Текст книги "Отличница для генерального (СИ)"
Автор книги: Екатерина Крутова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
* * *
Черный автомобиль плавно вырулил с освещенной парковки у галереи на подернутое сумерками шоссе. Они сидели вдвоем на заднем, а тот же водитель, что привез ее, безмолвно и равнодушно вел машину в направлении дома генерального директора. Никаких вопросов – только задача, доставить шефа и его новую пассию к месту ночных утех. «Сколько девушек он также возил по приказу Шувалова?» – ревниво подумала Анна, резонно предполагая, что Алекс не похож на сторонника длительных отношений, и уж точно не соблюдает обет безбрачия.
Искоса она глянула на Шувалова – мужчина расслабленно откинулся на кожаном сидении и глядел в окно.
«Ждет, что я наброшусь на него прямо здесь? Что его откровенность в галерее, странный, почти нежный танец, заставит меня отдаться без оглядки на все тайны и недоговоренности?» – раздумывая, Аня прикусила губу, и тут же, подтверждая ее догадки, рука Алекса легла на колено, скользнув под вишневый подол.
– И все-таки ты слишком тихая сегодня, – пальцы уже рисовали круги на внутренней стороне бедра. – Или княгиня бережет розу для шелковых простыней?
Аня не ответила. Не отстранилась, но и не поддалась. Секс – единственный язык, на котором Алекс позволял себе говорить в их отношениях. В котором брали верх то свет, то тьма, а удовольствие соседствовало с болью. Но сегодня девушке было нужно больше.
Разделительная шторка с шорохом закрылась. Одним движением Шувалов расстегнул ремень, притягивая её к себе.
– Здесь. Сейчас.
Но когда ладонь грубо задрала платье и толкнулась между ног к кружеву трусиков, Аня вдруг вцепилась в его запястья.
– Стоп.
Алекс замер. Вспыхнувшая в серых глазах ярость сменилась резким холодом.
– Повтори.
– Я сказала – стоп. Я так не хочу. – она отодвинулась, одергивая подол и скрещивая на груди руки.
Шувалов рассмеялся коротко и почти беззвучно.
– Ты забыла, кто здесь главный?
– Нам нужно поговорить, – девушка упрямо выдержала обжигающий взгляд.
– О, мы сейчас не только поговорим, – угроза в низком голосе ощущалась почти физически. Автомобиль уже подъехал к дому из стекла и камня. Александр резко распахнул дверь и выскочил из салона, в мгновение ока оказавшись на ступенях террасы, не дожидаясь Орлову, уверенный, что она последует за ним.
Черная фигура на фоне входной двери не шевелилась – не оборачивалась к Анне и не заходила внутрь. Словно он вновь, как неделю назад, давал ей последнюю возможность – уехать или остаться. Ее тело еще хорошо помнило, на что способен этот мужчина в состоянии аффекта, и все же свой выбор Орлова сделала давно.
Аня медленно поднялась по ступеням, чувствуя, как каблуки вязнут в гравии дорожки. Алекс стоял спиной к ней, его силуэт казался вырезанным из тьмы – резкие плечи, напряженная шея, пальцы, сжимающие дверную ручку так, что костяшки побелели.
– Заходи, – голос скрежетал металлом.
Она переступила порог. Холл встретил блеском черного камня и стекла. Шувалов швырнул ключи на консоль, резко повернулся:
– Что не так? – он нависал, намеренно давлея над ней, заставляя отступить, испугаться, может быть даже убежать прочь, но Аня протянула руку, касаясь лица, очерчивая кончиками пальцев напряженные линии скул, плотно сжатые губы, морщинки в уголках зло сощуренных глаз.
– Я знаю. – Больше не было сил держать мрачную правду в себе. – Знаю, что произошло двадцать пять лет назад перед усыновлением. Откуда шрамы на твоих запястьях…
Договорить она не успела – Александр откинул ее руку, оттолкнул с такой силой, что девушка еле устояла на ногах и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пошел прочь по коридору, где за стеклом плескалось кроваво-красное от закатных лучей море, а с другой стороны черным снегом переливался полированный камень.
– Убирайся! – прохрипел, не оборачиваясь, прежде чем скрыться за поворотом. В глубине дома что-то громко бухнуло и разбилось. А после наступила тишина.
