Текст книги "Король гор. Человек со сломанным ухом"

Автор книги: Эдмон Абу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Берите и ешьте, мои пчелы прислали вам десерт.

Я пожал ему руку, а миссис Саймонс и ее дочь с отвращением отвернулись от подарка. Они упорно считали его пособником бандитов. Но на самом деле этот малый был совсем не зловредным. Он только и умел, что распевать молитвы, ухаживать за своими зверюшками, продавать урожай, сдавать полученные деньги в монастырь и жить в мире со своим окружением. Человек он был не умный и не ученый, а поведение его было столь же невинным, сколь невинна работа хорошо отлаженной машины. Я даже не уверен, что он был в состоянии отличить добро от зла, и, скорее всего, не понимал, в чем заключается разница между вором и честным человеком. Вся его мудрость состояла в том, чтобы четыре раза в день совершать молитвы и, соблюдая осторожность, служить и нашим, и вашим. Кстати, в монастыре он считался одним из лучших монахов.

Я не отказал себе в удовольствии попробовать его подарок. Этот полудикий мед был так же похож на тот мед, который вы едите во Франции, как козлятина похожа на мясо ягненка. Попробовав его, создавалось впечатление, что пчелы пропустили через невидимый перегонный куб все существующие в природе горные ароматы. Съев кусочек хлеба, намазанный этим медом, я даже позабыл о том, что у меня остался месяц на то, чтобы найти пятнадцать тысяч франков или умереть.

Монах спросил, может ли он освежиться, и, не дожидаясь ответа, взял чашу и до краев налил себе вина. Затем он по очереди выпил за каждого из нас. В этот момент в нашу столовую зашли пять или шесть бандитов, пожелавших посмотреть, как мы устроились. Монах назвал каждого по имени и из чувства справедливости выпил с каждым из них. Мне оставалось только проклинать его визит и его самого. Уже через час после его появления половина банды сидела за нашим столом. Пока Король отдыхал в своем кабинете, каждый бандит счел своим долгом поближе познакомиться с нами. Один пришел предложить свои услуги, другой что-то принес, а еще один явился без всякого повода и чувствовал себя у нас, как дома. Самые развязные по-дружески просили меня рассказать о нашей жизни, самые застенчивые держались за спинами товарищей и потихоньку подталкивали их в нашу сторону. Кое-кто, насмотревшись на нас, растянулся на траве и, не смущаясь присутствием Мэри-Энн, спокойно похрапывал. Между тем блохи продолжали свой набег, причем в присутствии прежних хозяев они до того осмелели, что я даже обнаружил несколько таких нахальных особей на тыльной стороне своей ладони. Оспаривать их священное право выпаса я уже был не в состоянии. Должно быть, они посчитали меня не человеком, а общественным лугом. В тот момент я готов был отдать три самых прекрасных растения из моего гербария за то, чтобы эти твари хотя бы на четверть часа оставили меня в покое. Миссис Саймонс и ее дочь держались крайне сдержанно и не делились со мной своими впечатлениями, но тот факт, что они непроизвольно подскакивали, свидетельствовал о том, что в этом вопросе мы достигли полного единомыслия. Я даже заметил, как они обменялись отчаянными взглядами, в которых читалась одна и та же мысль: жандармы вызволят нас из лап бандитов, но кто избавит нас от блох? Это беззвучное стенание пробудило в моей душе рыцарские чувства. Сам я смирился со страданием, но видеть, как мучается Мэри-Энн, было выше моих сил. Поэтому я решительно встал и сказал докучливым визитерам:

– Идите отсюда! Король поселил нас здесь, чтобы мы могли спокойно жить, пока за нас не заплатят выкуп.

Квартплата и так слишком высока, чтобы еще и принимать непрошенных гостей. Зачем вы собрались вокруг нашего стола, словно бездомные собаки? Нечего вам тут делать. Нам ничего от вас не надо. Нам надо одно: чтобы вас тут не было. Думаете, мы можем сбежать? Каким, интересно, образом? Сквозь водопад или через кабинет Короля? Оставьте нас в покое. Корфинянин, гони их прочь! Если хочешь, я тебе помогу.

