляя бледно-розовый цвет поцелуя.
* * *
Два дня. Сорок восемь часов ледяного молчания. Три ночи сбивчивых влажных снов. Мучительный поток мыслей и переживаний. Фантазии – робкие, смелые, сменяющие друг друга, лишающие аппетита и провоцирующие на глупости. И все это время – холодное равнодушие Александра, решившего объявить ей бойкот.
На утренних планерках Аня чувствовала его взгляд – тяжелый, изучающий, но всякий раз, когда она оборачивалась или поднимала голову, мужчина уже говорил с кем-то другим или увлеченно изучал документы. Он не отвечал на ее «доброе утро», заходя в их кабинет, ограничиваясь формальным приветствием, обращенным сразу ко всем и ни к кому конкретно. Не замедлял шаг в коридоре, если они случайно сталкивались, и не садился в лифт, если она оказывалась внутри.
Документы шефу тоже носила Мария, страшно этим недовольная, но под строгим взглядом Татьяны Степановны выполняющая «чужую» работу. Впрочем, кроме неприличных мечтаний о шефе занятий Орловой на работе хватало. Новый проект потребовал архивных данных, и девушке приходилось несколько часов в день перелопачивать старые папки, где встречались даже рукописные протоколы собраний и доверенности. Помещения хранилища располагались по соседству с отделом персонала, что хоть немного скрашивало трудовые будни.
Пользуясь удаленностью от дирекции, здесь в середине рабочего дня могли слушать музыку, рассказывать анекдоты и громко смеяться, а Дмитрий, так жестко проводивший собеседование в ее первый день, оказался забавным, и даже немного чокнутым байкером, предпочитавшим ветра свободы городским джунглям.
– В прошлом году в отпуске я решил объехать Прованс. И угораздило же попасть на сезон Мистраля, – рассказывал он, – меня чуть не сдуло в море вместе с мотоциклом!
Аня смеялась, благодарно потягивая принесенный Дмитрием кофе, и, перебирая старые документы, делилась опытом поездки на европейский пленэр, оплаченной отцом два года назад.
Фамилия эйчарщика была Фаркас, что в переводе с венгерского означало «волк».
– Угадаешь с первой попытки, какую аэрографию я сделал на байке? – парень загадочно щурился, а девушка, стараясь сохранить серьезное лицо, спрашивала:
– Неужели волк или оборотень?
– Фу, как банально! Полная луна! – подмигивал со смехом, а Аня хихикала в ответ:
– Да, это очень оригинально!
Словом, с Дмитрием было легко в отличие от замкнутого в себе Алекса. И, может быть, это была заслуга шуток менеджера по персоналу, но одеваясь в четверг на работу, Анна отбросила в сторону так и не пригодившиеся за три дня чулки, кинула в стирку блузку, чьи расстегнутые пуговки не помогли настроить босса на игривый лад, а офисной юбке предпочла черные джинсы – обтягивающие, но вполне попадающие в дресс-код «Стройинвеста». Водолазка с воротником-стойкой и рукавами три четверти довершила образ.
– Студентка, но не соблазнительница, – сказала отражению в зеркале, а сытый умывающийся Мастихин подтвердил слова хозяйки громким «Мяу».
– Вообще-то, у нас пятница – день свободы и неформальной одежды, – усмехнулся Дмитрий, встретив у дверей архива.
– Я не знала. Это плохо? – смутилась Орлова.
– Нормально, если бы ты работала в моем отделе или с проектировщиками, но рядом с приемной вы под пристальным вниманием «великого и ужасного», так что не рекомендую попадаться генеральному на глаза.
– Это легко. Шувалов не смотрит в мою сторону, – вырвалось непрошеное, заставив Аню отвести взгляд, а Фаркаса наоборот взглянуть на девушку без улыбки.
– Ты преуменьшаешь свою привлекательность, – серьезно заметил Дмитрий, и Ане показалось, в этом куда больше личного, чем формальной галантности, но девушка решила не уточнять, чтобы не оказаться в еще более неловком положении.
Архивом заведовала пожилая женщина, помнящая содержимое почти всех коробок едва ли не лучше заведенной в компьютере картотеки. Аню она встретила одновременно приветливой улыбкой и недовольным бурчанием:
– Ну что такого в этом проекте «Семиозерье», что тебя уже третий день к нам ссылают?
