Текст книги "Приемные дети войны"

Автор книги: Ефим Гаммер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

 
Жизнь моя вылита,
Жизнь моя вылита.
Жить не дали, и вот тебе – старость.
Ничего не закончено.
На душе червоточина.
За Отчизну обидно —
Дуракам под управу досталась.
 

Мужики вытягивали давнюю, знакомую сызмальства мелодию, катая в горле округлые, тающие во рту слова.

Высокий голос жаловался с надрывом:

– Ох ты, судьба моя, судьбина!

Другой голос баритоном вторил:

– Пожалей родного сына!

Но общий, колышащийся в комнате гул давил прочие звуки, как порожистой рекой низвергался хором:

 
Горько, нудно, печально.
И причинно обидно.
Темень, темень кругом.
Ничего нам не видно.
Ступишь влево ногой,
Ступишь вправо.
Все одно —
Нищета и управа!
 

Староста все еще держал Колю за плечи, все еще дышал ему в лицо жарким перегаром, но голова его скособочилась – правое, поросшее курчавым белесым волосом ухо, задралось вверх, ловя мелодию. Со стороны казалось, что песня, точно животворная влага, вливаясь в это диковатое ухо, преображает скуластую с бродячими желваками физиономию, сглаживает в ней острые углы.

Степан Шкворень не утерпел, оттолкнул паренька и, не глядя, как он, одолеваемый спиртными градусами, опустился на пол, вплел свой гремучий, вызывающий дребезжание стекол речитатив в общий хор. Он запел, оседая на скрипящую под его телом табуретку, запел, умиротворенно закрывая глаза. И лишь изредка выскальзывали в щелку век, подпаливая короткие рыжеватые ресницы, языки зеленого огня.

 
Жизни больше не видно.
Подбирается старость.
За Отчизну обидно —
Дуракам под управу досталась…
 

Коля пытался с пола следить за происходящим. Но чувствовал, сон одолевает, и еще минута-другая – и он захрапит по несознанке, подобно подзаборному алкашу. Сопротивляясь наступающей немочи, он забрался под стол и незаметно для себя провалился в какой-то запредельный мир, где тарахтел автомобиль, слышался звук клаксона, повелительные выкрики на немецком языке, заискивающий говорок старичка-разливальщика: «Что изволите, герр начальник?»

Известно, что во сне самые невероятные события не вызывают никакого удивления, проходят буднично, будто так и должно быть. Именно так, совершенно буднично, Коля вдруг услышал голос своего отца Моисея Вербовского, который по-немецки расспрашивал, как проехать в Черную Падь, чтобы по дороге не напороться на партизан. Старичок-разливальщик, в прошлом, на Первой мировой, должно быть, побывавший в плену у немцев, охотно делился с ним своими познаниями: "Яволь, герр начальник! На прямой дороге – нихт шиссен! Езжай там – шнель, шнель! Влево не моги, там лес и капут!"

– Гут! – вновь послышался голос отца, дальше Коля ничего не помнил.

Очнулся он в полночь-заполночь.

На испачканной огуречным рассолом и квашеной капустой скатерти коптили керосиновые лампы. Они отбрасывали мохнатые тени на стены, на лобастую, не столь давно выбеленную печь, на черные окна с вкраплениями звезд и плавающей в центре жирной луной.

Веселье пребывало на спаде.

Кое-где за столом еще чокались, правда, нехотя, устало.

Кое-где раздавалось спросонья слезливое бормотание. Но старичок-разливальщик еще держался на ногах. Теперь, когда староста Степан Шкворень спал, уронив голову на руки, он верховодил в компании. По всему видать, ему полюбилась игра в рифмы, и он упражнялся в словотворчестве с Андрюхой Коренником.

Старичок-разливальщик подбрасывал слово, как в ночном подбрасывают хворост в огонь, и вспыхивали искрами рифмы. Их натужно высекал неповоротливый умом Андрюха Коренник.

– Пень.

– Пень? Здесь у меня заковыки не будет. Лень – день – плетень.

– Молодцом, Андрюха! А вот тебе для недосыпу другое словечко.

– Ну?

– Гад!

– Какой недосып, Нилыч? Мат и ад!

– Мармелад, – добавил Коля, вылезая из-под стола.

