Текст книги "Судьи и заговорщики: Из истории политических процессов на Западе"

Автор книги: Ефим Черняк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

В число осужденных «предателей» сознательно включили несколько лиц, связанных с правыми якобинцами – дантонистами. В ночь на 31 марта на совместном заседании Комитетов общественного спасения и общественной безопасности по настоянию Робеспьера и Сен-Жюста было принято решение об аресте Дантона и его друзей. При известии об этом возникло сильное волнение даже в самом Конвенте. Но авторитет Робеспьера еще раз восторжествовал. Со 2 по 5 апреля проходил процесс Дантона, Камилла Демулена, Эро де Сешеля и других лидеров правого крыла монтаньяров. В обвинении правда была щедро перемешана с вымыслом. Сведения о связях Дантона со спекулянтами и темными дельцами, даже с иностранными агентами, перемежались с явно фантастическими вымыслами. По утверждению председателя суда Германа, целью Дантона было «двинуться во главе вооруженной армии на Париж, уничтожить республиканскую форму правления и восстановить монархию»[325]325
  Dubourdieu С. H. Le proces et mort de Danton. Paris, 1939, p. 46.


[Закрыть].

Дантон, с его могучим голосом и темпераментом народного трибуна, перекрикивая судей, доказывал всем собравшимся в зале и около здания трибунала несправедливость возведенных на него обвинений.

– Мой голос, – гремел он, – должен быть услышан не только вами, но и всей Францией.

Фукье-Тенвиль писал Конвенту, что предоставленных суду прав недостаточно, чтобы заставить замолчать подсудимых, «апеллирующих к народу»[326]326
  Castelnau J. Le Tribunal revolutionnaire. Paris, 1950, p. 168.


[Закрыть].

Один новейший американский историк назвал присяжных в процессе дантонистов «тщательно отобранной группой людей, заранее враждебно настроенных и нарушающих данную присягу»[327]327
  Loomis S. Paris in the Terror. June 1793—July 1974. Philadelphia, 1964, p. 311. Cp. Christophe R. Danton. Paris, 1964.


[Закрыть]. Эта оценка соответствует действительности лишь частично: члены трибунала и присяжные были искренне убеждены в том, что интересы народа, революционная целесообразность выше, чем приверженность букве закона. По слухам, Фукье-Тенвиль и Герман даже входили в совещательную комнату, чтобы побороть сомнения присяжных, и показывали им какой-то неизвестный документ, свидетельствующий о виновности Дантона. Когда один из присяжных заколебался, другой спросил его:

– Кто более полезен для Республики – Дантон или Робеспьер?

– Более полезен Робеспьер.

– В таком случае нужно гильотинировать Дантона.

На вопрос, существовал ли «заговор, направленный на оклеветание и очернение национального представительства и разрушение с помощью коррупции республиканского правительства», присяжные ответили «да». Все подсудимые, кроме одного, были приговорены к смерти и в тот же день посланы на гильотину. Когда телега, на которой везли осужденных на казнь, проезжала мимо дома Робеспьера, Дантон громко крикнул: «Я жду тебя, Робеспьер!»

К этому времени террор принял невиданные прежде размеры. Только с 10 июня по 27 июля (9 термидора) Революционный трибунал отправил на гильотину 1375 человек. Порой выносили более пятидесяти смертных приговоров в день. Террор уже перестал служить интересам революции. Он сделался, по словам Ф. Энгельса, для Робеспьера и его сторонников «средством самосохранения и тем самым стал абсурдом»[328]328
  Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 37, с. 127.


[Закрыть].

…Пестрой чередой проходили перед трибуналом левый якобинец Шомет и вдова Камилла Демулена – Люсиль, сотни других людей, нередко не представлявших никакой угрозы для якобинской Республики, между тем как настоящие враги не дремали и надеялись в своих планах использовать с помощью Фукье-Тенвиля, тайно ненавидевшего Робеспьера, и Революционный трибунал. Так возникла попытка раздуть дело полусумасшедшей старухи Катерины Тео, которая предрекала приход нового мессии. В числе поклонников Тео были члены семьи столяра Дюпле, на квартире у которых жил Робеспьер. Метили, конечно, в него. Робеспьеру удалось с немалым трудом 26 июня добиться приказа Комитета общественного спасения об отсрочке рассмотрения дела Катерины Тео, но сам эпизод уже служил зловещим предвестником использования Революционного трибунала в прямо контрреволюционных целях. Нельзя некритически подходить к деятельности Революционного трибунала из-за того, что он действительно наказал опасных контрреволюционеров. На основании этого нелепо было бы, как отмечал Ф. Энгельс, считать, что «каждый обезглавленный получил по заслугам – сначала те, кто был обезглавлен по приказу Робеспьера, а затем – сам Робеспьер…»[329]329
  Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 18, с. 516.