Свои слова я подкрепил действием. Я выталкивал упиравшихся, будил заснувших, тряс монаха, заставлял корфинянина помогать мне, и вскоре стадо бандитов, вооруженных, кстати, кинжалами и пистолетами, с бараньим смирением отступило, хотя некоторые продолжали артачиться и упираться, словно школьники, которых тащат в класс после звонка, известившего об окончании перемены.

Наконец мы остались одни, правда, с нами еще был корфинянин. Я обратился к миссис Саймонс с таким предложением:

– Сударыня, теперь это наш дом. Как вы относитесь к тому, чтобы разделить его на две части. Лично мне требуется совсем маленький уголок, чтобы поставить в нем палатку. Я готов разместиться за теми деревьями, а все остальное достанется вам. У вас под рукой будет родник, и он не будет вам мешать, поскольку вода стекает по другую сторону горы.

Мое предложение было принято не очень охотно. Дамы хотели бы сохранить все выделенное нам пространство для себя, а меня отправить спать к бандитам. Разумеется, британская чопорность только выиграла бы от моего выселения, но тогда я лишился бы возможности видеть Мэри-Энн. Кроме того, я твердо вознамерился держаться подальше от блох. Корфинянин был согласен с моим предложением, поскольку так ему было легче следить за нами. Он получил указание охранять нас днем и ночью. Договорились до того, что он будет спать рядом с моей палаткой, правда, я потребовал, чтобы расстояние между нами было не меньше шести английских футов.

Добившись заключения договора, я устроился в уголке, чтобы поохотиться на мою домашнюю дичь. Но едва я издал первый победный клич, как на горизонте вновь появились любопытствующие бандиты, заявившие, что они принесли нам палатки. Миссис Саймонс развопилась, когда увидела, что ее новый дом представляет собой обычный кусок грубого фетрового полотна, сложенный пополам, прикрепленный к земле деревянными колышками и полностью открытый с двух сторон. Корфинянин клялся и божился, что мы будем жить, как принцы, за исключением тех случаев, когда пойдет дождь или подует сильный ветер. Вся банда сочла своим долгом поучаствовать в устройстве нашего жилья. Бандиты принялись забивать колышки, устраивать постели и накрывать их одеялами. Каждая кровать состояла из подстилки, поверх

Вновь появились любопытствующие бандиты

которой укладывался плащ из козьего пуха. В шесть часов появился Король, чтобы лично убедиться в том, что мы обеспечены всем необходимым. Миссис Саймонс, разгневанная больше обычного, заявила, что мы абсолютно ничем не обеспечены. Я попросил, чтобы издали приказ, запрещающий любые необоснованные визиты. Король тут же установил строгий порядок посещений, который в итоге никогда не соблюдался. Как известно, дисциплина – это слово французского происхождения, и его очень трудно перевести на греческий язык.

Король и его подданные удалились в семь часов, а нам подали ужин. Для освещения стола принесли четыре деревянных факела, пропитанных смолой. Эти чадящие приспособления, горевшие красным огнем, странным образом осветили бледное лицо миссис Саймонс. Ее глаза попеременно то гасли, то загорались, словно огни поворотного маяка. При этом ее дрожавший от усталости голос временами приобретал необычное звучание, от которого мой дух устремлялся в потусторонний мир, и в голову лезли воспоминания о каких-то странных фантастических историях. Запел соловей, и мне показалось, что его звенящая песенка слетает с губ Мэри-Энн. Для всех нас этот день был очень тяжелым, и даже я, не страдающий, как вы успели заметить, отсутствием аппетита, вскоре понял, что хочу не столько есть, сколько спать. Я пожелал дамам доброй ночи и отправился в свою палатку, где у меня все моментально вылетело из головы – и соловей, и угрожавшие опасности, и выкуп, и укусы... Я крепко закрыл глаза и провалился в сон.

Но вскоре меня разбудили леденящие душу звуки пальбы. Я так резко вскочил, что ударился головой о длинный кол, на котором держалась палатка. В тот же момент я услышал женские голоса. Англичанки кричали: «Мы спасены! Это жандармы!» Я увидел несколько привидений, неуверенно бегущих в ночной тьме. Мои радость и смятение были так велики, что я обнял и поцеловал первое попавшееся мне привидение. Оказалось, что это был корфинянин.