– А, откемарил уже? – повернулся на звук голоса Андрюха Коренник. Он поднялся с табуретки и нетвердой походкой направился к пареньку. Ухватил его за руку, поднатужился, поднимая с пола. – Пойдем назад. Допрос потом снимать будем. Некому – вишь, все перепились.

– Все как есть! Пить – не жить, с питьем всегда перебор получается, – подтвердил старичок-разливальщик.

– А с жизнью?

– С жизнью, наоборот, всегда недобор. Глядишь в могилу и думаешь: рано старуха с косой пожаловала, еще по пересчету годков не дожил до деревянного бушлата.

– Чего же пьете вусмерть?

– Так есть причина.

– Пить хочется?

– И оно, и другое. Сегодня у нас законная причина! Поминки!

– Да-да, Нилыч не соврет! – поспешно встрял Андрюха Коренник. – Поминки по Гавриле, братухе нашего старосты. Ровный червонец годков, как перекинулся.

– Больной был?

– Какой больной? Подковы гнул!

– По старости?

– По старости не перекидываются, – обиженно процедил старичок-разливальщик. – По старости проставляются. А Гаврила именно – слово в слово! – взял и перекинулся. Расстреляли его у плетня, вот он и перекинулся на ту сторону. За что расстреляли? Спросишь – отвечу! Раскулачивали тут ваши наших, а Гаврила не хотел раскулачиваться. Вот и пальнули в него из винтаря.

– То-то ваш староста Гришу стукнул!

– Он и тебя стукнет!

– А при чем здесь мы? "Ваши – наши…" Мы сами по себе. Нам политика по боку, мы кушать хотим. У вас яблоки, у нас зубы.

– Вот когда положишь их на полку, познаешь что к чему, – ввернул Андрюха Коренник и потащил Колю за дверь.

Он хотел побыстрее сбагрить паренька: неволило, что недопил в отличие от всей компании из-за присмотра за ним, и это угнетало. А скинешь обузу с плеч долой – и гуляй сколь можется, подбрасывай свежее топливо в угасающий очаг веселья.

Полицейский выволок Колю в сени, затем на улицу и повел его, пошатываясь и поправляя ремень карабина.

Ночная прохлада подействовала на Колю освежающе. Куда-то исчезли стучащие в мозгу молоточки, хотя сухая горечь во рту по-прежнему донимала.

И в наступившей тишине отчетливо послышалось негромкое покашливание. Из-за угла амбара показалась длинная тень, за ней – и человек, пока что неразличимый в неясном лунном свете.

– Эй! Кто ты там есть? – неуверенно выкрикнул Андрюха Коренник, стаскивая карабин с плеча. – Стой на месте! А то шарахну по маковке, мозги вывалишь под кусток.

Но тень и не думала останавливаться. Приблизилась, обрела узнаваемые черты человеческого лица.

– Ах, да это Никитка! – с облегчением вздохнул полицейский. – Фу ты, господи, напугал ведь…

– Тебя напугаешь, здрасьте! – дребезжащим смешком отозвался старый приятель.

– А что? Я чуть было не шарахнул тебе по мозгам.

– Ты шарахнешь… Ты такой. У тебя ружье заме-сто головы думает.

– Но-но! Чем трепаться, лучше бы подмог.

– Давай ружье, подмогну носить.

– Дай такому ружье! Оно мне под расписку дадено! Лучше подмогни парня тащить.

– А что с ним?

– Не вишь, пьян в стельку. Того гляди, скопытится.

– Не гоже добру пропадать, – сказал Никита и, изловчась, подхватил Колю под коленки, взвалил на себя и понес, чувствуя одобрительные шлепки его ладони по спине.

"Не так-то он и пьян, – подумал партизанский связник. – Притворяется, шельма!"

Спустя несколько минут Коля уже стоял у амбарной двери, поддерживаемый Никитой. Конвоир прислонил винтовку к стене и глубоко влез в брючный карман, отыскивая ключ от замка. Вытащил, посмотрел на свет, будто что-то таинственное различил в нем при лунном освещении и задумчиво повернулся к напарнику.

– На, держи, – протянул, пошатываясь, ключ Никите.

– Чего так? Занедужил?

– Не попаду в дырку.