[Закрыть].

Попытки якобинцев с помощью террора решить экономические проблемы (а для этого еще не было предпосылок) не могли привести к успеху.

Переворот 9 термидора (27 июля 1794 г.) привел к крушению якобинской диктатуры. Утром 10 термидора в Революционный трибунал были доставлены Робеспьер, Кутон, Сен-Жюст и их ближайшие сподвижники. В их числе был и Рене-Франсуа Дюма – председатель Революционного трибунала. Фукье-Тенвиль участвовал лишь в начале заседания, не желая выносить приговор своему другу, бывшему мэру Парижа Леко-Флерио, находившемуся среди обвиняемых. Все 22 подсудимых – были зачитаны лишь их имена – по решению трибунала были осуждены на смерть и через несколько часов гильотинированы. 11 термидора за ними последовало еще 70 членов Парижской коммуны, включая и присяжных трибунала – сторонников Робеспьера[330]330
  Dunoyer A. Fouquier-Tinviille. Accusateur public du Tribunal revolutionnaire. Paris, 1913, p. 114—147.


[Закрыть].

14 термидора один из лидеров термидорианцев, Фре-рон, заявил в Конвенте: «Весь Париж требует казни Фукье-Тенвиля, которую он вполне заслужил». Под аплодисменты было решено передать его дело в Революционный трибунал. Фукье-Тенвиль узнал об этом сначала из уст одного из своих друзей, поспешившего в здание Революционного трибунала. Он не сделал никакой попытки к бегству и сам явился в тюрьму Консьержери, заполненную лицами, которые еще ожидали его суда. В тюрьме Фукье-Тенвиль составлял оправдательные записки, утверждая неправильность предъявленного ему обвинения в преследовании патриотов (это якобы могли быть единичные случаи при наличии множества действительных заговорщиков). Он настойчиво подчеркивал, что никогда не был креатурой Робеспьера, что ненавидел его деспотизм[331]331
  Ibid., p. 159 – 164.


[Закрыть].

Следствие по делу Фукье-Тенвиля длилось долго – оно стало орудием в борьбе между различными фракциями термидорианцев. 12 фруктидора (29 авіуста) его даже вызывали в Конвент, чтобы он засвидетельствовал роль, которую сыграли в проведении террора «левые термидорианцы» Бийо-Варенн, Колло д’Эрбуа и др.[332]332
  Ibid., p. 182—183.


[Закрыть]

Во время первого процесса осенью 1794 г. преемник Фукье Леблуа предъявил ему обвинение в проведении процессов сразу над большими группами лиц без выяснения вины каждого, в создании пресловутой «амальгамы» – объединения в одном процессе подлинных и мнимых заговорщиков, в нарушении прав присяжных, воздействии на свидетелей, подтасовке документов и так далее[333]333
   Ibid., p. 270—273.


[Закрыть]. Процесс Фукье-Тенвиля еще не был закончен, когда 8 нивоза III года (28 декабря 1794 г.) Конвент принял решение о реорганизации Революционного трибунала. Членами его отныне должны были стать судебные чиновники из провинции, назначаемые сроком на три года.

В марте 1795 г. в условиях усиливавшегося белого террора в стране[334]334
  См. Матъез А. Термидорианская реакция. M.—Л., 1931, с. 147– 163.


[Закрыть] Фукье снова предстал перед трибуналом. Термидорианцы сознательно сосредоточивали внимание на этом процессе. Были вызваны многочисленные свидетели, чем как бы подчеркивался контраст с процессами эпохи якобинского террора. В ходе судебного расследования выяснилось, насколько сложной, противоречивой была фигура этого «тигра» и «каннибала», как его именовали термидорианцы. Было установлено, что Фукье-Тенвиль сознательно откладывал многие процессы, что ему обязаны жизнью десятки и сотни людей, например 94 арестованных жителя Нанта[335]335
  Fleischman Н. Les coulisses du Tribunal revolutionnaire. Paris, 1909, p. 177—199; Dunoyer A. Op. cit., p. 405, e. a.


[Закрыть]. Обвинения в коррупции, выдвинутые против него, были совершенно безосновательными: он умер бедняком, оставив жену и детей без всяких средств к существованию[336]336
  Dunoyer A. Op. cit., p. 407—408.


