Текст книги "Судьи и заговорщики: Из истории политических процессов на Западе"

Автор книги: Ефим Черняк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Не ограничившись первой находкой, Нефф проверил дела четырех свидетелей, подтвердивших завещание Бейкера. В бумагах одного из них он обнаружил дополнение к завещанию Бейкера, передававшее все его книги, дневники и бумаги нефинансового характера некой Лауре Дювал из Вашингтона. На этом дополнении была отметка, что данная статья завещания была отвергнута 6 января 1879 г. Значит, было формальное заседание суда, принявшего это решение. Начались новые поиски. Оказалось, что первое слушание дела состоялось еще 14 и 15 октября 1872 г. Нашелся и протокол. Во время этого заседания показаниями ряда свидетелей было установлено, что на Бейкера незадолго до его смерти якобы было совершено несколько покушений (в него стреляли, пытались поразить кинжалом), что он находился в здравом рассудке и не был склонен изобретать несуществующие опасности.

Сохранился перечень книг Л, Бейкера, оставшихся после его смерти. В нем фигурируют и переплетенные комплекты «Colburn’s United Services Magazine» с 1860 по 1865 г. Отсутствует лишь том за первую половину 1864 г. – как раз тот, где, если верить шифрованному посланию, Бейкер перечислил имена заговорщиков.

С некоторой долей вероятности можно считать, что зашифрованные послания действительно были написаны Лафайетом Бейкером. Существует возможность того, что в шифрованных записях Бейкера нашли отражение подлинные факты. Но можно допустить и мистификацию, и не только со стороны какого-либо любителя шуток, но и самого Бейкера – все равно, просто ли он забавлялся (на эту мысль как будто наводят рифмы, которыми он явно сознательно соединил отдельные строки своего первого послания) или начинал какую-то интригу с целью запугать Стентона. Наконец, даже если Бейкер был отравлен, то и помимо Стентона у «американского Фуше» не было недостатка во врагах.

Еще одной попыткой раскрыть тайну явилась книга В. Шелтона «Маска измены. Процесс убийц Линкольна» (1965 г.)[393]393
  Shelton V. Mask for Treason. The Lincoln Murder Trial. Harrisburg, 1965.


[Закрыть], которую автор посвятил памяти О. Эйзеншимла.

Шелтон справедливо отмечает, что за 100 лет, прошедших со времени убийства Линкольна, были предприняты огромные усилия с целью полностью раскрыть причины и всех участников преступления. Однако эти усилия дали совсем ничтожные результаты, и мы до сих пор столь же мало знаем о его инициаторах и руководителях, как публика в театре Форда в момент, когда Бут нажал на спусковой крючок пистолета. Найдены сотни слабых мест, противоречий, сознательных умолчаний и искажений, подрывающих доверие к официальной версии, но тайна от этого стала еще более непроницаемой; мы оказались еще дальше, чем прежде, от решения загадки.

Суд над участниками заговора, приведшего к убийству Линкольна, продолжает Шелтон, проводился с нарушением традиционных норм правосудия; судьи были заинтересованы не в установлении истины, а в том, чтобы осудить. Они вынесли свой приговор на основе весьма недостаточных данных. Следует поэтому снова просмотреть все имеющиеся документы, строго контролируя всякий раз, что мог знать тот или иной свидетель и какова, следовательно, ценность его показаний.

На самом процессе убийц Линкольна неопровержимо была доказана вина лишь одного из подсудимых – Льюиса Пейна, того самого, как сказано в обвинительном заключении, жаждущего крови, полупомешанного великана, который совершил ряд ужасающих злодеяний в доме государственного секретаря Сьюарда и потом вечером 17 апреля 1865 г. постучался в дом вдовы Саррет, где и был схвачен детективами Бейкера. По теории Шелтона, Пейн – наименее виновный из всех обвиняемых, точнее, вовсе не виновный и лишь в результате неудачного стечения обстоятельств попавший на скамью Подсудимых, а потом на виселицу. Он был случайной жертвой того же заговора, который привел к убийству Линкольна и который пытались скрыть власти, подменяя его совсем иным, вымышленным, заговором.