– А еще парень не промах! Что о тебе люди будут говорить?

– А пусть говорят! Дырок много, а ключ один. Попади ты!

– У меня глаз – алмаз! Попаду не глядя. – Замок скрипнул отскочившей душкой, дверь распахнулась. – Входи, Андрюха, будем вертеть кино.

– Складно поешь!

– А сейчас еще складнее будет.

Никита перекинул оставленный без присмотра карабин Коле, внезапно протрезвевшему и резко отскочившему в сторону, и невозмутимо, словно припасенный на опохмелку шкалик, вытащил из-за пазухи армейский "вальтер".

– Ты чего? Рехнулся? – полицейский с изумлением взирал на ствол пистолета.

– Пока еще нет.

– А какого рожна грозишь пушкой?

– Мозги твои собираюсь просыпать, как ты мне давеча.

– Но я в шутку!

– И я в шутку, пока не выстрелю. Ну-кась, Андрюха! Руки за спину! Вязать будем. Пикнешь – убьем. Уразумел?

Припасенной заранее бечевой Никита умело затягивал петли на кистях Андрюхи, затем на его щиколотках. Кончил работу, сказал себе "добре" и пихнул старого приятеля коленом под зад – в амбар на солому.

– За что ты меня? – заскулил полицейский, лежа на боку и тараща глаза на Никиту.

– За то самое…

– Пристукнуть его надо, наговорит после… – подсказал Коля.

– Обойдется, – хмуро пробурчал Никита.

Не глядя больше на беснующегося в развале соломы Андрюху, он прошел к Грише. Взял его, находящегося в беспамятстве, на руки и пошел на выход. Поравнявшись с Колей, сказал:

– Кляп смастери. И – в глотку Андрюхе, чтобы тишком сидел и не вякал.

Коля оторвал лоскут от нательной рубахи и наскоро запихал его в рот глухо мычавшему полицейскому. Но тот, жестко орудуя языком, вытолкнул его, и просительно воззвал к недавнему пленнику.

– Оружие оставьте. А то шлепнут меня.

– Оставить? – обернулся Коля к Никите.

– Оставь! Коли его шлепнут, то и тебе полный разор! Разорвут тебя наши бабы на части. Ходок – каких поискать! Племенной бык высшего качества!

– Завидуешь?

– Не дури голову! Пойдем!

Они вышли из амбара, огляделись. Деревня мало-помалу просыпалась. Там и тут хлопали распахиваемые створки окон. Слышался перестук топора, поскрипывала калитка. И над всем этим морем различных звуков – скрежещущих, сиплых, визгливых – порывами жесткого ветра носились пронзительные петушиные крики.

– Ну вот, дождались, – сказал Никита, покопался в боковом кармане пиджака, вытащил пачку бумаг, перетянутых тесемочкой. – Держи. Документы на сбитых летчиков!

– Ты и у Егора Сердюкова был?

– Понятно, был. Вы вовремя не возвернулись. Меня кинули на розыски. Я к Сцепщику, он указал ваше направление. И вот – результат: я стою и кукую с вами под петушиное пение. А надо не стоять куковать, надо ноги делать. Иначе нам их здесь же и обломают. Хочешь ходить на переломанных?

Коля этого не хотел. Никита тоже. И они, подхватив Гришу, рванули к опушке леса.

8

Горсточка соли, добавленная старшиной Ханыковым в бензин, была оптимальной – светильник из снарядной гильзы цедил подрагивающее, но без копоти пламя.

Маслянистый огонек, мерцая в полумгле, набрасывал на лица людей неживые, ходящие ходуном маски розового цвета. Этот светлячок заставлял дремотно шевелиться в углах комнаты мохнатые, напоминающие пауков тени, с трудом выявлял нехитрое убранство глинобитного домика, который стоял на взгорье, между Днепром и деревней Золотая Балка и, вероятно, прежде принадлежал бакенщику. Черными глазами окон домик печально смотрел на воду, словно выискивал на ее колышущейся поверхности крутобокую лодку хозяина. Но река давно уже изломала ее о прибрежные камни. И сейчас, не вспоминая о былом, глухо ворчала от порывов тугого осеннего ветра. Плескучая у правобережья река короткими толчками гребенчатых волн выбрасывала на сушу обломки досок и шпангоутов, весла с прочно въевшимися в них уключинами и обрывки намокших веревок, которые служили для связки плотов. Река как бы очищалась от мусора, а заодно и вылизывала нанесенные ей раны.