Аня простояла минуту или больше, пытаясь совладать с эмоциями и мыслями, обдумать, что делать дальше, но разумных советов мозг не припас, оставалось действовать по наитию, как подсказывали интуиция и сердце. Отбросив сомнения, она прошла знакомым маршрутом между волнами и скалой в гостиную и остановилась у стеклянной двери кабинета, за которой горел свет.
Прозрачная панель поддалась в сторону почти бесшумно, но в царящей тишине тихий звук раздался стоном сдавленной боли. Алекс, обнаженный по пояс, стоял у противоположной стены – спиной ко входу, так что не мог видеть вошедшую девушку. Сорванные в гневе пиджак и рубашка валялись на полу.
Аня шагнула внутрь. Под подошвой туфель захрустело стекло.
– Осторожно – осколки.
Хороший знак – Алекс не гнал прочь. Вот только голос. Такой голос принадлежал кому-то другому, словно сама смерть решила провести эту ночь в доме на берегу. Под ногами девушки истекала янтарной жидкостью разбитая бутылка. Анна переступила лужу и острое стекло, сняла туфли и, тихо ступая, подошла к разделяющему их с Александром столу, хранившему в глубине старое фото детей с перечеркнутыми лицами. Любое упоминание о которых вызывало приступ агрессии, эмоции, что давно и привычно маскировала боль и въевшийся под кожу, как чернила татуировки, страх пережитого.
«Ладно. Не хочешь говорить – не надо», – она была готова принять правила игры. Может быть, в последний раз. Винный шелк соскользнул с уже не невинного тела, оставив девушку в чулках и нижнем белье. Еще несколько шагов и вот она замерла за спиной мужчины. Одно движение – и тонкие руки обняли обнаженный торс, смыкаясь на груди. Алекс вздрогнул, как от электрического разряда.
– Мне не нужна жалость, – рявкнул не оборачиваясь. Но и не вырываясь, отметила Анна и прижалась всем телом.
– Покажи мне… – прошептала, целуя напряженную спину, шею, на которой проступили натянутые сухожилия и налитые пульсирующей кровью вены.
– Кого? Жертву? Монстра? Убийцу? Предателя? – Шувалов развернулся, оказавшись с ней лицом к лицу. Серые глаза потемнели от бессильной ярости на самого себя и прошлое, которое не изменить.
– Кого ты видишь во мне, Анна? Кого хочешь найти? – он не кричал, не отталкивал. Но тихий голос звенел от ненависти – не к ней, а к той тьме, что крепко обосновалась внутри. – Думаешь, как в сказке, все можно исправить любовью и добротой?
– Нет, – она покачала головой, но взгляда не отвела. – Подобное лечится подобным.
Девичьи ладони скользнули по татуировке сердца, по рваному шраму на боку вниз к пряжке ремня.
– Не хочешь говорить – покажи. Сделай со мной то, что никогда не делал с другими, – расстегнутый ремень уже покинул шлевки, оказавшись в руках Ани.
– Что они сделали с тобой?.. – одновременно вопрос и просьба, мольба об откровенности и провокация демонов, ждущих добычи. Кожаный ремень в едва заметно подрагивающих тонких пальцах и темнота, поднявшаяся со дна души, заполнившая серый лед глаз. Она вызывала дьявола на битву, положив себя на алтарь.
– Ты не понимаешь, что творишь… – сказали губы, но руки со шрамами на запястьях уже взяли ремень.
– Покажи. – Упрямство, замешенное на уверенности, что даже в самой темной душе осталась искра тепла и света.
– Хватит играть в спасительницу, – кожаная полоса обвилась вокруг мужских запястий, идеально маскируя старые шрамы. – Хорошая девочка из приличной семьи, тебя не должно быть здесь. Уходи, Аня. Пока не стало слишком поздно.
Все тот же мертвый голос, почти без эмоций. Глаза – страшные, пустые, темные – забывшие о надежде и смирившиеся с неизбежным концом, венчающим любое счастье и жизнь.
– Уже поздно. – Ладони Анны легли поверх ремней, поверх рваных ран, заживших на теле, но все еще кровоточащих в душе. – Я останусь с тобой. Потому что…
Она проглотила внезапно возникший в горле ком. Алекс невесело усмехнулся:
– Потому что любовь побеждает все? Боль, смерть, ненависть, насилие? Или потому что один человек может спасти другого, если ему не все равно? Наивный ребенок!