По мнению Шелтона, Эйзеншимл совершенно правильно нащупал факт существования другого заговора – совсем не того, о котором говорилось на суде, – и установил, что в этом заговоре участвовал Стентон. Однако Эйзеншимл не распутал всех нитей этого сложного преступного предприятия, не выявил его пружин и главных действующих лиц. Все это Шелтон считает возможным сделать, анализируя роль Пейна, которая казалась всем наиболее ясной и поэтому не привлекала особого внимания. Уверенность судей в том, что настоящее имя Пейна – Пауэлл, была совершенно ошибочной. Это два разных человека. Шелтон пытается доказать, что существовали похожие друг на друга двоюродные братья Льюис Пейн и Льюис Пауэлл, солдат южной армии из Флориды, что первый был посажен на скамью подсудимых за действия, совершенные вторым.

Шелтон считает Пауэлла главным агентом высокопоставленных заговорщиков, решивших убить Линкольна. Именно Пауэлл подтолкнул тщеславного актера Бута (между прочим, в конце 1864 г. и самом начале 1865 г. не обнаруживавшего симпатий к Югу) совершить покушение на президента. Не ему ли принадлежит и демонстративный визит в отель «Кирквуд» с письмом Бута к Джонсону? Ведь то, что туда явился самолично Бут, лишь недоказанное предположение. По мнению Шелтона, аптекарский ученик Геролд получил от Пауэлла указание отравить Бута сразу после убийства Линкольна, чтобы «убрать» опасного свидетеля. Геролд, воспользовавшись страстью актера к виски, подсыпал в спиртное яд. Он выполнил поручение, но не очень удачно, недаром по дороге актер почувствовал себя больным. В него стрелял сержант Корбетт, вероятно не получивший тайных указаний. Но если бы он не сделал этого, выстрел все равно раздался бы из другого ружья. Секретность похорон убийцы президента Шелтон объясняет по-своему. Просто на теле убитого были ясно видны следы отравления, отсюда и изумление присутствовавших при опознании по поводу «сильного изменения» трупа.

Почему же, однако, Геролд умолчал о своей роли даже после оглашения смертного приговора? Почему молчала миссис Саррет, по мнению Шелтона, соучастница Геролда? Возможно, они не хотели признаваться на суде в убийстве Бута, предпочитая строить из себя невинные жертвы? Л. Бейкер мог до последней минуты успока-т ивать их обещаниями помилования, угрожать расправой с близкими, даже использовать наркотики – это было в его манере. Геролд и миссис Саррет поняли, что их обманули, только тогда, когда, окруженные плотным кольцом сыщиков, полицейских и солдат, подошли к эшафоту. Но было уже поздно… Шелтон считает организатором заговора наряду со Стентоном, спровоцировавшим Линкольна на посещение театра Форда, также майора Экерта. Участником заговора, вероятно, был и вице-президент Джонсон.

Такова теория Шелтона, в основном декларированная, а не доказанная в его книге. Это побудило некоторых критиков считать «Маску измены» не историческим исследованием, а скорее детективным романом[394]394
  American Historical Review, October 1965, p. 318—319.


[Закрыть].

Время от времени среди потока сенсаций на американского читателя обрушивались и неожиданные сведения о – давно ставших американской легендой – жизни и смерти Авраама Линкольна. Так, в августе 1977 г. считающаяся солидной газета «Вашингтон пост» сообщила, что ФБР ведет новое расследование обстоятельств убийства Линкольна, что таинственно исчезнувшие страницы из дневника Бута обнаружены в сундуке на чердаке дома, принадлежащего наследникам Стентона, что раскрыты участники заговора, планировавшие убийство президента.

Однако в другой статье, опубликованной в том же номере газеты, разъяснялось, что источником всех этих сведений является некий Джозеф Линч, торговец старой мебелью и другими подержанными вещами. Он отказывается сообщить адрес наследников Стентона и располагает не самими страницами дневника, а лишь магнитофонной записью… его собственного чтения вслух этих страниц, сделанной для памяти. А хранитель музея театра Форда Майкл Хармен уточнил, что им действительно передан на экспертизу в ФБР дневник Бута, находившийся в музее, с целью удостовериться еще раз в его подлинности, а также в том, нет ли в нем записей, сделанных невидимыми чернилами. Экспертиза не установила наличия таких записей и вообще следов изменения первоначального текста…[395]395
  Washington Post, 3.VIII. 1977.