– Госзаказ, – одновременно выдали Дмитрий и Анна, переглянулись и рассмеялись.
– Ясно, – хмыкнула хранительница, смерив молодежь снисходительным понимающим взглядом. – А у вас, Фаркас, вероятно еще и личные интересы?
Женщина подмигнула менеджеру по персоналу, и Ане показалось, что в темных глазах Дмитрий промелькнуло смущение человека, которого только что вывели на чистую воду.
– Ладно, раз внезапно у меня нет дефицита в помощниках, помогите Орловой сами – макулатура из нулевых убрана подальше, мне туда и залезать страшно, – сотрудница махнула рукой куда-то вглубь стеллажей. – Первые контракты по освоению промзоны в Семиозерье должны быть в коробках с черной крышкой и маркировкой «сентябрь/октябрь двухтысячного». Правила вы знаете: ничего из архива не выносить, сохранять порядок сортировки документов и убрать на место в том же виде, как взяли. Только в случае с этими древними летописями можете еще пыль протереть, я не возражаю.
На этом архивариус потеряла к молодым работникам интерес, переключившись на более важный процесс заваривания чая. Аромат лимона и мелисы наполнил помещение, вызывая спазм требующего еды желудка.
– Продолжим после обеда? – Дмитрий уловил состояние девушки.
– Хорошо, только помоги мне, пожалуйста, снять коробки. – Аня уже стояла перед полками. Необходимая маркировка стояла на трех боксах.
– Вот эти, – указала она мужчине, уже ловко ставящему пыльные картонные ящики на тележку.
Девушка привстала на цыпочки, проверяя, нет ли в глубине стеллажа других подобных. Просить Фаркаса о помощи еще раз не хотелось, тем более что она все явственнее понимала, что интерес его выходит за рамки профессионального. А ответить взаимностью Анна не смогла бы при всем желании. «Нет бы влюбиться в хорошего парня без демонов в голове!» – мысленно отчитала она себя и отвела взгляд, чтобы случайно не подать больше надежд на взаимность, чем уже вселили в Диму их непосредственные беседы.
– Там еще одна, – заметила делопроизводитель, показывая на коробку, стоящую в самом дальнем углу.
– Крышка не черная, а темно-серая, – заметил мужчина, выполняя поручение.
– Но даты правильные. Может, просто выцвела со временем? – пожала плечами Анна.
– Здесь работы на неделю.
– А надо успеть до понедельника. Справлюсь, если никто не будет отвлекать.
– Намек понял, прекрасная труженица, покоряющая вершины трудоголизма, – Фаркас усмехнулся.
– Вообще-то, Дмитрий, вы сами грозили мне трудностями испытательного срока и проверяли на прочность. Так что, если не хотите рассматривать новые резюме… – Аня не закончила, многозначительно выгнув бровь.
– Противник применил запрещенный прием, я вынужден покинуть ринг! Но как насчет подкрепиться перед рабочим подвигом?
Орлова с сожалением покачала головой.
– У меня с собой йогурт, только поднимусь за ним в кабинет и вернусь сюда. Иначе придется попросить запереть меня в архиве на все выходные.
Если Фаркас и был разочарован отказом, вида он не подал, проводив сотрудницу до лифта. Но планам Орловой не суждено было осуществиться.
– Анечка! – неожиданная мягкость секретарши Марии чуть не сбила девушку с ног прямо на пороге кабинета. – Выручи меня, прошу, пожалуйста! Шефу срочно потребовались документы, а мне кровь из носу надо выскочить на обед в город! Отнесешь за меня? Там все готово, визы отделов собраны, надо только с Шуваловым согласовать. Дел на пять минут…
– Маш, опять к своему альфонсу на свиданку бежишь? – Татьяна Степановна заметила с нескрываемым осуждением.
– Он не альфонс! – на лицо Марии вернулось привычное раздраженное выражение. – Просто еще не нашел себя.
– В тридцать пять – то? Это ж где он так потерялся, бедняжка? – ехидно поинтересовалась административный директор.
Атмосфера в кабинете накалялась и грозила разразиться женской ссорой, которую остановило только тихое Анино:
– Хорошо, я отнесу. Какие документы?
Мария в ответ просияла, Татьяна взглянула с осуждением, а сама Орлова мысленно поблагодарила судьбу за шанс увидеть Алекса без посторонних. В этот раз она наберется смелости задать ему прямой вопрос – как понимать презрительное игнорирование?