Последнюю фразу мужчина выплюнул зло, разворачивая девушку спиной и в одно движение перехватывая ее руки, чтобы стянуть их ремнем.
– Я пытался… – Алекс подтолкнул ее между лопаток, вынуждая идти вперед к турнику. – Надеялся, что до тебя дойдет – есть двери, которые нельзя открывать. Дерьмо, которое лучше не ворошить. Нет спасения. Нет справедливости. Ты хотела в мой мир – так вот он!
Аня вскрикнула от боли, когда ремень натянулся, фиксируясь на перекладине, выкручивая суставы, вынуждая вставать на цыпочки, лишь бы унять режущее ощущение сразу по всей руке от плеча через локти до запястья.
– Ну, довольна? – Шувалов не злорадствовал, не кричал, не наслаждался – просто смотрел с какой-то печальной злостью палача, которому жутко надоела его работа.
– Те трое с фотографии, это они так тебя повесили? – она попыталась сохранить невозмутимый тон, не выдать страха того, что могло произойти дальше. Только сейчас, полуголая и практически вздернутая на дыбу Орлова поняла, что рассчитывала достучаться до Алекса, взяв его на слабо, спровоцировав на проявление чувств, которые, как ей казалось он к ней испытывал. Но… но человек напротив, казалось, вовсе был лишен каких-либо чувств.
– Их было четверо. – Александр наклонился и поднял с пола стеклянную розочку, оставшуюся от разбитой бутылки. – Трое просто держали веревки. Даже двое бы не справились – первое, чему учится мальчик, оставшись один, это драться. А я дрался неплохо для своих лет. Потому они пришли вчетвером.
– Почему? – во все глаза Аня смотрела на острые грани, поблескивающие в руках мужчины.
– Потому что непокорных наказывают. – Алекс обошел сзади, и девушка ойкнула, не от боли, но от неожиданности, когда мужчина использовал осколок, чтобы разрезать тонкие резинки стрингов. – Я им мешал. А еще бесил, тем, что оказался в чем-то лучше других.
– Потому что тебя хотели усыновить, а их нет? – догадалась Орлова.
– Не только, – он встал вплотную, чуть надавив ей на поясницу. Шаткая поза, к которой тело девушки почти успело привыкнуть, изменилась, и суставы заныли с новой силой.
Алекс рванул ремень, и Аня почувствовала, как кожа на запястьях растягивается до жгучей боли. Она поднялась на мыски, пытаясь уменьшить давление на выкрученные суставы. Каждый нерв в теле кричал об опасности, но она сжала зубы, не позволив себе ни звука. Не сейчас.
«Боже, он действительно сделает это», – мелькнуло в голове, когда его пальцы впились в ее бедра, грубо раздвигая.
– Четвертый был старше. – Его губы коснулись её уха, голос стал низким, чужим. – Он наслаждался.
Ладонь шлёпнула по голой коже – не сильно, но достаточно, чтобы Аня вскрикнула. Второй удар пришелся четко по месту первого, заставляя мышцы ягодиц болезненно сокращаться. Она закусила губу до крови, слезы уже застилали взгляд. Но все равно смолчала – потому что знала, шлепки ладони по мягкому месту – явно не то, что ломает ребра. Двенадцатилетнего мальчика избивали и пытали, а ее Алекс дразнил в традициях садо-мазо.
– Так ты хотела? Узнать, каково было мне? Я отвечу – больно. Так, что я орал, пока не охрип. Страшно. Пиздец как, до одури, что пытался драться насмерть, сам себе выворачивая суставы, разрывая кожу, нарываясь на все новую и новую боль.
Третий удар выбил дыхание – резкий, с оттяжкой, он заставил вскрикнуть в голос.
– А потом я понял, чем громче кричу, чем больше дерусь, тем больший кайф ловит он. Как наркотик. И я сдался. И как только он решил, что я сломан пришла тьма. Спасением. Но спасать было уже некого и поздно.
Палец Шувалова скользнул по промежности, круговым движением обошел анальное отверстие. Аня напряглась всем телом, суставы заныли от напряжения.
– Расслабься, – в мертвом голосе впервые проскользнула боль. – У меня не было такой роскоши.