[Закрыть]

В 1979 г. директор ФБР У. Уэбстер в речи, посвященной технике расследования умерщвлений американских президентов в прошлом и в наше время, заметил, что сейчас не оспаривается лишь факт убийства Линкольна и личность убийцы – Бута, Все остальное подвергается сомнению, порождает различные теории. У. Уэбстер подтвердил, со ссылкой на экспертов, подлинность дневника Бута, в котором не обнаружено следов тайнописи, но Отсутствуют 43 страницы[396]396
  Vital Speeches of the Day, vol. XLV, N 11, March 15, 1979, p. 347—350.


[Закрыть]. Наука и поныне не располагает достаточными данными для ответа на вопрос, были ли у Бута влиятельные сообщники в вашингтонских коридорах власти.

Судебный процесс над убийцами Авраама Линкольна оказался многими нитями связанным с единственным в истории США процессом импичмента президента (привлечение к ответственности и обвинение палатой представителей и предание его суду сената) с целью отстранения от должности[397]397
  Thomas L. The First President Johnson. New York, 1968, p. 430.


[Закрыть]. Президента Джонсона формально судили в основном за незаконное смещение Стентона, а фактически за стремление под видом «защиты прав штатов» воспрепятствовать проведению мер, которые ликвидировали бы плантаторское засилье. При подготовке импичмента противники Джонсона – радикальные республиканцы открыто выражали подозрение в причастности Джонсона к убийству Линкольна. И одновременно – в борьбе все средства хороши – президента (а позднее и вставшего на его сторону председателя военного трибунала Бингема, судившего соучастников Бута) обвиняли в том, что он не помиловал Мэри Саррет[398]398
  Trefousse H. L. The Radical Republicans. Lincoln’s Vanguard for Radical Justice. New York, 1’969, p. 359—360.


[Закрыть]. Один из лидеров радикальных республиканцев, Батлер, пытаясь разными способами повлиять на тех колеблющихся сторонников импичмента в конгрессе, которые рассматривали его только в чисто юридических рамках, говорил: «Безопасность народа является высшим законом» [399]399
  Milton G. The Age of Hate. Andrew Johnson and the Radicals. Hamden (Connecticut), 1965, p. 547.


[Закрыть]. Палата представителей постановила предать Джонсона суду сената. 20 мая 1868 г. за осуждение высказалось 35 сенаторов, против 19, до требуемых конституцией двух третей недоставало одного голоса. Большинство американских буржуазных историков утверждают, что осуждение Джонсона было бы страшной ошибкой, от которой «спасли нацию» сенаторы, отклонившие импичмент[400]400
  Benedict M. L. The Impeachment and Trial of Andrew Johnson. New York, 1973, p. 126. Cp. Thomas L. The First President Johnson.


[Закрыть].

Джонсон еще почти на год остался в Белом доме. Со временем у северной буржуазии оставалось все меньше причин и охоты ссориться с южными плантаторами. В 1877 г., когда президентом стал Хейс, в южных штатах окончательно воцарилась система жесточайшего расового гнета. Таков был эпилог единственного в истории США суда над президентом[401]401
  В 1974 г., опасаясь импичмента, подал в отставку президент Р. Никсон.


[Закрыть].

Законы коррупции

Соединенные Штаты, быстро завоевав пальму первенства в размахе политической коррупции и прямого разграбления казенного имущества (или грабежа с помощью государственного аппарата), никому уже не уступали своих печально известных рекордов в этой области. Как раз к последней трети XIX в. относятся грандиозные хищения общественных земель железнодорожными компаниями при участии самых высокопоставленных лиц в Вашингтоне. Американская Фемида при этом из своих традиционных атрибутов использовала лишь повязку на глазах, прочно скрывавшую от нее грязные махинации биржевых дельцов. Как взяткодатели-миллионеры, так и чиновные лихоимцы отлично умели выходить сухими из воды.

Капиталистическая Европа, впрочем, тоже быстро прогрессировала в этом направлении. Самый громкий финансовый скандал разразился в Париже. Речь идет о знаменитой «Панаме», ставшей нарицательным именем на многих языках.