[Закрыть]. Фукье обвинили в «маневрах и заговорах, направленных на поощрение планов удушения свободы, которые создавались врагами народа и республики, на роспуск народного представительства и низвержение республиканского режима, а также в натравливании одних граждан на других и особенно в обречении на гибель в форме осуждения трибуналом громадного числа французов и француженок всякого возраста»[337]337
  Castelnau J. Op. cit., p. 260.


[Закрыть]. В своей защитительной речи Фукье-Тенвиль заявил: «Сюда следовало привести не меня, а начальников, чьи приказы я исполнял»[338]338
  Lenotre G. Le Tribunal revolutionnaire (1793—1795). Paris, 1908, p. 348.


[Закрыть]. Незадолго до казни Фукье-Тенвиль написал краткую записку: «Мне не в чем себя упрекать, я ведь всегда действовал в соответствии с законами. Я никогда не был креатурой ни Робеспьера, ни Сен-Жюста. Напротив, я четыре раза был накануне ареста. Я умираю за родину без жалоб. Я удовлетворен: позже признают мою невиновность» [339]339
  Ibid., p. 355—356.


[Закрыть]. Фукье и другие осужденные (часть бывших судей оправдали) были гильотинированы 7 мая 1795 г. Толпа провожала его в последний путь бранью и проклятиями[340]340
  Dunoyer A. Op. cit., p. 397; Lenotre G. Op. cit., p. 358.


[Закрыть]. Через три недели после казни Фукье-Тенвиля, 31 мая 1795 г., Конвент принял решение о роспуске Революционного трибунала.

Термидорианцы пришли к власти под лозунгом прекращения террора. Однако при расправе с Робеспьером и его сторонниками победители не утруждали себя судебными формальностями. А когда весной 1795 г. было подавлено последнее выступление парижских предместий, для суда над инсургентами была создана Военная комиссия. Термидорианский Комитет общественной безопасности потребовал, чтобы она действовала без «медлительности, несовместимой со справедливым и устрашающим характером, который должна иметь Военная комиссия во время мятежа» [341]341
  Tennesson K. D. La defaite des sans-culottes. Oslo, 1959, p. 328.


[Закрыть]. За 21 день комиссия рассмотрела 98 судебных дел и вынесла 20 смертных приговоров. Комиссия выслушивала только тех свидетелей, которых считала нужным вызвать; защиты не полагалось, приговоры приводились в исполнение в тот же день[342]342
  См. Тарле E. В. Жерминаль и прериаль. M., 1937, с. 219, 233 – 245 и др.


[Закрыть].

Полиция и политика

С 1789 г. Западная Европа вступила в эпоху буржуазных революций, приведших к окончательной победе и утверждению капиталистического строя. В эту переходную эпоху, когда правительства постоянно находились под угрозой своих противников, политическая полиция превратилась в широко используемое орудие подавления оппозиции.

Жозеф Фуше, вступая на восстановленный в 1798 г. пост главы полиции, решил сразу передать старшим чиновникам своего министерства все функции, не имевшие политического значения, оставив себе исключительно сферу «высшей (государственной секретной) полиции», занимающейся борьбой против легальной и нелегальной оппозиции против заговоров роялистов и иностранной агентуры[343]343
  Cole Н. Fouche. The Unprincipled Patriot. New York, 1971, p. 102.


[Закрыть]. Изменив Директории и немало способствовав успеху переворота 18 брюмера (19 ноября) 1799 г., Фуше вскоре вызвал серьезные подозрения у первого консула Наполеона Бонапарта. И с полным на то основанием. Огромный полицейский аппарат, созданный Фуше, работал прежде всего на своего хозяина, и лишь в той мере, в какой ему это было выгодно, – на Наполеона. Первый консул решает отправить Фуше в отставку, а чтобы сделать ее менее обидной для этого опасного человека, ликвидирует и само министерство полиции (на деле его функции были переданы ряду других учреждений). Но обойтись без услуг Фуше оказалось не так-то легко, и уже 18 июля 1804 г. в официальной газете «Монитер» было объявлено: «Сенатор Фуше назначен министром полиции… Министерство полиции восстанавливается». Отныне префекты в не меньшей степени, чем от своего непосредственного начальства – министра внутренних дел, зависели также от министра полиции. Фуше давал различные поручения префектам и их заместителям – супрефектам; неблагоприятный отзыв о префектах в отчете министра полиции Наполеону нередко оказывался достаточным основанием для их увольнения[344]344
  Savant J. Les prefets de Napoleon. Paris, 1968, p. 79—86.


[Закрыть].