– Алекс… – девушка прошептала, взывая к тому, кто отошел во мрак, уступив место чудовищу. Ледяной ужас сковал ее, когда палец уперся в тугой мускул. Анна вскрикнула, почувствовав проникновение – неглубокое и даже нерезкое, просто пугающее. Эксперимент провалился, вышел из-под контроля. У нее не было ни силы, ни возможности противостоять монстру, которого она сама так долго дразнила, провоцируя любопытством и своеволием. Кабинет перед глазами поплыл от слез неподдельного первобытного ужаса жертвы, уже почуявшей клыки хищника, смыкающиеся на тонкой шее.
Палец двинулся вглубь, заставляя ее стонать и дергаться, выкручивая руки и отзываясь болью от впившегося в кожу ремня. Александр прижался так, что она почувствовала ягодицами его возбуждение. Ладонь зажала ей рот.
– Никто не придет. Не спасет. Не поможет. Ты хотела знать, как это было?
Аня замычала, но ее уже не слушали. Палец двигался методично, растягивая, готовя. Она чувствовала каждый сустав – и это было не столько больно, сколько унизительно и, что самое жуткое, где-то в темноте подсознания – возбуждающе.
– Не надо… – прошептала, когда хватка ослабла, позволяя глотнуть воздуха. Слезы текли по щекам сами собой, увлажняя пальцы Алекса, которые вдруг начали мелко дрожать.
– Саша… Саша, пожалуйста… Ты не такой… – она плакала от бессилия и злости на саму себя, от страха, что никогда больше мир не станет прежним, разорвав ей сердце бесчувственной тьмой и от осознания, что если сейчас Алекс переступит грань, она никогда больше не сможет смотреть в его глаза и видеть человека, а не монстра.
– Саша…. – сорвалось с губ в последней попытке взывая не к сломанному мужчине, а к мальчику, оставшемуся там, в далеком прошлом, так и неснятому с веревок, переживающему вновь и вновь собственную слабость и зверское насилие. В тишине кабинета, между ее всхлипами и его тяжелым дыханием имя прозвучало не словом, но молитвенным стоном и в то же мгновение ремень ослаб. Перерезанная осколком кожа порвалась, и Аня, не удержавшись, полетела вниз, но у самого пола ее подхватили руки мужчины, прижали к груди и осторожно опустили на пол.
Алекс содрогался всем телом, не отпуская девушку. Он не рыдал, не издавал ни звука, просто трясся как в припадке, уткнувшись лицом в ее волосы. Член все еще стоял колом, топорща так и не расстегнутые брюки, ощутимо упираясь в бедро. Освободиться от ремня оказалось довольно просто, без натяжения ладони сами выскользнули из петли, на запястьях остались следы, которые обернутся гематомами, но не шрамами. Страх отступил, оборачиваясь состраданием и торжеством – у нее получилось!
– Ты – не они… – губы Ани коснулись покрытого испариной лба, поцеловали шрамы у самых волос, спустились ниже к виску, где бился лихорадочный неровный пульс, к закрытым мелко подрагивающим векам, ресницы которых все-таки были влажными и солеными.
– Все позади. Я с тобой… – девичьи руки обняли широкую спину, лаская, качая, баюкая. Создавая маленький безопасный мир для них двоих. А губы между тем двигались ниже – колосись о щетину на подбородке, где давно зажили порезы от аварии, туда, где черное сердце скрывало свет и боль настоящего, где шел длинный рваный шрам, под которым срослись сломанные четверть века назад ребра.
Она, не спрашивая, расстегнула брюки и высвободила восставшую плоть, чтобы ласкать, целовать и гладить, чувствуя, как отступают демоны боли, уступая место вожделению и наслаждению. Алекс почти не отвечал на ласки, только помог освободить себя от одежды, но вспыхнул, пытаясь отстраниться, когда Аня раздвинула его бедра, опускаясь еще ниже, под редкими волосами замечая те самые круглые следы от потушенных сигарет. Она насчитала девять и перецеловала каждый, чтобы после коснуться кончиком языка промежности, двинуться к центру боли, запретному и чувствительному.
– Не надо… – из хриплого голоса ушла власть и грубость. Осталась только мольба, стыд и какая-то трогательная детская интонация, одновременно упрямо отвергающая и просящая о любви.