…В 1879 г. во Франции была создана компания для прорытия межокеанского канала через Панамский перешеек, окончательно оформленная в 1881 г. с капиталом 900 млн. фр. Во главе компании стояли 74-летний Фердинанд Лессепс, руководивший работами по прорытию Суэцкого канала, и его сын Шарль Лессепс. На сей раз технический проект был составлен неудовлетворительно, смета расходов чрезвычайно занижена. На трассе канала людей косила желтая лихорадка, жертвами которой стали многие тысячи завербованных на строительство местных жителей и французских рабочих и инженеров. На десять тысяч рабочих приходилось две тысячи сотрудников административного аппарата. Лишь на резиденцию компании в Париже затратили 2 млн. франков и еще миллион – на штаб-квартиру на месте строительства канала. Чтобы успокоить вкладчиков, им выплачивались совершенно нереальные проценты, взятые из основного капитала. С 1881 по 1884 г. было вынуто лишь 7 млн. куб. м грунта из 120 млн., а истрачено уже более половины подписанного капитала и больше, чем было вообще получено наличными.

Компания, залезшая в долги и оказавшаяся в отчаянном финансовом положении, решила поправить дела выпуском облигаций выигрышного займа, фактически лотереи. На это, однако, требовалось разрешение правительства, а оно было враждебно настроено к такой затее. Тогда заправилы компании, сами успевшие прикарманить десятки миллионов франков, организовали широкий подкуп печати, которая стала нападать на правительство за отсутствие доброй воли в отношении столь важного и перспективного предприятия. Говорили, что с целью заставить замолчать известного журналиста Эмиля де Жирардена, приоткрывшего краешек завесы над подлинным положением дел, ему вручили полмиллиона франков. Вырвать взятку у компании под видом «платы за объявления» тогда не составляло особого труда. Один из юристов, которому впоследствии была поручена ликвидация дел Панамской компании, заявил: «Я считаю, что в определенное время достаточно было явиться в помещение компании с визитной карточкой редактора какой-либо газеты или создать впечатление, что имеешь влияние на какую-либо газету, чтобы получить деньги». На это ушло более 30 млн. франков.

Золотой дождь пролился и на министров и депутатов – было подкуплено, по одним данным, несколько более 100, по другим – свыше 150 «народных избранников». 28 апреля палата депутатов 281 голосом против 120 одобрила законопроект о разрешении компании провести выигрышный заем. 4 июня он был утвержден 158 сенаторами (50 голосовало против). Мелкие вкладчики, привлеченные невиданной рекламой, внесли более 300 млн. франков. Но это не спасло компанию от крушения, и уже 11 декабря 1888 г. она приостановила платежи. Выяснилось, что из собранных 1 434 млн. франков на сами работы было истрачено 579 млн., да и то большая часть их попала в карманы подрядчиков. Остальная гигантская сумма – более 850 млн. – исчезла неизвестно куда[402]402
  Garcon М. Histoire de la justice sous la III^е republique. Les Grandes Affaires, vol. 2. Paris, 1957, p. 58—59.


[Закрыть].

Вопли сотен тысяч обманутых акционеров нисколько не смутили взяточников всех рангов. Однако политики, не замешанные (или просто меньше других замешанные) в «панамской» грязи, сразу же попытались извлечь выгоду из своей критики. Правый депутат Мильвуа кричал, что «парламентарный режим целиком осужден» [403]403
  Dansette A. Les affaires de Panama. Paris, 1934, p. 240.


[Закрыть].

Особо скандальную известность приобрели действия банкира Жака де Рейнака, ведавшего выпуском акций и облигаций компании (его, вероятно, заставили покончить самоубийством), и авантюриста Корнелиуса Герца, которого тогда знал «весь Париж»[404]404
  Bouvier J. Les deux scandales de Panama. Paris, 1964, p. 127.


[Закрыть] и который десятками подкупал депутатов, чтобы обеспечить себе выгодные миллионные контракты[405]405
  Chapman G. The Third Republic of France. The First Phase. 1871 – 1894. London, 1962, p. 307.


[Закрыть]. (Герц успел благополучно переселиться в Англию.) Буквально за несколько часов до самоубийства Рейнака он и Герц вели какие-то переговоры с министром финансов Рувье и с Клемансо (историки расходятся в оценке подлинной роли лидера радикалов в этой темной истории)[406]406
  Erlanger P. Clemenceau. Paris, 1968, p. 217; Dansette A. Op. cit., p. 113; Wormser G. La Republique de Clemenceau. Paris, 1961, p. 169.


[Закрыть].