Этой памятной ночью 1943 года ее ломало и корежило от взрывов, перепахивало вдоль и поперек снарядами и минами. Батареи обрушились на нее со всей мощью, топя шлюпки и боты, разбивая тихоходные плоты. И тогда она, всем нутром ощущая гибель десанта, поднатужилась, напрягла мышцы и выбросила его на правобережье.

Десантники захватили клочок суши, отбили две контратаки и, расширяя плацдарм, перешли в наступление, заняли несколько хат в деревне с причудливым названием Золотая Балка. Следом за пехотным подразделением переправились через Днепр и артиллерийские разведчики со стереотрубой и рацией. Им предстояло следить за огневыми точками неприятеля, сосредоточением его сил и корректировать стрельбу своего артдивизиона. Они оборудовали наблюдательный пункт на высотке, в глинобитном домике, из которого хорошо просматривалась деревня и начинающаяся за ней равнина с редкими куполами деревьев, разбросанных там и тут.

Возглавлял группу разведчиков сам командир дивизиона капитан Шабалов.

Сейчас, когда наступила передышка, он сидел у стереотрубы и, закрыв воспаленные глаза, думал о том, как справиться с предстоящей, самой что ни на есть ювелирной работой, которая ожидает его бойцов на батареях.

"Попробуй порази с левобережья точно тот или иной дом, где затаились фашисты, и не попади в соседний – в наших. Не попросишь же немчуру выйти на открытую местность, чтобы пристреляться. Задачка для Вильгельма Телля. Недолет недопустим, перелет тоже. А такое бывает разве что при самостреле. Вот и думай…"

Капитан Шабалов открыл глаза, оглядел комнату, отмечая в уме – кто чем занят. При свете пшикающего ночника он видел, что Миша Сажаров с кажущимся равнодушием проверяет, как ходит в ножнах финка, старшина Ханыков, по-хозяйски расположившись у хромоногого стола, ставит заплату на прорванный пулей рукав гимнастерки, Володя Гарновский, примостясь у двери на соломенном тюфячке, набивает патронами диск автомата, а радист, подрагивая от холода, крутит ручку настройки, вызывает затерянный в эфире "ландыш".

Как-то незаметно для себя, следуя ритму своей финки, ходящей взад-вперед в ножнах, Миша Сажаров затянул хрипловатым баритоном полюбившуюся еще в сорок втором году песню:

 
Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
 

– И то правда, неплохо бы печурку, – мечтательно протянул радист Костя Стеклов.

– Чего там "неплохо". Вполне желательно печурку, – подхватил старшина Ханыков.

Он натянул на байковую нательную рубаху гимнастерку с выцветшими за лето "молотками" на погонах. Поднялся с табуретки, туго перепоясался.

Капитан вопросительно посмотрел на него:

– Пойдешь?

– Мы мигом.

– Не придумывай себе добровольцев! Кто это – "мы"?

– Мы… Я с Володей. Я к разведчикам за печуркой. Он на КП – за питанием для рации. А то чую – сядет, зараза, и останемся мы здесь без голоса, а батарейцы без уха.

– Да-да, – быстро закивал Костя Стеклов. – Аккумуляторы того и гляди сядут. А запасных…

– Чего же ты?.. – капитан Шабалов чуть было не набросился на радиста, но вовремя вспомнил, что сам приказал не перегружать лодку. Он поежился, словно и его наконец проняло ночной промозглостью, вскользь мелькнула мысль: "Судя по молчанию немчуры, передышка обеспечена до утра".

– Так мы идем? – напомнил о себе Володя Гар-новский, стоящий уже с автоматом на груди возле старшины Ханыкова.

– Гуляйте! Только смотрите мне, в дивизионе не чаевничать!

– Есть не чаевничать!

Скрипучая дверь захлопнулась за порученцами.

Миша Сажаров проводил взглядом "счастливчиков", которым, чтобы там ни приказывал командир, обеспечена кружка заварного кипятка вприкуску с сахарком, и вновь затянул вполголоса песню. Но только дошел до слов "Между нами снега и снега", как капитан Шабалов раздраженно прикрикнул на него:

– Отставить пение!