– Тсс… – Аня подула как на ссадину и обвела языком кольцо напряженных мышц. Александр застонал, громко, сдавленно, болезненно. А когда она настойчиво толкнулась кончиком внутрь, зализывая застарелую боль, всхлипнул, цепляясь за хрупкие плечи.
– Аня… Аня… Пожалуйста… – язык выписывал круги, губы ласкали, а ладони двигались по стволу члена, ускоряясь, вверх-вниз. Пока мужское тело не содрогнулось оргазмом, замещая конвульсии тьмы прошлого похожим на рыдание громким стоном наслаждения.
– Черт… – Александр притянул Анну, чтобы поцеловать. Нежно, неглубоко, благодарно. Она улыбнулась, кончиками пальцев проводя по его мокрой от слез щеке.
– Моя чокнутая бунтарка…
– Твоя? – Аня иронично выгнула бровь.
– Без вариантов. – Алекс рассмеялся и смех этот не был колким или злым. В нем сквозило робкое и неуверенное счастье человека, впервые скинувшего тяжелую ношу, но еще не поверившего в свое освобождение.
20. Четверо и одна
Пузырьки в джакузи танцевали вокруг двух сплетенных в объятиях тел. Аня лежала, прижавшись к Алексу, положив голову на его плечо и закинув ногу на бедро мужчины, а под ладонью девушки ровно билось сердце, скрытое черным тату. Глаза Шувалова были закрыты, а по глубокому дыханию казалось, что он уснул, но рука на спине девушки гладила, пальцы рисовали причудливые узоры, а губы изредка касались Аниного лба неторопливыми тягучими поцелуями. Нега и нежность среди пара и унимающих боль струй горячей воды. Орлова молчала, прокручивая в голове произошедшее меньше часа назад внизу в кабинете и только сейчас понимая, как она рисковала. Но категоричность молодости убеждала ее – оно того стоило. То, как Александр смотрел на нее там, на полу, как потом, не слушая возражений, вновь нес на руках, как смазывал кремом ноющие запястья и, прижав в груди, шептал едва слышное «прости». Все это для влюбленной девушки не просто перевешивало боль, страх и грубость, но с лихвой перекрывало грядущие трудности. Анна понимала, что просто не будет. Недостаточно одной откровенности и зализывания ран, чтобы прошлое отступило. Но первый шаг на пути если не к исцелению, то хотя бы к принятию болезни был сделан, и она не собиралась останавливаться на достигнутом. Мысль, что же произошло в далеком двухтысячном, не давала покоя.
– Можно? – Аня приподнялась на локте, заглядывая в спокойное лицо Александра. Он кивнул, не открывая глаз.
– Почему ты назвал себя предателем и… убийцей? – вовремя останавливаться и придерживать язык за зубами девушка пока не научилась.
Шувалов хмыкнул и усилил объятия:
– Хочешь стать пособницей преступления?
– Нет. Не знаю. Может быть… – растерянность в ее голосе спровоцировала широкую улыбку и лукавые искры в прищуренных серых глазах.
– Компромиссы с собой – опасная дорожка. Ты же не знаешь наверняка, вдруг я преступник со стажем? И тебе придется делать выбор: сдать меня властям или стать соучастницей, хранящей чужой секрет.
Аня упрямо нахмурилась, на что Шувалов улыбнулся еще шире и поцеловал девушку в лоб.
– Глупые выборы и опрометчивые поступки – твоя фишка, да?
– Ты уходишь от ответа… – она потерлась щекой о колючую щетину. Алекс хотел возразить. Девушка чувствовала, как напряглись держащие ее ладони, видела, как улыбка сменилась поджатыми губами, понимала, что одной лаской не стереть всю пережитую им боль, но за спрос ведь не бьют? Почти.
Шувалов заворочался, меняя позу, но объятий не разомкнул и Анну не оттолкнул. Закрыл глаза и замолчал так надолго, что показалось, решил проигнорировать вопрос.
– В общепринятом смысле я никого не убивал. – Хриплый голос звучал немногим громче журчания воды. Аня тихо выдохнула – с сердца свалился груз, который она уже приготовилась нести. Одно дело всей душой тянутся к грубому израненному эгоисту, и совсем другое – принимать грех убийства.