Участились мало что менявшие министерские кризисы. Германский посол в Париже граф Монстер писал своему начальству: «Правительство Лубе – Рибо, утонувшее в Панамском канале, немедленно воскресло в форме правительства Рибо – Лубе»[407]407
  Chastenet J. Histoire de la Troisieme Republique, vol. 2. Paris, 1954, p. 313—314.


[Закрыть].

В начале 1893 г. состоялся суд по обвинению в обмане доверия над директорами Панамской компании – двумя Лессепсами, бароном Коттю, М. Фонтаном, инженером Эйфелем, строителем известной башни. Вот как описывал этот процесс один итальянский журналист (за эту корреспонденцию из зала суда его поспешили выслать из Франции): «Занавес поднят, и первый акт драмы начался. На скамье подсудимых сын Лессепса и три его сообщника. Против них выдвинуто обвинение в мошенничестве и злоупотреблении доверием. Интересное обстоятельство – подсудимые сидят не на скамье, а в удобных креслах. Председатель суда обращается к подсудимым со словами «господа обвиняемые». Прокурор всякий раз извиняется, когда ему приходится использовать термины «мошенничество» и «злоупотребление доверием». Председатель срывает злобу на свидетелях, которых допрашивают галопом, иронизируя над теми, кто не умеет правильно выразиться, и запугивая тех, кто не дает сбить себя с толку».

Шарль Лессепс, объясняя, почему компания «подарила» политикам миллионы франков, сказал:

– Господин судья, когда в глухом лесу вам приставляют нож к горлу, вы ведь отдаете бумажник и часы тому, кто держит нож.

– Но если вас ограбили, вы обращаетесь в полицию, – попытался возразить судья.

– Разумеется, – заметил подсудимый; – За исключением тех случаев, когда бумажник отобрали полицейские.

Известный адвокат Барбу, прославляя планы компании как крестовый поход во имя цивилизации, постоянно тревожил тени великих людей прошлого, цитируя то Катона, то Вольтера, то Гумбольдта и Гете, которые, как стало казаться, чуть ли не лично благословляли финансовые махинации подсудимых. 9 февраля Лессепсы были приговорены к пяти годам заключения, Коттю и Фонтан – к двум годам и штрафу в 3 тыс. франков каждый. Эйфель, укравший 33 млн. франков, был осужден на два года заключения и 20 тыс. франков штрафа. Все подсудимые подали кассационные жалобы. 15 июня кассационный суд отменил приговор и предписал освободить арестованных.

8 марта 1893 г. начался суд над «политической Панамой» – обвиняемыми в коррупции. В их числе снова фигурировали Шарль Лессепс, Фонтан, а также бывший министр общественных работ Баиго, бывший депутат Сен-Леруа и еще несколько человек (большинство виновных сумели выйти сухими из воды еще на стадии предварительного следствия). Баиго, который вымогал у компании миллион за помощь в проведении через парламент закона, разрешавшего выпуск облигаций выигрышного займа, получил 375 тыс. фр. Признавшийся во всем этом Баиго защищался ссылками на какое-то временное помутнение рассудка, на «момент безумия», заставивший его забыть свой долг и не принять во внимание, что он не просто инженер, вольный требовать любой оплаты за свои услуги, а министр общественных работ. Если у Баиго и было помрачение рассудка, то только в «момент безумия», когда он решил изображать искреннее раскаяние. Вся влиятельная свора лихоимцев-«шекаров» не скрывала чувства облегчения: наконец нашелся столь нужный им козел отпущения. Всех обвиняемых парламентариев оправдали, кроме Баиго. Бывшего министра приговорили к пяти годам тюрьмы и штрафу в 375 тыс. франков, Шарля Лессепса – к году, а некоего Блондена, через которого подкупили Баиго, – к двум годам тюрьмы. Вернуть же уворованные сотни миллионов из пасти опытных хищников было равносильно тому, чтобы искать украденные деньги в лесах и болотах Панамского перешейка.

Очень показательно, что одновременно с французской Панамой в конце 1892 г. прогремела Панама итальянская, в которой тоже оказались замешанными три сменявших друг друга премьер-министра – Криспи, Рудини и Джолитти.