Подхватив со стола блокнот с заметками и спонтанными эскизами и прижав к груди папку с документами, через две минута Анна уже стучала в кабинет Шувалова. Сердце зашлось от громкого «входите», раздавшегося с другой стороны двери.
17. Княгиня и роза
– Мария, вы собрали весь комплект? – Шувалов даже не поднял головы, сосредоточенно изучая что-то на экране ноутбука.
– Думаю, что да, хоть я и не Мария. – Защитная реакция в виде язвительности включилась сама собой. Орлова даже не успела подумать. Только заметила темные мешки под глазами и осунувшееся лицо генерального директора – как от хронического недосыпа.
– Что ты здесь делаешь? – от неподдельного удивления шеф перешел на «ты», приподнимаясь в кресле.
– Работаю. – Девушка растянула губы в максимально вежливую, похожую на оскал, улыбку.
– Это неправильный ответ. – Все-таки выдержка Александра вызывала зависть. Фраза прозвучала безэмоционально, а движения, когда мужчина встал и направился к сотруднице, отдавали механической точностью. Ей удалось застать босса врасплох. Вот только хорошо это или плохо? Мысль все взвесить и ответить на игнорирование равнодушием пришла слишком поздно. Она еще может просто отдать документы и выйти, и это будет самым разумным, самым правильным решением. Анна знала, как надо поступить. Вот только ее желания к Алексу лежали в плоскости противоположной правильным и обдуманным.
– Я спрошу еще раз. – Шувалов остановился в полуметре от Ани, скрестив руки на груди. – Что ты здесь делаешь?
Знакомый парфюм путал мысли, замедлял речь, навевал неуместные воспоминания, вынуждал сердце биться чаще и сбивал дыхание. Потребовалась вся стойкость сохранить равнодушный взгляд и ровный тон речи:
– Замещаю Марию. – Делопроизводитель вздернула подбородок, принимая вызов.
– Тебе не подходит должность секретаря, – Александр криво усмехнулся и протянул руку, в которую Анна безропотно вложила папку с документами, несмотря на внутренний протест, требующий найти причину задержаться в кабинете босса.
– Почему? – явно провоцируя, она улыбнулась уголком губ, точно отражая мимику Шувалова. Мужчина промолчал. Вместо этого открыл папку и принялся чересчур быстро перебирать страницы. Бумаги шелестели, поднимая легкий ветер, который девушка ощущала каждым нервом.
– Вот поэтому, – Алекс удовлетворенно хмыкнул, когда из стопки документов выскользнул лист с карандашным рисунком и спланировал под ноги. Мягкий, растушеванный, словно сотканный из теней портрет, родившийся сегодня за завтраком, пока рыжий кот мурлыкал на коленях, а будущее казалось туманно неопределенным. Мужчина на фоне моря, рука со шрамами подпирает небритый подбородок, сжатые губы и морщины вокруг глаз указывают на потаенную печаль. Аня специально положила его среди деловых бумаг, надеясь вернуть внимание Алекса, растопить чернильный лед в его сердце. Но совсем не предполагала, что окажется в этот момент на расстоянии вытянутой руки. Руки, которая в этот момент поворачивала замок на двери в кабинет. Щелчок, и нервы отозвались сигналом тревоги: «Заперта с ним наедине!», но та часть мозга, что отвечала за удовольствие, уже добавила к адреналину предвкушающие эндорфины: «Не выставил вон, а что-то задумал!»
– Ты не офисный работник, Орлова.
– А ты плохо изображаешь безразличие, Шувалов. – Защищаясь от пренебрежения, ответила фамильярностью, хотя понимала, что так дерзить – это играть с огнем.
– А если я ничего не изображаю? – он смотрел с откровенной издевкой, чем нещадно ее раздражал и провоцировал на проявление эмоций.
– Тогда глядя мне в глаза, скажи, что наша ночь ничего для тебя не значила! – выдала она вслух, ошалев от собственной смелости. – А потом открой дверь и дай мне уйти!
Алекс коротко хмыкнул, задумчиво покачал головой и присел на корточки, поднимая эскиз.