– Судьба лишила меня даже нормальной мести. Двое из четверых сдохли по собственной дури – один от передоза в семнадцать, другого зарезали его же товарищи в пьяной драке. Но я виноват в гибели третьего и… – пауза и напряженность мускулов выдавали волнение и тяжесть произносимых слов. – И в том, что не смог спасти Янку. Лидия забрала меня из палаты, не дав даже попрощаться. А когда я уговорил Шувалову съездить в детдом, оказалось слишком поздно – Яны уже не было в живых. Он до нее добрался, а я не смог защитить.
– Тот, кто пытал тебя?
Александр кивнул.
– Мы с Янкой оба были сиротами без родителей. Она из младенцев отказников, а мои погибли. Но родители большинства детдомовских вполне себе живы и даже почти здоровы. Кто-то сидит, кто-то бухает. Мать Гошана посадили за убийство младшего сына. Родила в подворотне и выкинула в мусорный бак.
Вода в джакузи внезапно показалась Ане ледяной. Ее пальцы непроизвольно вцепились в татуировку на его груди.
– Он тот самый…?
Александр резко вдохнул, его веки дрожали, но глаза оставались закрытыми. Струйки воды стекали по резко очерченным скулам, смешиваясь с солью непролитых слез у внешних уголков глаз.
– Появился у нас в конце мая временно, на передержку. Старше на два года. Задирал всех, быстро сколотил подобие банды, а в летний лагерь мы поехали в одну смену. – Голос звучал ровно, почти бесстрастно, но мышцы под ее ладонью окаменели. – Мы играли в «Зарницу». Я и Янка попали в разные команды.
Шувалов замолчал, и сердце в его груди забилось чаще, а на виске запульсировала выступившая жилка.
– Я искал флаг, а нашел их. В старом сарае, за пределами места, отведенного для игры. Просто пошел на звук. Гошан прижал Яну к стене, рвал одежду… – Внезапно Александр оскалился, как зверь, обнажив клыки. – Я его избил так, что он ссал кровью. Думал, запомнит урок. Но через неделю он привел троих друзей. Они ждали меня после отбоя…
Голос сорвался, превратившись в хриплый шепот.
– Связали. А потом…
Аня прижалась к нему, чувствуя, как дрожит тело. Она не спрашивала. Они оба знали, что было потом.
– А воспитатели, вожатые? Где были взрослые?
– Кто где. Лето, молодежь. Одни обжимались по кустам, другие воспринимали лагерь как отпуск. Тогда не было власти и контроля. Девяностые только закончились, а беспредел продолжался. Пока я лежал в больнице… – Александр резко вдохнул, словно ему не хватало воздуха. – Он добрался до Яны. И на этот раз ее никто не защитил. Она повесилась в той же котельной, где они избили меня.
Аня не знала, что сказать. Она просто обняла крепче, прижавшись губами к черному сердцу на его груди.
– Я ее предал. Оставил одну, а должен был…
– Ты дрался за нее, – перебила она. – Ты пытался.
– Мало.
Она подняла глаза и увидела в его взгляде ту боль, что копилась и росла там все двадцать пять лет.
– А он? – спросила Аня тихо. – Что случилось с ним?
Александр медленно улыбнулся – без радости, без света.
– Я наводил справки. Через мать, Ингвара и Варшавского. У них были связи. Гошан сел за разбой почти сразу, как закончил путягу. И тогда я попросил через своих людей шепнуть на зоне, что с ними в камере педофил.
Аня охнула, а мужчина выдержал паузу, прежде чем продолжить:
– Пусть не своими руками, но я убил подонка. Но это уже никого не спасло.
Вода в джакузи внезапно перестала булькать, как будто затаив дыхание. Аня почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки.
– А четвертый? – спросила она, едва слышно, вспоминая старый снимок. Девочка со стертым лицом, трое парней с перечеркнутыми и еще один, обведенный силуэт, продавленный, как не пишущей ручкой рядом с Лидией Шуваловой. – Кто он?
Глаза Алекса стали стеклянными, неподвижными.
– Женька Ефимов. Он исчез. Как сквозь землю провалился. Ни следов, ни слухов. Будто и не существовал никогда. Иногда мне кажется… – голос стал еще более низким, интимным, – что он где-то рядом. Живет. Дышит. Вспоминает меня.