– Стойте! – кричал он. – Куда вы бежите?

– Ворюга проклятый, – ответил я ему, вытирая рот, – я хочу посмотреть, как быстро жандармы прикончат твоих подельников.

К нам подбежали миссис Саймонс и ее дочь. Корфинянин сказал:

– В такую ночь жандармы сидят по домам. Сегодня Вознесение и Первое мая – двойной праздник. Грохот, который вы слышите, это сигнал к началу празднования. Сейчас полночь и до следующей полуночи наши товарищи будут пить вино, есть мясо, танцевать греческие танцы и жечь порох. Мне будет приятно, если вы захотите взглянуть на это зрелище. Я с большим удовольствием буду охранять вас не у родника, а рядом с шашлыком.

– Вы лжете, – сказала миссис Саймонс. – Это жандармы.

– Надо пойти посмотреть, – добавила Мэри-Энн.

Я поплелся за ними. К тому времени грохот стал невыносимым, и о том, чтобы поспать, не могло быть и речи. Наш провожатый провел нас через кабинет Короля и продемонстрировал бандитский лагерь, в котором было светло, как днем. В некоторых местах полыхали зажженные сосны, освещая огнем большое пространство. Пять или шесть групп бандитов сидели вокруг костров и жарили нанизанную на прутья баранину. Посередине поляны выстроилась цепью группа танцоров, которые медленно передвигались под ужасающую музыку. Повсюду гремели ружейные выстрелы. Кто-то выстрелил в нашу сторону, и я услышал, как пуля просвистела в нескольких дюймах от моего уха. Я умолял дам ускорить шаг в надежде что рядом с Королем мы будем в большей безопасности. Король, как всегда, восседал на своем ковре и торжественно

Король, как всегда, восседал на своем ковре руководил ликующим народом. Повсюду лежали бурдюки с вином, опустошаемые с невероятной скоростью, словно это были обыкновенные бутылки. Жареных баранов разрубали пополам, как куропаток, каждый брал себе заднюю часть или лопатку и быстро расправлялся со своей порцией. Играл оркестр, состоявший из глухо звучавшего бубна и неистово свистевшего флажолета. Полагаю, что бубен оглох именно оттого, что наслушался свиста флажолета. Все танцоры разулись, чтобы не стеснять свободу движений, и теперь бешено крутились на одном месте, периодически похрустывая костями. Время от времени один из них выскакивал из танцевального круга, залпом выпивал чашу вина, впивался зубами в кусок мяса, делал выстрел из ружья и возвращался к пляшущим товарищам. Все присутствующие, за исключением Короля, пили, ели, орали и прыгали, но никто не смеялся.

Хаджи-Ставрос вежливо извинился за своих товарищей, посмевших нарушить наш сон.

– Я тут ни при чем, – сказал он, – таков обычай. Если Первого мая не палить в воздух, то эти люди не поверят, что наступила весна. Народ у меня простой, все выросли в деревнях и свято соблюдают наши обычаи. Я их воспитываю, как могу, но я скорее умру, чем они станут культурными людьми. Человек – не столовое серебро, его не переплавишь за один день. Вот вы уже немного знакомы

Играл оркестр, состоявший из глухо звучавшего бубна и неистово свистевшего флажолета

со мной, но даже я в свое время находил удовольствие в таких утехах и так же, как они, пил и плясал. Я не был знаком с европейской цивилизацией и, к сожалению, слишком поздно начал путешествовать по миру. Эх, вот бы мне скинуть лет двадцать и снова стать молодым. Я знаю, как переделать нашу страну, но мои идеи никогда не воплотятся в жизнь, потому что у меня, как у Александра Великого, нет достойного наследника. Я мечтаю полностью реорганизовать разбойничий промысел, раз и навсегда покончив с беспорядком, шумом и суетой. Но мне не на кого опереться. Я мечтаю о том, чтобы провести полную перепись жителей королевства и хотя бы приблизительно оценить все их имущество, как движимое, так и недвижимое. Что же касается иностранцев, прибывающих в нашу страну, то с ними, я думаю, надо поступить так: в каждом порту я намерен держать своего агента, который будет сообщать мне имена иностранцев, время их пребывания в стране, маршрут передвижения и, хотя бы приблизительно, размер состояния. Благодаря этому я буду знать, сколько можно получить с каждого из них и не буду запрашивать ни слишком много, ни слишком мало. На каждой дороге я установлю контрольные пункты, на которых будут находиться хорошо воспитанные и хорошо одетые служащие моей компании. Согласитесь, незачем пугать людей рубищем и небритыми физиономиями моих дикарей. Я был во Франции и в Англии и видел их воров. Они одеты с вызывающей элегантностью, но разве свои дела они проворачивают хуже, чем мы?