Комдив – впрочем, и не он один, а многие бывалые солдаты – не очень-то жаловал вторую часть полюбившейся песни. Все они, как и положено на войне, были в меру суеверны и полагали, что судьбу не стоит испытывать лишний раз. Поэтому многие из них, даже не обладая каким-либо поэтическим складом души, слали Суркову, автору стихов, предложения по переделке "опасных для озвучивания во фронтовых условиях строк".

"Опасные" звучали так:

 
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти – четыре шага.
 

«Безопасные» должны были звучать по-другому:

 
До тебя мне дойти нелегко.
Но дойду, хотя ты далека…
 

Под шуршание гальки Ханыков с Володей спустились по откосу к Днепру. Вода была черной, как дно глубокого колодца.

Долго ждать оказии им не пришлось. Показались пехотинцы с резиновой лодкой, которую они волоком тянули по отмели вверх по течению, чтобы потом, когда усядутся за весла, их не слишком далеко снесло в сторону от района переправы.

– Пристроимся к ним, – шепнул Ханыков.

Небо проснулось от спячки. Ввысь взлетали осветительные ракеты, прозванные "лампадками". Их резкий, пульсирующий свет выкрасил реку в неестественные тона. И только речное "сало" – дань ранним заморозкам – не потеряло первоначального цвета.

Ханыков с Володей нагнали пехотинцев, когда те, покрякивая от залетающих за шиворот ледяных брызг, размещались в лодке.

Перегруженная людьми посудина двинулась к левобережью. Она лавировала между кусков льда, хлюпала носом по волне, с превеликим трудом выгребала к намеченному ориентиру – подрубленной прямым попаданием снаряда березе.

Метрах в десяти от лодки плюхнулась мина. Она лопнула гулко – со звуком расколотой о стену бутыли, вырыла посреди Днепра глубокую воронку. Вперекрест ударили пулеметы – трассирующие пули прочертили пунктиром воздух и сгорели, не долетев самой малости до берега.

– Ох, кажись, заприметили! – приглушенно воскликнул кто-то из гребцов.

– Вслепую бьют! – возразил старшина Ханыков.

Володе стало неуютно. Что за прикрытие – надувные бока хлипкого этого суденышка? Чиркнет осколком – и ходи ко дну.

– Бр-р!

Следом за пулеметами залаяла скорострельная тридцатисемимиллиметровая пушка по прозвищу "убойница". За кормой, ближе к середине Днепра, забурлили водовороты. В уши пыхнуло горячим, спрессованным воздухом. Плоское днище, проседающее под тяжестью тел, заходило на мелкой волне, издавая тягостные, напоминающие причмокивание звуки.

Подрубленная снарядом береза проплывала мимо. Чертыхаясь, гребцы налегали на весла из всех сил, но лодку все-таки сносило с курса. Их отрывистые крики услышали телеграфисты, прокладывающие кабель.

– Эй, служивые, чью мать обговариваете? – донеслось с берега.

– Гитлеровскую!

– Тогда держите подарок.

В воздух, словно лассо, взметнулся телефонный кабель. Володя ухватисто поймал его и напрягся, подтаскивая лодку к отмели.

Через несколько минут, разделившись с Ханыковым, который направился к разведчикам за печуркой, он был уже на командном пункте дивизиона. Здесь текла своя, строго упорядоченная жизнь. Начальник штаба старший лейтенант Лобарчук возился с картой, помечая на ней обнаруженные цели, замполит капитан Захаров при слабом свете ночника заполнял бланк "похоронки", сержант, стоящий у стереотрубы, неторопливо покуривал козью ножку, радист внимал эфиру, время от времени выкрикивая: "Гвоздика, ты меня слышишь?"

– Здравия желаю! – доложил Володя.

– И тебе того же, – улыбнулся Захаров. – С чем прибыл?

– Прислали за питанием для рации.

– Радист!

Но радист и без напоминаний капитана Захарова уже копошился в вещевом мешке, выволакивая оттуда запасные аккумуляторы.

– Как дела у вас там обстоят? – старший лейтенант Лобарчук махнул головой в сторону Днепра.

– Пока тихо. Немцы будто уснули.