Шувалов резко повернулся, брызги полетели на кафель. Его лицо теперь было так близко, что Аня видела каждый покрасневший капилляр в усталых глазах.
– Ты его искал?
– Всю жизнь. Но, видимо, некоторые призраки прошлого должны оставаться во мраке. В конце концов, он просто держал веревку, невелико преступление, да? – Алекс привычным жестом потер шрам на запястье. Аня протянула ладонь, сплетая их пальцы – его, напряженные, со шрамами то ли от аварии, то ли следами той страшной ночи, ее – тонкие, почти прозрачные на контрасте. Два разных мира. Одна на двоих тьма.
– А если… – она осторожно подбирала слова, чтобы опять не сболтнуть лишнего, – если я помогу тебе найти его?
– Тогда, княгиня, – глаза Шувалова опасно вспыхнули, он наклонился, и губы коснулись ее шеи чуть ниже уха, – ты действительно станешь моей соучастницей. Но я что-то не помню в твоем резюме навыков сыска.
– Я могла бы попробовать представить, как он выглядит сейчас. Знаешь ли, у художников несколько иной взгляд на лица… – Аня не успела продолжить. Мужчина рассмеялся, а затем резко сменил положение, подминая ее под себя, оказываясь сверху и плотоядно облизываясь.
– Знаешь, о чем я подумал? – Голос обволакивал, как теплое покрывало. Алекс склонился ниже, губы коснулись мочки уха, обжигая влажным шепотом: – Мы ведь еще ни разу не занимались сексом в постели.
Орлова замерла. После всей боли, исповеди, слез – такой резкий поворот застал ее врасплох.
– На полу, на диване, на столе, в ванной… – его пальцы скользнули по ее влажной груди, обрисовывая отзывчиво встопорщившиеся соски, – Но ни разу, как положено нормальным людям.
Аня фыркнула несмотря на еще стоящий ком в горле:
– Темный лорд озаботился нормальностью?
– Нет. – Александр ухмыльнулся по-мальчишески шаловливо.– Но я озаботился твоей попой. Кафель – не лучшая поверхность для нежных мест, да и знаешь ли, захотелось разнообразия. В джакузи у нас уже было…
Аня неожиданно звонко рассмеялась, осознавая: он делает это нарочно. Переворачивает момент, вытаскивая ее и себя из бездны, в которую они только что заглянули.
– Как насчет попробовать что-то новое? – Алекс поднял ее на руки, и вода хлынула с тел на пол, когда он шагнул из джакузи.
– Ты же все равно не будешь вести себя «как положено», да? – Аня обвила его шею, чувствуя, как внутри пузырится легкий, слегка безумный смех.
– Обещать не буду. Но кровать у меня отличная. Ортопедический матрас. Шелковые простыни.
– Это решающий аргумент, – хихикнула девушка, прижимаясь к груди, где ровно билось живое сердце.
В спальне пахло морем, сандаловым парфюмом и лесом, точно здесь дом вобрал в себя все стихии. Алекс опустил девушку на кровать, и шелк показался невероятно мягким под обнаженной кожей.
– Ну что, княгиня, – губы коснулись выемки между ключиц, – теперь мы почти нормальные.
– Ужасно скучно, – прошептала Анна, выгибаясь навстречу искусным поцелуям. В этот раз Александр не торопился, смакуя ее тело, как изысканное блюдо, лаская, как бесценную находку. Когда он вошел, это было непривычно медленно – словно впервые. Как будто они и правда только, что встретились. Шелк шелестел под телами, когда он вгонял себя глубже, с каждым движением сбрасывая еще один слой брони, что ковалась двадцать пять лет.
– Саша… – сорвалось с губ, когда волна наслаждения накрыла Анну с головой. Алекс поймал свое имя затяжным поцелуем, продолжая двигаться в неспешном ритме, сводящем с ума сильнее грубой силы.
– Еще… – простонала девушка, ловя следующую волну удовольствия и наслаждаясь покорностью впервые поддавшегося ей мужчины.
– Да! – сорвалась уже криком, когда его ладонь скользнула между их тех, добавляя ласки набухшему клитору. И тогда Александр ускорился, прижимая ее руку к своей груди – прямо над черным сердцем. И Аня почувствовала, как оно бьется в унисон с ее собственным – не бешено от страха или ярости, а ровно и сильно. Как у человека, который вспомнил, что значит – просто жить.