Наполеон, ставший императором, не раз пытался напоминать ловкому, полезному, но неверному слуге, что министры должны быть только исполнителями воли главы государства. Фуше льстиво и вкрадчиво поддакивал:

– Если бы Людовик XVI поступал так, он был бы еще жив и сидел бы на троне.

Наполеон удивленно поднял брови, услышав эти слова из уст «цареубийцы», бывшего члена Конвента, голосовавшего за казнь короля.

– Но я полагал, – заметил Наполеон, – что вы были одним из тех, кто отправил его на эшафот.

– Государь, это была первая служба, которую я имел счастье оказать вашему величеству, – находчиво ответил невозмутимый и лукавый министр.

Позднее Фуше прямо утверждал: «В 1789 г. монархия пала только благодаря ничтожности ее секретной полиции» [345]345
  Buisson H. Qui etait Fouche due d’Otrante. Paris, 1968, p. 215.


[Закрыть].

…После 18 брюмера английская разведка, действуя через роялистов, начала готовить покушение на первого консула. Главным звеном заговора должно было стать привлечение на сторону Бурбонов популярного республиканского генерала Жана-Виктора Моро, которого считали соперником Бонапарта. Для этой цели в начале 1804 г. из Англии во Францию тайно отправился Пишегрю, в прошлом тоже генерал республики. Еще за несколько лет до этого Пишегрю принял сторону роялистов, за что был арестован, сослан на каторгу во Французскую Гвиану, бежал оттуда в Лондон, где открыто объявил себя сторонником «короля эмигрантов» – Людовика XVIII[346]346
  Историю измены Пишегрю см.: Caudrillier С. La trahison de Pichegru. Paris, 1908; Daudet C. La conjuration de Pichegru et les coinplots de 1’est 1795—1797. Paris, 1901.


[Закрыть]. Встреча Пишегрю с Моро разочаровала роялистского эмиссара. Моро ничего не имел против свержения первого консула путем заговора, но и слышать не хотел о возвращении Бурбонов[347]347
  Gargon M. Le duel Mareau-Napol6on. Paris, 1951.


[Закрыть].

28 февраля 1804 г. полиция выследила квартиру, где скрывался Пишегрю; он был захвачен после отчаянного сопротивления[348]348
  Due de Castries. La conspiration de Cadoudal. Paris, 1963, p. 158.


[Закрыть]. Заговор был раскрыт, его руководители казнены. Однако Бонапарт счел уместным проявить снисходительность в отношении Пишегрю. Ему намекали, что в обмен на чистосердечное признание он может быть назначен губернатором Кайенны, которую предполагалось превратить в важный оплот французского колониального господства в западном полушарии. Но если планы первого консула действительно были таковы, тюремщики почему-то не известили о них бывшего генерала. Однажды в апреле его нашли в камере мертвым. Пишегрю покончил жизнь самоубийством.

Оставался главный обвиняемый – Моро, не имевший прямого отношения к заговору. Наполеону очень не хотелось, чтобы осуждение Моро выглядело как месть недавнему товарищу по оружию, опасному только из-за его военного таланта. Бонапарт отказался от предложения передать дело Моро как генерала в военный трибунал, в составе которого находились высшие чины армии. Это ведь означало бы, что обвиняемого судили лица, лично преданные первому консулу. С другой стороны, направлять дело в обычный гражданский суд было опасно, так как, учитывая популярность Моро, присяжные могли вынести решение о его невиновности. В результате сенат издал в феврале указ о приостановке на два года проведения судов с участием присяжных по делам о государственной измене.

Процесс Моро начался 28 мая 1804 г. в трибунале по уголовным делам. Генералу инкриминировалась попытка разжечь гражданскую войну и свергнуть законное правительство (тоже пришедшее к власти в результате военного переворота за четыре с небольшим года до этого). Моро утверждал, что советовал Пишегрю отказаться от участия в каких-либо действиях против правительства, а заговор считал слишком несерьезным, чтобы сообщить о нем властям. К тому же адвокат Моро доказал, что в данном случае неприменим закон, изданный еще Людовиком XI (вторая половина XV в.); а если так, то недонесение не является преступлением. Попытки найти предосудительные действия в прошлом Моро также не дали убедительных доказательств. Моро, учитывая смягчающие вину обстоятельства, был присужден к двухлетнему тюремному заключению. Наполеон заменил тюремное заключение изгнанием. Генерал эмигрировал в Соединенные Штаты; через девять лет он поступил на службу к противникам Наполеона и был смертельно ранен в битве под Дрезденом.

Бонапарт использовал раскрытие заговора не только для того, чтобы избавиться от Моро; ему удалось окончательно похоронить республику, на смену которой в том же году пришла империя.