– Знаем мы этот сон. Просто ночью они не вояки.

– Да нет, – заметил капитан Захаров. – Скорей всего, им невдомек, что переправился лишь один наш батальон. Думаю, они перегруппировываются сейчас в ожидании штурма.

– Тогда мне пора! – сказал Володя.

Прихватив аккумуляторы, он покинул КП, направился к условленному со старшиной Ханыковым месту встречи. То и дело под ноги попадали бревна, пустые канистры из-под бензина, пригодные для поплавков, сбитые из штакетника плотики – так называемые подручные средства для переправы. Вдали слышалось характерное постукивание металла о дерево. По всей видимости, саперы там готовили к предстоящим рейсам понтоны.

Приближался рассвет. Мохнатые пласты тумана ползали у кромки воды. Свежело. Порывы ветра становились все ощутимей.

По реке густо шло "сало". С шуршанием и потрескиванием плыли льдистые глыбы, обдирая бока друг Другу.

Шагая вдоль берега, Володя наконец различил в разноголосице зычный бас Ханыкова. Старшина разносил кого-то:

– Чтобы вам пусто было! А ну, запрягай свою посудину!

– Мы не спешим на тот свет! Вот разгонит лед, тогда и выйдет на воду.

– Черт вас побери! – устало выругался старшина и, увидев Володю, поспешил к нему навстречу. – Погляди на них, этих героев! Чистой воды захотели! Ишь ты!

– Загорать нам здесь до утра! – обреченно вздохнул Володя.

– Подожди "загорать", – ворчливо возразил Ханыков. – Голь на выдумки хитра. Забыл?

– Помню.

– Вот и я помню. А ну, двигай ножками!

Обогнув понтоны, они приблизились к пехотинцам, ладившим разборную фанерную лодчонку, тонкостенную, хлипкую, будто сотворенную из папиросной бумаги.

– Двоим нам не втиснуться, – мгновенно определил Ханыков.

– Тогда отвлекай пехтуру, – заговорщицки прошептал Володя.

Старшина понимающе кивнул, подошел к вертлявой лодчонке и бухнул как в колокол.

– Прихватите меня ребята!

– Отвали, земеля. Самим тесно.

– Мне на тот берег нужно.

– Всем на тот берег нужно.

Пока Ханыков препирался с десантниками, Володя незамеченным забрался на корму, угнездился на сиденье, между двух солдат. В ногах поставил печурку, а на нее сгрузил вещмешок с аккумуляторами.

– Отчаливай!

Перегруженная лодка покинула мелководье и, ош-крябываясь бортом о куски льда, рывками продвигалась вперед. Солдаты-попутчики, не имея весел, гребли, стоя на коленях, саперными лопатками. Вражеские пулеметчики отчего-то молчали. Скорей всего, не примечали утлое суденышко. Тишина успокаивала, думалось: проскочим без помех. Но не тут-то было!

С протяжным подвыванием пронеслась мина. Раздался взрыв, близкий, впечатляющий по мощности.

Суденышко качнулось, круто заходило на волне.

– Ой, дери тебя черт!

– Равновесие! Держи равновесие!

– Перевернемся!

Лодку прошило в трех местах. Вода бурлила на ее дне и фонтанчиками била с боков. При маслянистом свечении догорающей "лампадки" бойцы, стоящие на коленях и гребущие саперными лопатками и прикладами автоматов, напоминали молящихся.

– Ой, сковырнемся на дно!

– Заткнись!

– Господи, помоги!

– Греби, салага!

Мощными гребками погнали суденышко к отмели, чувствуя, как оно все больше и больше оседает, превращается в подобие подводной лодки…

Внезапно Володе вспомнилась прочитанная еще до войны книжка об Арктике. В ней говорилось, что в воде, близкой к замерзанию, человек способен продержаться всего несколько минут – потом наступает разрыв сердца. Но сколько минут, сколько? Этого Володя никак не мог вспомнить и со всей возможной поспешностью вычерпывал каской обжигающую пальцы днепровскую воду. Черпал, черпал, позабыв о времени, и очнулся лишь, когда над ухом раздалось:

– Все! Приехали!

– Конечная остановка. Золотая Балка.