Темное дело

В начале необычно жаркого августа 1899 г. город Ренн – тихий, сонный центр Бретани – как будто на время уподобился шумному Парижу. Целые армии журналистов, съехавшихся со всех концов мира, штурмом захватывали немногочисленные отели. Повсюду слышалась иностранная речь, то там, то здесь мелькали хорошо знакомые всем представители французского политического, журналистского, литературного мира, прибыло много знаменитостей из-за рубежа. Газета «Тан» немного позднее, 6 сентября, писала: «Ренн стал центром мира» 7 августа в Ренне открылись заседания военного трибунала. Хотя они были гласными, но только с помощью сложных формальностей можно было попасть в число избранных – сотен корреспондентов ведущих газет многих стран и просто влиятельных лиц – тех, кого пропускали в здание местного лицея, где проходили заседания суда. А ведь это был не первый процесс над обвиняемым. Перед судом уже успели предстать как его сторонники, так и противники. Однако это только увеличивало жгучий интерес к «делу», которое превратилось в острую’ проблему, разделившую всю Францию на два лагеря, до предела накалив политические страсти, что могло стать поводом для глубоких социальных потрясений.

Речь идет, конечно, о знаменитом «деле Дрейфуса». Начало ему было положено еще пять лет назад.

«Дело Дрейфуса» имело совершенно очевидный смысл – попытки монархической и клерикальной реакции «свалить» республику, предотвратить либеральные политические преобразования в стране. Среди организаторов «дела» нередко мелькали лица с аристократическими титулами (генерал маркиз де Буадефр, маркиз Анри дю Пати де Клам и др.).

«Дело» началось в сентябре 1894 г. с обвинения артиллерийского капитана Альфреда Дрейфуса, еврея по национальности, в шпионаже в пользу Германии. Сын богатого фабриканта из Эльзаса – французской провинции, после 1871 г. присоединенной к Германской империи, – Дрейфус по своим взглядам и настроениям никак не выделялся из окружавшей его военной касты. Но его происхождение могло послужить удобным поводом для разжигания националистической кампании[408]408
  В новейшей западной историографии спорят о том, вызывалась ли эта камлання расизмом или ксенофобией—враждой к иностранцам (Mitchel A. The Xenophobic Style. French Counterspionage and the Emergence of Dreyfus Affairs.—Journal of Modern History, September 1980, vol. 52, N 3, p. 414—425.


[Закрыть], для обвинения республики в том, что «чужак» смог проникнуть в святая святых монархического офицерства – Генеральный штаб. Поэтому и было решено превратить ничем не приметного, бесцветного капитана в жертву крупной политической провокации. Военный министр Мерсье и заправилы Генерального штаба с самого начала знали о невиновности Дрейфуса и сознательно скрывали документы, которые свидетельствовали об этом. Так, во французском министерстве иностранных дел расшифровали телеграмму итальянского военного атташе Паниц-царди, работавшего в тесном контакте со своим немецким коллегой Шварцкоппеном. Из телеграммы, посланной 2 ноября, явствовало, что итальянец никак не был связан с арестованным капитаном Дрейфусом. Об этом, безусловно, было точно известно Мерсье и руководителям Генерального штаба.

Генерал Мерсье был явно инициатором всего дела. Этот человек с морщинистым лицом и маленькими черными глазками под тяжелыми, будто свинцовыми ресницами очень напоминал, по свидетельству современника, старую пантеру, притворяющуюся спящей, но в действительности не спускающую глаз с добычи. Опытный интриган с иезуитскими манерами, он умело притворялся добродушным старым солдатом, целиком озабоченным только интересами страны, ловко скрывал свои честолюбивые планы. Ярый реакционер и клерикал, он сделал карьеру в качестве чуть ли не «республиканского» генерала, «не ходящего к мессе». В конце 1894 г. у Мерсье были серьезные личные причины для инсценировки «дела Дрейфуса». Военный министр так хорошо носил маску республиканца, что вызвал даже недовольство в монархических и католических кругах (вдобавок жена Мерсье была протестанткой!). Все это за какие-нибудь две недели декабря 1894 г. исчезло, как по мановению волшебной палочки, после известия об аресте Дрейфуса; националистические газеты, еще за несколько дней до этого оплевывавшие Мерсье, стали прославлять его как «спасителя отечества»[409]409
  Guillemin H. L’enigme Esternazy. Paris, 1962, p. 78—92; Johnson D. France and the Dreyfus Affairs. London, 1966, p. 51—53.