На работу я буду принимать только тех, кто обладает изысканными манерами. Главным образом, это коснется служащих департамента содержания заложников. Находящихся у меня в плену важных особ, таких, как вы, сударыни, я поселю в комфортабельных условиях на свежем воздухе, где-нибудь в саду. И не надо думать,

что им дорого обойдется такое жилье, как раз наоборот! Если каждый, кто приезжает в наше королевство, в обязательном порядке будет проходить через мои руки, тогда я смогу уменьшить стоимость пребывания у меня в гостях до вполне приемлемого уровня. Пусть каждый местный житель и каждый иностранец даст мне всего лишь четверть процента от размера своего состояния. Мне больше не надо, я заработаю на обороте, увеличив количество обслуживаемых клиентов. При такой постановке дела разбойничий бизнес станет разновидностью сбора налога с оборота. Это справедливый налог, потому что он платится по фиксированной ставке. И это нормальный налог, к которому все привыкли, потому что он взимается с незапамятных времен. Мы даже можем его упростить путем введения годовых абонементов. Единожды заплатив установленную сумму, местный житель получает пропуск для проезда в пределах своего региона, а иностранцу ставят соответствующую отметку в паспорте. Вы можете мне возразить, сказав, что в соответствии с конституцией для введения в действие закона требуется голосование в обеих палатах парламента. Эх, сударь мой, если бы у меня было достаточно времени, я купил бы весь сенат и лично назначал бы членов палаты депутатов. По моей команде мгновенно принимался бы любой закон, а при необходимости мы могли бы создать министерство больших дорог. На первых порах это стоило бы мне миллиона два или три, но все свои вложения я отбил бы года за четыре и еще содержал бы в полном порядке сами дороги.

Король с достоинством перевел дух и продолжил:

– Сами видите, насколько искренне я вам все рассказываю. Есть у меня такая въевшаяся привычка, от которой никак не могу избавиться. Я всю жизнь провел на открытом воздухе и ни от кого не таился. Наше ремесло считалось бы постыдным, если бы им занимались втайне от всех. Вот я ни от кого не скрываюсь, потому что никого не боюсь. Если вы прочитаете в газетах, что меня объявили в розыск, знайте, что это лишь парламентская уловка. Все всегда знают, где я нахожусь. Я не боюсь ни министров, ни армии, ни судов. Министры знают: стоит мне пальцем пошевелить, и кабинет уйдет в отставку. Армия на моей стороне. Именно она в случае необходимости поставляет мне рекрутов. А я даю ей взаймы солдат и тренирую офицеров. Что же касается господ судей, то они знают, как я к ним отношусь. Я их не уважаю, но я их жалею. Они бедные и малооплачиваемые, поэтому от них невозможно требовать, чтобы они были честными. Кого-то из них я подкармливаю, другим покупаю одежду. Кстати, за всю свою жизнь я повесил лишь несколько судей. Выходит, что я благодетель судейского корпуса.

Он окинул царственным жестом небо, море и всю землю.

– Все это мое, – сказал он. – Все, что дышит в нашем королевстве, при упоминании моего имени испытывает страх, симпатию или восхищение. Из-за меня пролито много слез, но при этом нет такой матери, которая не хочет, чтобы ее сын стал таким же, как Хаджи-Ставрос. Придет день, и доктора, наподобие вас, напишут мою историю, а все острова Архипелага будут соперничать между собой за право считаться родиной Короля. Во всех хижинах и дворцах мой портрет будет висеть рядом со святыми образами, которые покупают на горе Афон. И наконец настанет время, когда дети моей дочери станут властителями своих земель и будут с гордостью вспоминать, что их предком был великий Король гор!