Последний период существования наполеоновской империи (как и месяцы, предшествовавшие ее провозглашению) отмечен попыткой произвести военный переворот. В ночь с 22 на 23 октября 1812 г. республиканский генерал Киод-Франсуа Мале, которого долгое время держали в тюрьме, а потом поместили в лечебницу для душевнобольных, сумел бежать из заключения. В генеральском мундире он явился в казармы десятой когорты Национальной гвардии, предъявил подложное известие о смерти Наполеона в России и постановление сената о провозглашении республики. По приказу Мале были освобождены из тюрьмы его единомышленники генералы Лагори и Гидаль. Заговорщики быстро создали «летучие» отряды солдат десятой когорты для ареста высших чиновников. Префект парижской полиции барон Паскье был захвачен дома, когда он еще только одевался; аналогичная сцена произошла на квартире Демаре, уже 12 лет возглавлявшего отдел политической полиции. И наконец, заговорщики проникают в резиденцию самого преемника Футе – Савари, герцога Ровиго. Хотя наступило утро, министр полиции был еще в постели (он лег спать только в пятом часу, подписывая и отправляя многочисленные депеши). Впоследствии, через 10 лет, в своих «Мемуарах» Савари уверял, будто он лишь пожал плечами, когда ворвавшиеся во главе с Лагори солдаты объявили о смерти императора и решении сената. Но этот разговор был изобретен позднее автором «Мемуаров герцога де Ровиго» для удовлетворения ущемленного самолюбия. В действительности министра, едва успевшего натянуть платье, солдаты без всяких объяснений потащили в тюрьму, где его встретили Паскье и Демаре. Министром полиции становится Лагори. В те немногие часы, в течение которых продолжалось это дерзкое, отчаянное предприятие, Мале был неутомим. Он отправляется к парижскому коменданту Гюлену и, так как тот отказывается подчиниться «временному правительству», поражает его выстрелом из пистолета. Однако при попытке произвести арест других высших офицеров комендатуры – Дусе и Лаборда – самого Мале опознают и задерживают. Все было кончено[349]349
  Melcjior-Bonnet B. La conspiration du general Malet. Paris, 1963, p. 71—78, 129, e. a.; Villefosse L., Boussounousse G. L’opposition a Napoleon. Paris, 1969; Туган-Барановский Д. M. Наполеон и республиканцы (Из истории республиканской оппозиции во Франции в 1799—1812 гг.). Саратов, 1980. Ср. Artom G. Napoleon is Dead in Russia. London, 1970.


[Закрыть]. Всего два офицера, которые поставили под сомнение известие о смерти Наполеона и начали энергично действовать против заговорщиков, привели «революцию», начатую генералом Мале, к мгновенному крушению[350]350
  Billard M. La conspiration de Malet. Paris, 1907, p. 192.


[Закрыть].

Освобожденный герцог Ровиго быстро составляет текст официального коммюнике о попытке мятежа; в заявлении всячески маскируется глупое положение, в которое попала всезнающая императорская полиция.

Через четыре дня после краха заговора, 27 октября, начался процесс генерала Мале и других участников конспирации. Мале принял всю вину на себя и на вопрос председателя военного суда о том, кто его сообщники, гордо ответил:

– Вся Франция, даже Вы, господин председатель, если бы я преуспел.

Четырнадцати обвиняемым, включая Мале, был вынесен смертный приговор, два унтер-офицера помилованы. Приговор немедленно привели в исполнение, а Савари и его коллеги с понятным беспокойством и тоской ждали неминуемого разноса от взбешенного императора.

Вплоть до последних лет историки были склонны считать заговор Мале выступлением одиночки (возможно, даже не вполне нормального человека), имевшего только случайно подвернувшихся помощников. Не принимались во внимание данные, свидетельствовавшие о том, что заговор был связан с деятельностью тайного революционного союза «филадельфов». Один из руководителей наполеоновской полиции, Демаре, категорически отрицал сам факт существования этой организации, утверждая, что история деятельности ее основателя полковника Уде – это просто искусственно сведенный воедино рассказ о не связанных между собой действиях различных группировок противников Наполеона[351]351
  Desmarest M. Temoignages historiques ou quinze ans de haute police. Paris, 1833, p. 330.