[Закрыть].

Предыстория этой заранее обдуманной провокации такова. 20 июля 1894 г. некий майор Эстергази – к нему мы еще вернемся – явился к немецкому военному атташе в Париже полковнику Шварцкоппену и предложил свои услуги в качестве платного разведчика. Сообщив об этом предложении в Берлин, полковник получил 26 июля приказ продолжать переговоры. А 13 августа Эстергази уже вручили его первое жалованье – 1000 франков за доставленные ценные документы…[410]410
  Les carnets de Schwarzkoppen (la verite sur Dreyfus). Paris, 1930, p. 5—15.


[Закрыть]

Непосредственно провокация зародилась в недрах контрразведывательного отдела «секции статистики» (так называлась военная разведка) французского Генерального штаба. Главой этого отдела был тогда майор Анри – грубый, малообразованный офицер, но зато исполнительный и небрезгливый в средствах служака, бывший полицейский. Начальником «секции статистики» являлся подполковник Сандерр, который подчинялся заместителю начальника Генерального штаба генералу Гонзу.

Французская разведка подкупила некую мадам Бастиан, служившую горничной у супруги германского посла в Париже. За солидную мзду Бастиан тайно доставляла из посольства обрывки служебных бумаг, выбрасывавшихся в мусорную корзину. В конце сентября 1894 г. «секция статистики» получила, или, точнее, утверждала, что получила таким путем документ, впоследствии названный «бордеро», – сопроводительное письмо с описью разведывательных донесений, которые автор этого (недатированного и неподписанного) перечня пересылал полковнику Шварцкоппену. В конце «бордеро» сообщалось, что написавшее его лицо должно вскоре отправиться на маневры.

Наименее загадочным в «бордеро» было отсутствие подписи: шпионы не любят оставлять свою визитную карточку. Но надо добавить, что столь же мало принято у них составлять и подобные описи (тем более от руки, а не на пишущей машинке!), а у руководителей шпионажа – небрежно бросать в корзину для бумаг столь секретные документы. А такой опытный человек, как полковник Шварцкоппен, даже не дал себе труда хорошенько разорвать «бордеро» на мелкие куски – оно, лишь слегка поврежденное, попало в «секцию статистики». Подобное непонятное легкомыслие Шварцкоппена было тем более необъяснимо, что он был вполне осведомлен об установленной за ним слежке и не мог не быть настороже. Поэтому позднейшие утверждения Шварцкоппена в его мемуарах, что он никогда не видел «бордеро» и не бросал его в корзину для мусора, ряд историков считают несомненной правдой[411]411
  Johnson D. Op. cit., p. 364; Baumont M. Aux sources de l’affaire Dreyfus. D’apres les archives diplomatiques. Paris, 1959, p. 35.


[Закрыть]. Однако другие исследователи в своих работах приводят материалы, выкраденные французскими агентами у немецкого полковника и ныне хранящиеся в Национальном архиве. Их похищение свидетельствует о явной беспечности атташе в отношении служебных бумаг[412]412
  Johnson D. Op. oit., p. 35—36.


[Закрыть]. Существует и теория, будто «бордеро» было написано самим Шварцкоппеном с целью одурачить французскую контрразведку[413]413
  Mazel H. Histoire et psychologie de l’affaire Dreyfus. D’apres les archives diplomatiques. Paris, 1959.


[Закрыть].

Вскоре после того как «бордеро» попало в руки руководителей французской армии, один из видных генштабистов, подполковник д’Абовиль, заявил, что почерк ему знаком. Письмо написано, сказал он, капитаном Дрейфусом, проходящим стажировку в Генеральном штабе. Сначала, 9 октября, обратились к лучшему эксперту – сотруднику Французского банка Гоберу с просьбой сличить «бордеро» с бумагами, написанными Дрейфусом. Как позднее, на процессе в Ренне, сообщил Гобер, принявшие его генерал Гонз, Сандерр, Анри и другие были заранее убеждены в виновности Дрейфуса. 13 октября 1894 г. Гобер заявил, что, как ему кажется, письмо к Шварцкоппену составлено другим лицом. Гобер еще изучал фотокопию «бордеро», а Генеральный штаб, предчувствуя отрицательный ответ, нашел для перестраховки более сговорчивого эксперта – сотрудника парижской полиции Бертийона. Тот через несколько часов представил нужный ответ: «бордеро», вне всяких сомнений, написано Дрейфусом. Впоследствии, когда все эти факты всплыли наружу, генералы пытались оправдать свой трюк нелепыми ссылками на то, что, мол, Гобер мог узнать почерк Дрейфуса, являвшегося одним из клиентов Французского банка, и проявить пристрастие[414]414
  Dardenne H. Lumieres sur l’affaire Dreyfus. Paris, 1964, p. 50.