Вы можете сколько угодно смеяться над моей германской наивностью, но эта странная речь глубоко взволновала меня. Я даже невольно восхитился тем, насколько величав Король в своей преступной сущности. Мне впервые представился случай повстречать величественного негодяя. Этот черт в человеческом обличье, собиравшийся в конце месяца перерезать мне горло, в каком-то смысле внушал мне почтение. Мне даже почудилось, что его крупное каменное лицо, хранившее ледяное спокойствие посреди беснующейся братии, есть не что иное, как бесстрастная маска Рока. Я был так взволнован, что у меня невольно вырвалось признание:

– Да, вы и вправду Король.

Он с улыбкой ответил:

– Что ж, даже среди врагов есть немало тех, кто мной восхищается. Но вам я прямо скажу: не прикидывайтесь! Я умею читать мысли по выражению лица. Я видел, что утром вы смотрели на меня как на человека, по которому плачет веревка.

– Если говорить начистоту, то в какой-то момент я действительно здорово разозлился. Вы запросили за меня нереальный выкуп. Вот вы потребовали с этих дам сто тысяч франков, которые действительно у них есть. Это разумное требование и для вашего ремесла оно выглядит нормально. Но с меня, с человека, у которого нет ни гроша в кармане, вы потребовали пятнадцать тысяч франков, и с этим я никогда не соглашусь.

– На самом деле все очень просто. Все приезжающие к нам иностранцы богаты, потому что путешествие обходится дорого. Вы утверждаете, что путешествуете не за свой счет, и я охотно вам верю. Но те, кто вас сюда послал, платят вам не меньше трех или четырех тысяч франков в год. Раз они тратят такие деньги, значит, им это нужно, ведь ничто не делается просто так. Следовательно, в их глазах вы олицетворяете собой капитал порядка шестидесяти, а то и восьмидесяти, тысяч франков. Из этого следует вывод: если они выкупят вас за пятнадцать тысяч франков, то они на этом выиграют.

– Но у учреждения, которое мне платит, нет никакого капитала. Бюджет ботанического сада ежегодно утверждается сенатом, а его средства ограничены, и такая статья расходов вообще не предусмотрена. Как бы вам это объяснить... Вы просто не понимаете...

– Вы полагаете, – заметил он высокомерным тоном, – что если я пойму, то отменю свое же решение? Мое слово – закон, и, если я хочу, чтобы меня уважали, я не должен этот закон нарушать. Я имею право быть несправедливым, но я не могу позволить себе быть слабым. Моя несправедливость может навредить всем, кроме меня, зато слабость погубит меня самого. Если бы люди знали, что меня можно разжалобить, то они старались бы вымолить у меня свободу вместо того, чтобы искать деньги для выкупа. Я не похож на ваших европейских бандитов, у которых в головах и сердцах странная смесь суровости и благородства, расчета и бесшабашности, бессмысленной жестокости и необъяснимой жалости. Такие люди по собственной глупости кончают жизнь на эшафоте. Я при свидетелях сказал, что получу за вашу голову пятнадцать тысяч франков. Выпутывайтесь, как хотите, но эти деньги так или иначе мне заплатят. Послушайте: в 1854 году я приговорил к смерти двух юных девушек, которым было не больше лет, чем моей Фоти-ни. Они со слезами тянули ко мне руки, и от их криков кровоточило мое отцовское сердце. Их убил Василий, но он не смог сделать это с первого раза, так дрожала у него рука. И все же я был неумолим, потому что за них не заплатили выкуп. Неужели вы думаете, что после этого я вас помилую. Для чего тогда я убил этих несчастных девчушек? Что скажут люди, когда узнают, что я отпустил вас даром?

Я опустил голову, не зная, что ответить. Я был тысячу раз прав, но мне нечего было противопоставить неумоли-

мой логике старого палача. Он вывел меня из задумчивости, дружески похлопав по плечу.