В заиндевелой шинели Володя стоял перед командиром дивизиона и докладывал о выполнении задания.

– Аккумуляторы и печурка доставлены. Старшина Ханыков по не зависящим от него причинам остался на том берегу. Прибудет с попутным транспортом.

– Высушись! Обогрейся! – сказал капитан Шабалов. – И собирайся. Нам еще предстоит сегодня потопать.

Спустя час Володя шел с комдивом в расположенную неподалеку Золотую Балку. Деревню заняли не полностью, в некоторых хатах скрывались гитлеровцы, так что без тщательной рекогносцировки нельзя были начинать артналет. Скрытно, незамеченные вражескими наблюдателями, они проникли на старое, с покосившимися крестами и побитыми надгробиями кладбище, которое, хотя и раскинулось на отшибе, являло собой идеальный НП. Отсюда они следили за противником, примечали ориентиры, наносили условные обозначения на карту.

Светало… Низко над землей толклись, вызванивая нудную песенку, комары. Через равные промежутки времени, в три минуты, тарахтел немецкий ручник МГ, каждый раз меняя прицел. То разносил оконные стекла, то крошил надгробные камни, то срезал ветви с деревьев. Изредка пули, рикошетируя, метили в распластанных за кладбищенской оградой разведчиков. Но, не долетев, вонзались в бруствер недавно вырытой могилы, метрах в трех от них. В точках, куда попадали свинцовые шмели, возникали глянцевые капли.

– Чмур какой-то! – отозвался о немецком пулеметчике капитан Шабалов после того, как отскочившая от надгробья пуля чуть не достала его. – Чего он лупит в белый свет?

– Боится заснуть, наверное, – поделился своим соображением Володя.

Капитан взглянул на часы.

– Пошли!

Но только он поднялся, как раздались выстрелы. Немец повторно, за полторы минуты до выверенного срока, нажал на гашетку и длинной очередью ударил поперек кладбища.

– Ох, чтоб тебя! – Шабалов схватился за бок, склонился влево и, теряя равновесие, осел на примятую траву.

Володя кинулся к комдиву.

Ломая ногти, расстегивал на нем неподатливую шинель. Крючки как назло прочно въелись в сукно и плохо подавались мальчишеским пальцам.

В груди у Шабалова, заглушая стук сердца, что-то клокотало и хлюпало, будто вставили ему под ребра насос да забыли проверить его на исправность.

"Что делать? Что делать?"

Тащить капитана на себе? Силенок не хватит! А он по пути кровью изойдет. Оставить его здесь? И это никуда не годится!

Надрывное бормотание Шабалова выдернуло Володю из растерянности. Он различил почти неразборчивые слова: "Сажаров, отставить пение! А до смерти четыре шага, чтобы она сдохла!" Разорвав зубами индивидуальный пакет, Володя перевязал раненого, оттащил его за часовенку, прикрыл ветками. Что дальше? Взвел автомат, готовясь к бою, но фашисты не показывались. Очевидно, пулеметная очередь была случайной, не пристрельной. Следовательно, их не приметили. Значит? Дальше медлить было нельзя. Прихватив командирскую планшетку с помеченными на карте домиками, где затаились фашисты, Володя рванул на взгорье, к своим.

Не помня себя, запыхавшийся и мокрый от пота, он ворвался в глинобитный домик.

– Капитан! Там капитан! Быстрее! Он ранен! – выпалил скороговоркой и повлек за собой разведчиков.

Когда спасатели вернулись с раненым комдивом, их уже дожидался вызванный по рации санитарный самолет, который и доставил Шабалова в медсанбат…

От автора

Несколько дней спустя артиллеристы читали в газете "Красная Звезда" указ о награждении самого юного бойца их полка орденом Славы третьей степени. За спасение командира дивизиона капитана Шабалова и форсирование Днепра.

Указ как указ, один из тысяч, ничем не останавливающий внимания, если не знать, что новоиспеченный орденоносец – еще совсем мальчишка, ему за партой в классе пятом сидеть, а не на рекогносцировки огневых точек ходить.

Если бы Книга рекордов Гиннесса заглядывала по тем временам за железный занавес, то непременно зарегистрировала бы прототипа моего литературного героя Володю Тарновского – самого молодого в Советском Союзе кавалера ордена Славы.