[Закрыть],– не ясно, из каких мотивов. Зато Бертийон 'вполне устраивал генералов. В романе А. Франса «Остров пингвинов» Мерсье, изображенный под именем Гретока, заявляет: «В качестве доказательства поддельные бумаги вообще ценнее подлинных, прежде всего потому, что они специально изготовлены для нужд данного дела, – так сказать, на заказ и по мерке»[415]415
  Франс А. Сочинения, т. 6. M., 1959, с. 177.


[Закрыть]. Не менее ценными были и фальшивые эксперты.

Не дождавшись даже заключения экспертов, 12 октября вечером начальник Генерального штаба генерал Бу-адефр вызвал майора дю Пати де Клама и сообщил ему, что военный министр генерал Мерсье принял решение об аресте Дрейфуса и ему, Пати де Кламу, поручается вести следствие.

Утром 15 октября Дрейфуса вызвали в канцелярию начальника Генерального штаба; здесь Пати де Клам, сославшись на порезанный палец, попросил капитана написать несколько строк – заранее заготовленный «диктант». Пати де Клам будет потом неоднократно повторять, что первоначально спокойный «изменник», узнав текст, забеспокоился. Это отразилось и на его почерке.

– Что с вами? – спросил Пати де Клам. – Вы дрожите?

– У меня мерзнут руки, – якобы ответил капитан. Однако имеется фотокопия «диктанта». В ней нет никаких следов, доказывающих, что рука, писавшая текст, дрожала[416]416
  Guillemin Н. Op. cit., p. 15.


[Закрыть]. Как неосторожно впоследствии признал в Ренне Пати де Клам, был предусмотрен и другой вариант: если Дрейфус не обнаружит никаких признаков волнения, это будет считаться доказательством того, что он был предупрежден об опасности.

Еще через несколько лет, в 1906 г., Пати де Клам рассказал, что Дрейфуса ненадолго оставили одного в комнате, указав на заряженный револьвер. Дрейфус отказался покончить самоубийством, которое было бы так на руку его врагам.

Пришлось спешно готовить судебный процесс, разумеется (поскольку дело шло об офицере) передав дело в военный трибунал, заседавший за закрытыми дверями. Была проведена новая экспертиза «бордеро» специалистами, подобранными военным министерством. Но и здесь вышла осечка: лишь двое из них признали руку Дрейфуса, третий отрицал. Вдобавок не удалось найти буквально никаких мотивов для преступления: Дрейфус был богатым человеком и не нуждался в денежных подачках. Капитан не имел долгов, не вел крупной карточной игры, в его поведении не было ничего предосудительного с точки зрения норм, принятых в буржуазных кругах и в офицерском корпусе. Новое следствие в ноябре даже вскрыло неприятное обстоятельство – маловероятно, чтобы Дрейфусу были известны по крайней мере некоторые сведения, упомянутые в «бордеро»!

С 19 по 22 декабря проходили закрытые заседания военного трибунала. Не было никаких доказательств. Мерсье почувствовал, что и на военных судей в таких условиях нельзя полностью положиться. Поэтому 22 декабря, в последний день заседаний трибунала, его членам были неожиданно переданы три документа: – два – написанные полковником Шварцкоппеном, третий – итальянским военным атташе Паниццарди (Италия была тогда союзницей Германии). В одном донесении немецкого полковника, точнее, в отрывке из него упоминалось о каком-то «каналье Д», в другой депеше – об «одном французском офицере»; в письме Паниццарди к ІПварц-коппену – о «вашем друге». Все это бездоказательно объявлялось относящимся к Дрейфусу. Грубо нарушая законы, Мерсье приказал, чтобы документы были доведены только до сведения судей. Ни обвиняемый, ни его адвокат не были поставлены в известность об этих дополнительных материалах.