– Держитесь, – сказал он. – В отличие от вас я смотрел смерти в глаза, но, как видите, и поныне крепок, как дуб. Во время войны за независимость Ибрагим приказал семерым египтянам расстрелять меня. Шесть пуль прошли мимо, а седьмая попала мне в лоб, но отскочила. Когда турки пришли за моим телом, я уже успел растаять, как дым. Вам, возможно, предстоит жить дольше, чем вы думаете. Напишите вашим гамбургским друзьям. Вы ведь человек образованный, у доктора наук должны быть богатые друзья, для которых пятнадцать тысяч франков не очень большая сумма. На вашем месте я бы так и поступил. Я не испытываю к вам ненависти, ведь вы не сделали мне ничего плохого. Ваша смерть не доставит мне никакого удовольствия, и поэтому мне приятно думать, что вы найдете эти деньги. А пока что забирайте дам и идите отдыхать. Мои люди слишком много выпили и смотрят на англичанок такими глазами, которые не сулят ничего хорошего. Эти бедолаги обречены на тяжелую жизнь и, в отличие от меня, им еще нет семидесяти. В обычное время я усмиряю их работой до изнеможения, но если девушка пробудет здесь еще хотя бы час, тогда я ни за что не отвечаю.

Вокруг Мэри-Энн и вправду уже толпились сомнительного вида личности, а она с невинным любопытством

пялилась на их чудные рожи. Бандиты громким шепотом переговаривались между собой и выражали восхищение юной леди, не стесняясь в выражениях, которые она, к счастью, не могла понять. Корфинянин, успевший догнать остальных пьянчуг, протянул ей чашу с вином, которую она гордо оттолкнула, забрызгав всю честную компанию. Пять или шесть бандитов напились до того, что их потянуло на подвиги. Они принялись толкаться и обмениваться ударами, явно намереваясь как следует разогреться перед тем, как вытворить что-то похлеще. Я знаком показал миссис Саймонс, что пора уходить. Англичанки встали, но в тот момент, когда я предложил руку Мэри-Энн, Василий, весь раскрасневшийся от вина, покачиваясь, подошел к нам и попытался схватить ее за талию. Меня тут же захлестнула волна гнева. Я прыгнул на этого подонка и всеми десятью пальцами вцепился ему в горло. Он поднес руку к поясу и стал нащупывать рукоятку ножа, но сделать ничего не успел. Я видел собственными глазами, как мощная рука Короля схватила его и отшвырнула назад метров на десять. В толпе гуляк поднялся ропот. В ответ Хаджи-Ставрос выкрикнул громовым голосом: «Заткнитесь! Покажите всем, что вы эллины, а не албанцы». Затем он тихо добавил: «Быстро идем отсюда. Корфинянин, не отставай от меня. Господин немец, скажите дамам, что я лягу спать рядом с их палаткой».

Он пошел вместе с нами. Впереди шел ординарец, не отходивший от Короля ни днем, ни ночью. Двое или трое пьянчуг попытались увязаться за нами, но он их оттолкнул. Не успели мы отойти на сто шагов, как мимо нас со свистом пролетела пуля, но старый паликар даже не оглянулся. Он с улыбкой посмотрел на меня и тихо сказал: «Будем снисходительны, все-таки сегодня Вознесение».

Корфинянин был сильно пьян и спотыкался на каждом шагу. Я воспользовался его бессознательным состоянием и попытался вызвать миссис Саймонс на разговор.

– Мне необходимо, – сказал я ей, – открыть вам важную тайну. Позвольте мне навестить вас в вашей палатке, пока наш шпион будет спать крепче самого Ноя.

Возможно, моя библейская аллюзия показалась ей дерзкой, но, как бы то ни было, она сухо ответила мне, что между нами не может быть никаких секретов. Я стал настаивать. Она упорствовала. Я сказал, что придумал способ как нам выбраться отсюда, не платя выкупа. Она бросила на меня недоверчивый взгляд, посовещалась с дочерью и в итоге соизволила ответить согласием на мою просьбу. Дело облегчил Хаджи-Ставрос, приказавший корфинянину оставаться рядом с ним. Король велел постелить его ковер рядом с высеченной в скале лестницей, которая вела в наше убежище, положил оружие на расстояние вытянутой руки, приказал ординарцу лечь слева от него, а корфинянину справа и пожелал нам сладких снов.