[Закрыть]. Этой же точки зрения придерживались некоторые крупнейшие историки, знатоки эпохи. Они считали данные о «филад ельфах» плодом мистификации известного французского писателя-романиста Шарля Нодье. Сведения о «филадельфах» крайне скудны. Однако, поскольку выясняется, что в основу книги Нодье об этом обществе, которая была издана им анонимно в 1815 г., положены некоторые действительные факты, все его сочинение заслуживают иной оценки, чем просто «забавная мистификация». Правда, Нодье пытался представить «филадельфов» склонными к роялизму, но так поступали в начале эпохи Реставрации и родственники казненных участников заговора Мале. К тому же Нодье признает, что основатель общества полковник Уде был республиканцем.

В книге приводятся данные о связи «филадельфов» с другими тайными обществами на юге Франции, в Швейцарии и Италии[352]352
  Nodier C. Histoire des societes secretes de Farmee et de conspirations militaires... Paris, 1815, p. 54, 165f, 196f., 248.


[Закрыть], причем как раз в районах, где факт существования этих организаций подтверждается данными, имеющими отношение к Буонарроти и его соратникам[353]353
  Lehning A. Buonarroti and his International Secret Societies.– International Review of Social History, 1955, vol. VI, pt. 1, p. 118—121; Туган-Барановский Д. M. Указ. соч.


[Закрыть]. Нодье подробно говорит о роли «филадельфов» в организации выступления Мале. Судьи, отправившие на казнь генерала и его сподвижников, по-видимому, не располагали этими сведениями, что с удовлетворением отмечается в секретной переписке Филиппо Буонарроти. Этот замечательный революционер, в прошлом соратник Гракха Бабефа, очень высоко ценивший Мале, писал, что генерал – «пламенный республиканец-демократ, выступивший из темницы против императорского деспотизма для восстановления народных прав»[354]354
  Далин В. М. Люди и идеи. Из истории революционного и социалистического движения во Франции. М., 1970, с. 97.


[Закрыть].

В начале режима Реставрации, установленного во Франции, после крушения наполеоновской империи, большой отзвук нашел процесс маршала Нея. Мишель Ней принадлежал к числу наиболее талантливых полководцев Наполеона. Выходец из семьи простого бочара, он сделал быструю карьеру во время войн, которые вела революция, а потом наполеоновская Франция. «Храбрейший из храбрых» – так называл Нея император. Во время изгнания наполеоновской армии из России Нею удалось спасти остатки французских войск, которым грозило уничтожение или плен. После отречения от престола и первой реставрации Бурбонов, весной 1814 г., Ней перешел на службу к королю Людовику XVIII. И именно Нею, учитывая его авторитет, сразу было поручено двинуться навстречу Наполеону, который через год, 1 марта 1815 г., неожиданно покинул остров Эльбу и с горсткой приближенных, высадившись во Франции, начал свое триумфальное шествие по территории страны.

В первые дни после высадки парижская пресса лишь высмеивала корсиканского узурпатора; даже его быстрое продвижение через города, декларировавшие за сутки и даже за несколько часов до этого свою «верность» Бурбонам, выдавалось как свидетельство неминуемого близкого краха безумной авантюры. Людовик ХVIII объявил собравшимся по его просьбе иностранным дипломатам: «Сообщите своим дворам, что нелепое предприятие этого человека столь же мало способно нарушить спокойствие Европы, как и мое собственное спокойствие».

Однако изоляция Бурбонов нарастала изо дня в день. На ограде, окружавшей Вандомскую колонну, был вывешен плакат: «Наполеон приказал сообщить королю: не присылайте мне больше солдат, у меня их уже достаточ-. но»[355]355
  Manceron С. Napoleon reprend Paris (20 mars 1815). Paris, 1965, p. 198.


[Закрыть]. Ней, убедившись в настроениях армии, которая, за исключением кучки дворян-роялистов, не собиралась воевать против Наполеона, вместе со своими войсками перешел на сторону императора. 16 марта в публичной речи Людовик ХVIII уже сменил тон, но все же заверил собравшихся: «Как могу я в возрасте шестидесяти лет лучше кончить жизнь, чем умереть, защищая ее? Я ничуть не боюсь за себя, но я боюсь за Францию» [356]356
  Pakenham S. In the Absence of the Emperor. Paris 1814—1815. London, 1968, p. 178, 181.


[Закрыть]. Через три дня король поспешно сел в карету и, загнав лошадей, добрался до Бельгии.

В то же самое время в Париже был опубликован издевательский «катехизис для роялистов», который начинался с характерного диалога:

– Вы француз?

– Нет, я роялист[357]357
  Manceron C. Op. cit., p. 281.


[Закрыть].

Началось вторичное правление Наполеона – знаменитые Сто дней, закончившиеся поражением в битве при Ватерлоо и вторичным отречением от престола. В этом сражении Ней проявил свою обычную неустрашимость, под ним было убито пять лошадей, когда он тщетно пытался повернуть ход событий в пользу наполеоновской армии.