* * *
Лучи солнца пробивались сквозь мансардные окна, окрашивая спальню в золотистые тона. Аня потянулась, но место рядом было пустым – лишь теплый след на шелковых простынях и едва уловимый запах сандала напоминали о ночи.
Из гардеробной доносились мягкие шаги. Она приподнялась на локтях, натягивая на голые плечи одеяло, и увидела Алекса, одетого в строгий костюм, застегивающего часы на запястье.
– Ты не должен был меня разбудить? – прошептала голосом еще хриплым ото сна.
Мужчина тепло улыбнулся, присаживаясь на край постели.
– Будить тебя – преступление. – Он протянул ей аккуратно сложенную белоснежную рубашку с вышитыми черным инициалами на манжете: А. А. – ту самую, которую она уговорила снять в их первую ночь.
– Александр Александрович? – ухмыльнулась, расшифровывая заглавные буквы. – Как самовлюбленно.
Шувалов покачал головой, ласково поправляя ее растрепанные волосы.
– Александр Архангельский, – поясняя на Анино удивление, добавил, – это фамилия моих настоящих родителей. Когда вернусь – расскажу.
Склонился, целуя в лоб, точно закрепляя обещание:
– Если ты, конечно, не одумаешься и не сбежишь к тому времени.
– Идиот, – она швырнула в него подушку.
– Я бы тебя наказал, но самолеты летают по расписанию. – Алекс шутливо щелкнул ее по носу и поднялся. – На кухне кофе, а в холодильнике есть твой любимый авокадо. Через два часа приедет Михаил и отвезет, куда скажешь. Уходя просто захлопни дверь, умный дом сделает все остальное.
– А я уж думала, ты решил меня здесь запереть до своего возвращения.
– Ой, княгиня, не искушай меня такими предложениями, – рассмеялся мужчина, уже спускаясь по лестнице. – Будь умницей, веди себя хорошо и не рисуй никого кроме меня.
– Слушаюсь, босс! – съязвила напоследок Аня.
Провожая, она, как была нагая, сбежала вниз к огромному окну и помахала черному автомобилю, уже уезжающему за ворота. «Интересно, он успел меня заметить?» – усмехнулась маленькой проказе, надеясь, что вид голой девушки запомнится Александру на всю командировку.
«Будь умницей, веди себя хорошо и не рисуй никого кроме меня», – обещание, которое крайне сложно исполнить. Аня отодвинула дверь в кабинет. На полу все также лежали осколки разбитой бутылки, только жидкость за ночь успела из лужи превратиться в липкое пятно.
Старый снимок нашелся на прежнем месте – в верхнем ящике стола. Можно ли считать, что запрет заходить в кабинет и брать без спроса его вещи теперь отменен? Орлова считала «да», ведь иначе Алекс не позволил ей остаться одной в его доме. А, учитывая ее любопытство, это вообще можно расценивать как приглашение к действию. Оправдывая свой поступок таким образом, девушка взяла в руки фотографию и поднесла к свету. Обведенный, но не перечеркнутый мальчик с круглым, ничем не примечательным лицом, улыбался ей.
Не раздумывая, Орлова присела на край стола и, взяв первую попавшуюся ручку, принялась рисовать, представляя как с годами изменилось детское лицо. Ведь некоторые призраки сами стучатся в дверь, стоит только их визуализировать.
21. Заявление на увольнение
Утром понедельника в офис «Стройинвеста» Аня пришла в рубашке Шувалова. Это был одновременно трофей ее битвы за свет, талисман наудачу в очередной задуманной авантюре и память о близости Алекса – его прикосновениях, запахе, обещании вернуться и все рассказать. Но увидев поджатые губы Марии и вместо приветствия выдержав осуждающий презрительный взгляд, Орлова поняла – секретарша в курсе публичного появления новой сотрудницы с шефом на людях. Сплетни разносятся быстро, и теперь не избежать перешептываний за спиной и откровенных намеков в лицо. Расправив плечи и разгладив манжеты с инициалами любовника, девушка села на свое рабочее место. Белая ткань рубашки превратилась одновременно в ее броню и клеймо.