– Раздевайся. – Раздался спокойный приказ. Генеральный директор смотрел снизу вверх, и под его взглядом Анне показалось, что она уже обнажена. Кровь прилила к лицу. Но уступать покорно первому требованию она не спешила. Возможно, если бы он не выставил ее прочь в воскресенье или не игнорировал всю рабочую неделю, Орлова бы и согласилась на сомнительное предложение, но…
– Вот так просто? Три дня молчания, а теперь – «раздевайся»?
– Да.
Он не улыбался.
– Не заставляй меня настаивать.
– А что будет, если откажусь?
– Тогда уходи. И больше не возвращайся.
Они смотрели друг на друга – он холодный, непроницаемый, она – сжатая, как пружина, готовая выстрелить или сломаться, не выдержав натиска. Тишину в кабинете нарушил Шувалов. Точно потеряв к девушке интерес, Александр развернулся и сел за директорский стол, положив перед собой рисунок.
– Ты рисуешь меня, – констатация факта и вытащенный из ящика второй набросок, оставленный ею после планерки. – Зачем?
– Потому что не могу не рисовать, – на этот вопрос ответа не было. С детства она рисовала все и всех. Когда весело или грустно, когда душу грызло одиночество или наполняло счастье, когда видела прекрасное или просто маялась от безделья. Когда нервничала, когда мечтала, когда была влюблена. Это была Анина психотерапия и способ общения с миром, дар, позволяющий сохранять мимолетную эфемерность мгновения и проклятие, потому что, как она не могла выключить эмпатическую чувствительность к окружающим, так же и не могла перестать рисовать.
Тем временем Алекс достал третий рисунок, узнав который девушка чудом подавила удивленный вздох – тот самый портрет, нарисованный на крыше, на обороте которого был написан ее телефонный номер. Все это время он мог ей позвонить – но не стал, предпочтя просто исчезнуть. Почувствовав близость, отгородиться так же, как в эти три дня – старательно игнорируя и демонстративно не замечая, не только ее, но и своих чувств.
– Ты его сохранил!
– Да. Потому что талант надо беречь. И главная причина, почему я тебя уволю.
– Что⁈ – Аня не сдержалась. Подскочила к столу, за которым сидел самодовольно улыбающийся босс, уперлась кулачками в полированный стол и, вне себя от возмущения, спросила, – Я плохо справляюсь?
– Ты не на своем месте, – как ни в чем не бывало ответил Шувалов и откинулся в кресле, словно зрелище взбешенной сотрудницы доставляло ему удовольствие.
– А ты что, царь и Бог, решать за людей, где и с кем им быть⁈ – внезапно Орловой захотелось влепить Алексу самую настоящую пощечину. Наплевав на то, что он ее шеф, что ей чертовски нужна эта работа и что еще пять минут назад она отдала бы все за один поцелуй этих насмешливых губ.
– Нет. Но заставлять талантливого художника перебирать бумажки – все равно, что забивать микроскопом гвозди.
– А если это выбор самого «микроскопа»?
– Тогда он глупее, чем кажется, – серые глаза откровенно смеялись над ней.
– Все равно. Мне нужна работа. Я хочу быть здесь и… – она чуть было не разболтала все, что творилось в душе. Но Алекс почуял слабину, подался вперед и уже без язвительно вызова, но с холодной властностью потребовал:
– Продолжай.
Анна сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. Прикрыла глаза, сбегая от пристального взгляда. Но смелости (или безрассудства) ей было не занимать.
– Хочу быть здесь и с тобой. – В тишине кабинета фраза прозвучала с громкостью грома. Ответным раскатом раздался низкий голос:
– Тогда раздевайся.
– Расширяешь мои должностные обязанности? – сарказм оказался заразительным.
– Думаю над этим. Но нет. Сейчас я тоже хочу тебя рисовать. Княгиню с розой. Помнишь, что это?
– Да. – Кровь прилила к щекам. Холод кафеля, ноющая боль в промежности и мужчина на коленях между ее ног. Ласка и наслаждение, забота и удовольствие. Похоть, сладострастие и самый странный комплимент, который ей доводилось слышать за всю жизнь.
– Раздевайся, Аня. Обеденный перерыв не бесконечный. А наряд у тебя сегодня неподходящий для быстрых интрижек.
Лицо горело. Он вновь читал ее, как давно изученную книгу. Все уловки трех дней – с чулками, юбкой, глубоким вырезом, яркой помадой. Все было замечено и издевательски отвергнуто невыносимым, эгоистичным, наглым, но таким желанным ее телом и сердцем мужчиной.