Возвратившиеся в Париж Бурбоны и окружавшие трон роялисты мечтали о мести, которая устрашила бы страну и укрепила непрочный трон Людовика XVIII. Правда, Конвенция от 3 июля 1815 г. о капитуляции наполеоновских войск содержала статью XII, гарантирующую амнистию всем сражавшимся в рядах армии императора. Но из этой амнистии задним числом Бурбоны решили сделать изъятия. Вторая Реставрация сопровождалась военными судами и смертными приговорами в отношении лиц, особо помогавших «узурпатору»[358]358
  Doher M. Proscrits et exiles apres Waterloo. Paris, 1955, p. 37, e. a.; Pollizer M. Sous la terreur blanche. Paris, 1967, p. 48, e. a.


[Закрыть]. Это было исполнение королевского ордонанса от 24 июля. Вместе с тем процессы в военных трибуналах происходили в условиях внесудебного белого террора.

Наиболее известной жертвой роялистов стал Ней, который, по их мнению, в марте 1815 г. изменил своему долгу и королю. Осуждение Нея должно было послужить уроком для других. 3 августа Ней был арестован. На суде он не без основания сравнил свой процесс с судом над генералом Моро при Наполеоне [359]359
  Kurtz H. The Trial of Marshal Ney. His Last Years and Death. London, 1957, p. 303.


[Закрыть]. 6 декабря палата пэров большинством голосов признала Нея виновным и приговорила его к смерти. Попытка добиться королевского помилования не увенчалась успехом. Маршал был расстрелян утром 7 декабря. Казнь Нея нанесла режиму Реставрации непоправимый моральный ущерб.

Впоследствии получила хождение версия о спасении Нея, за которого выдавал себя в США некий Питер Стюарт Ней. Утверждали, будто казнь была лишь инсценировкой и маршалу дали возможность тайно уехать за океан[360]360
  Ср. Натансон Э. А. Был ли казнен маршал Ней? – Вопросы истории, 1968, № 7, с. 214—219.


[Закрыть].

Что же касается Жозефа Фуше, который после своей вторичной отставки снова был призван во время 100 дней на пост министра полиции, то он с немалым искусством воспользовался в своих интересах доверенной ему властью. Как бы для контраста с обычными методами наполеоновского правления, к которым император сразу же решил вернуться, Фуше уже в конце марта 1815 г. разослал циркуляр всем префектам, рекомендуя им «не распространять опеку за пределы того, что требуется для обеспечения общественной и личной безопасности… Нужно отказаться от ошибок агрессивной полиции (курсив оригинала. – Е. Ч.), которая… угрожает, не обеспечивая безопасности. Следует ограничиться рамками либеральной и позитивной полиции, такого полицейского наблюдения… которое стоит на страже блага народа, трудолюбия и спокойствия всех» [361]361
   Cole Н. Op. cit., р. 252.


[Закрыть]. Очередной раз изменивший Наполеону накануне и после Ватерлоо и временно оставленный на посту министра вернувшимся Людовиком XVIII, Фуше не избежал травли со стороны роялистов. Они злобно нападали на «попа-расстригу», «цареубийцу», «приспешника тирана», преследовавшего их в годы империи. Они не учитывали только того, что Фуше-то было отлично известно, кто из них, в том числе и те, кто окружал Людовика XVIII в годы эмиграции в Хартуэлле, в Англии, находился на жалованье наполеоновского министерства полиции.

– Увы, герцог, – заметил как-то Фуше, обращаясь к одному из них, – я вижу, что более уже не являюсь вашим другом. К счастью, мы живем теперь в лучшее, чем прежде, время, и полиции не нужно платить высокопоставленным лицам за наблюдение за королем в Хартуэлле [362]362
  Capefigne В. Н. R. Histoire de la Restauration, vol. ПІ. Paris, 1831 – 1833, p. 114; Cole H. Op. cit., p. 294—295.


[Закрыть].

Впрочем, сам король оказался осведомленным обо всем этом благодаря барону Паскье. В начале Реставрации Паскье, удостоенный тайной аудиенции, передал Людовику XVIII великолепно переплетенный том, содержащий списки всех сотрудников полиции с 1790 г., включая и тайных агентов из числа роялистов. Паскье добавил, что он уничтожил все копии и находящийся в руках короля экземпляр является единственно сохранившимся [363]363
  См. Тайны французской полиции, ч. Ill, с. 17.


[Закрыть].