– Ты первый.
Александр недоуменно выгнул бровь.
– Как в карты на раздевание. Ты снимаешь пиджак. Я туфли. Ты – рубашку. Я – водолазку. И так далее.
Шувалов замер.
– Хочешь диктовать условия?
– Не хочу быть единственной голой в этой комнате.
Его глаза сузились.
– Торгуешься?
– Нет. Соглашаюсь на своих правилах.
Александр нарочито неторопливо снял пиджак и повесил не спинку кресла. Медленно, то ли сомневаясь, то ли специально дразня, расстегнул манжеты, затем пуговицы и кинул белую рубашку Анне под ноги, потирая шрамы на запястьях. Черное сердце резануло глаза ярким контрастом с белой кожей. Орлова даже зажмурилась.
– Сыграем на опережение.
Алекс расстегнул брюки, ожидая от девушки ответных действий.
Аня не ответила. Пряча за улыбкой смущение и втайне надеясь, что не покраснела, как свекла, Орлова скинула туфли.
– Все? – Шувалов скептически уставился на поджатые пальцы ног с перламутровым педикюром.
– Нет. – Решившись, Аня стянула через голову топ вместе со спортивным лифчиком, оставшись в одних джинсах. Кожа тут же отреагировала на прохладу кондиционера мурашками и встопорщенными сосками, заострившими аккуратные холмы.
Шувалов не двигался. Его взгляд скользнул по ее груди, затем опустился ниже. Ни поза, ни выражение лица мужчины не изменились. Только сильнее раздувались ноздри прямого носа, и нижняя губа почти исчезла, прикушенная зубами. Анна позволила себе короткую торжествующую улыбку: он ее хотел. Желал все это время, хоть и пытался изображать равнодушие.
Их руки одновременно легли на пояса, освобождая: ее от черных джинсов, его от строгих отутюженных брюк. Они стояли друг напротив друга – он в боксерах, она в простых трикотажных трусиках.
– Довольно? – голос Алека клокотал потаенными, рвущимися наружу страстями.
– Нет. – Аня сняла последнюю деталь и села на стол, пока что плотно сводя колени.
Мужчина хмыкнул, покачал головой, словно завершая внутренний спор с самим собой и освободился от остатков одежды. Изображать равнодушие дальше мешал внушительный стояк.
«Интересно, действительно будет строить из себя художника, или просто придумал удобный предлог заставить раздеться?» – пока девушка размышляла, Александр достал из ящика стопку белых листов и связку заточенных карандашей. «Средней твердости», – автоматически отметила художница. Такие годятся для заметок и первичного контура, но не для полноценной графики. Желание ее нарисовать явно было спонтанным, не подготовленным и оттого еще более будоражащим. Аня чувствовала, как тело постепенно наполняется желанием, как пульсирует кровь, неся жар ненасытной похоти к низу живота, как ноют суставы, предвкушая страстную схватку тел.
Пальцы Шувалова подрагивали, когда он раскладывал материалы на столе – тонкие, почти незаметные движения, которые Орлова уловила только потому, что смотрела за любовником неотрывно. Он нервничал. Мысль заставила ее сердце учащенно биться. Всегда холодный и расчетливый, сейчас Алекс был уязвим, а она, обнаженная и беззащитная, наблюдала за ним с высоты явного превосходства.
– Сядь там. – Он словно нарочно попытался придать голосу грубость, но сбился на кашель, скорее смущенный, чем властный.
Шувалов указал на кожаный диван у окна, где свет падал ровными золотистыми полосами. Аня неторопливо соскользнула со стола и прошла, покачивая бедрами, откровенно наслаждаясь тем, как взгляд серых глаз буравит ей спину. Села на самый край, слегка откинувшись на спинку и разводя бедра. Медленно облизнула указательный палец и провела им дорожку через ложбинку груди вниз, очерчивая пупок к золотистым коротким волоскам паха и дальше, к лепесткам той самой розы, которую Алекс планировал запечатлеть. Это было порочно, провокационно и смело. И ей нравилось видеть желание в его глазах, наблюдать, как наливается возбуждением мужское естество, осознавать свою власть и ловить свою красоту, отраженную в глазах мужчины.