После вторичной реставрации Бурбонов помимо полиции Фуше и графа (потом герцога) Деказа, который был назначен префектом парижской полиции, чтобы следить за Фуше, имелся еще добрый десяток других полиций: полиция короля Людовика XVIII, полиция его брата, графа д’Артуа, полиция главных министров, военная полиция союзных держав, войска которых находились во Франции, личная полиция крупных сановников[364]364
  Там же, с. 21; Cole Н. Op. cit.,.p. 297.


[Закрыть]. Такое нагромождение полиции в своей основе мало менялось и при последующих сменявших друг друга политических режимах в буржуазной Франции[365]365
  См., например, Стеклов Ю. Политическая полиция и провокации во Франции. М., 1923.


[Закрыть].

После 1815 г. Франция пережила еще несколько революционных кризисов. Буржуазный переворот, таким образом, был осуществлен в результате ряда революционных «волн», каждая из которых сметала какую-то часть старых порядков. Власть переходила в руки очередной фракции господствующих классов (поземельное дворянство, финансовая аристократия, промышленная буржуазия), стремившейся политически скомпрометировать в глазах народа своих предшественников. Этой цели и служили многие судебные процессы. Такой, например, характер носил процесс министров Карла X после июльской революции 1830 г., свергнувшей власть Бурбонов.

Нередкие утверждения о том, что в отличие от Франции Англия в XVHI и XIX вв. (до 1883 г.) вообще не знала политической полиции, оказываются несостоятельными при соприкосновении с фактами. Дело ведь не в названии. Лорды-лейтенанты графств и мировые судьи (магистраты) являлись надежными местными представителями министра внутренних дел. С их помощью осуществлялись все функции политической полиции, включая засылку шпионов и провокаторов в ряды рабочих организаций. В «беспокойных» районах расквартировывались воинские части, на командиров которых также возлагались полицейские обязанности, включая постоянное тайное наблюдение за настроениями «низших классов». Полицейские функции выполняло и почтовое ведомство (почтмейстеры посылали свои доклады прямо в министерство внутренних дел и по указанию из Лондона занимались перлюстрацией корреспонденции политически «неблагонадежных» лиц). После принятия фабричного закона 1833 г. такие обязанности возлагались на фабричных инспекторов и их помощников[366]366
  Bunyan Т. The Political Police in Britain. New York, 1976, р. 102—103.


[Закрыть].

Меры, формально направленные на укрепление уголовной полиции, нередко прикрывали наделение ее все большими функциями политического характера. В этих условиях общественное недовольство действиями политической полиции выражалось в форме недовольства беспомощностью полиции в поимке преступников. Его отразил в ироническом замечании Пушкин, записавший в декабре 1833 г. в дневнике: «Полиция, видно, занимается политикой, а не ворами и мостовой»[367]367
  Пушкин А. С. Полное собрание сочинений, т. 12. М., 1949, с. 318.


[Закрыть].

Полиция по-прежнему оказывалась неэффективной в борьбе с организованной преступностью даже в таких капиталистических странах, как Англия и Франция. А что уж было говорить о других государствах. Римские разбойники были известны по всей Европе. О них писал Стендаль в своих «Прогулках по Риму»[368]368
  Стендаль. Сочинения, т. XII, с. 419 и сл.


[Закрыть], Дюма сделал их персонажами романа «Граф Монте-Кристо». Буржуазное общество с недоумением и тревогой обнаруживало, что само его развитие влечет за собой рост преступного мира и растущую неспособность полиции справиться с ним. Один из героев повести Бальзака «Феррагус, предводитель деворантов», в которой говорится о широко разветвленной организации преступников, утверждал, что «на свете нет ничего бездарнее полиции и власти бессильны в вопросах частной жизни. Ни полиция, ни власти не могут читать в глубине сердца. Казалось бы, разумно требовать от них, чтобы они расследовали причины какого-либо происшествия. Однако власти и полиция оказываются здесь совершенно беспомощны: им не хватает именно той личной заинтересованности, которая позволяет узнавать все, что бывает необходимо. Никакая человеческая сила не помешает убийце пустить в ход оружие или отраву и добраться до сердца владетельной особы или до желудка обывателя. Страсти изобретательнее всякой полиции»[369]369
  Бальзак О. Собрание сочинений в 24-х томах, т. П. М., 1960, с. 47.


[Закрыть]. Образ полицейских высшего ранга часто встречается в романах и у Бальзака, легитимиста по своим политическим симпатиям, и у его младшего современника – Гюго, убежденного демократа. И, несмотря на полярность политических взглядов, симпатии и Бальзака, и Гюго оказываются не на стороне полиции.