Я благоразумно решил посидеть в своей палатке до тех пор, пока не заснут наши стражи, и наконец дождался момента, когда раздались три разных по тональности храпа. К тому времени праздничный грохот заметно стих, и лишь два или три припозднившихся ружья время от времени нарушали ночную тишину. Поселившийся по соседству с нами соловей продолжил выводить прерванные трели. Я осторожно пробрался к палатке миссис Саймонс.

Мать и дочь ждали меня, сидя на мокрой траве. Полагаю, что английская традиция не допускала моего появления в спальне истинных леди.

– Говорите, сударь, – сказала миссис Саймон, – но будьте кратки. Вы сами понимаете, что мы нуждаемся в отдыхе.

Я уверенным голосом заявил:

– Сударыни, то, что я собираюсь вам сказать, дороже часа здорового сна. Вы хотите через три дня оказаться на свободе?

– Мы уже завтра будем свободны, в противном случае Англия перестанет быть Англией. Еще в пять часов Димитрий должен был поставить в известность моего брата, следовательно, наш посол был извещен еще до ужина, и ближе к ночи были отданы необходимые приказы, а сейчас жандармы уже в пути. Что бы там ни говорил этот корфинянин, но утром, еще до завтрака, нас освободят

– Не стоит убаюкивать себя иллюзиями. Не забывайте, что время поджимает. Я бы не стал рассчитывать на жандармов. Слишком уж снисходительно говорят о них наши тюремщики. Вряд ли они их боятся. Мне часто доводилось слышать, что в этой стране охотники и дичь, я имею в виду жандармов и бандитов, действуют заодно. Я допускаю, что рано или поздно нам на помощь пошлют несколько человек, но Хаджи-Ставрос своевременно узнает об этом и нас потайными тропами уведут в другое место. Он знает эти места, как свои пять пальцев. Здесь каждая скала его сообщница, каждый куст – союзник, а каждый овраг работает хранителем краденого. Горы всегда на его стороне, ведь он Король гор.

– Браво, сударь. Хаджи-Ставрос – бог, а вы пророк его. Если бы он услышал, как вы восхищаетесь им, то наверняка бы растрогался. Я видела, как он хлопал вас по плечу и что-то доверительно вам рассказывал. Все понятно. Вы с ним на дружеской ноге, и это он внушил вам план побега, который вы собираетесь нам предложить.

– Вы правы, сударыня. Он сам и предложил, но правильнее будет сказать, что предложил не он, а его переписка. Сегодня утром, пока он диктовал письма, я придумал отличный ход, который позволит вам освободиться, не заплатив ни гроша. Напишите вашему брату, чтобы он собрал сто пятнадцать тысяч франков, это сумма вашего и моего выкупа, и как можно быстрее отправил их сюда с надежным человеком, с Димитрием, например.

– Отправить деньги с вашим другом Димитрием для вашего друга Короля гор? Благодарю вас, любезный! Такова цена нашего бесплатного освобождения!

– Димитрий мне не друг, а Хаджи-Ставрос без колебаний отрежет мне голову. Но я продолжаю. В обмен на деньги вы потребуете, чтобы Король выдал вам расписку в их получении.

– Что и говорить! Ценный документ я получу!

– Благодаря этому документу вы получите назад свои сто пятнадцать тысяч франков, не потеряв ни единого сантима. Сейчас я вам объясню, как это можно сделать.

– Спокойной ночи, сударь. Не трудитесь продолжать. Стоило нам появиться в этой благословенной стране, как нас тут же начали обворовывать. Пирейский таможенник нас обокрал, кучер, который вез нас в Афины, тоже обокрал, хозяин гостиницы нас обокрал, нанятый слуга, который вам не друг, передал нас в руки воров, встретивший нас почтенный монах получил часть награбленного, ну а те, что взялись нас охранять и теперь спят рядом с нами, они ведь тоже воры. Вы, сударь, единственный честный человек из всех, кого мы встретили в Греции, и вы даете лучшие в мире советы, но тем не менее я говорю вам: спокойной ночи, сударь, спокойной ночи.

– Ради Бога, сударыня!.. Я не собираюсь оправдываться. Думайте обо мне, что хотите. Позвольте только объяснить вам, как вы вызволите свои деньги.

– Ну и как, позвольте спросить, я их вызволю, если вся жандармерия королевства не способна вызволить нас самих? Разве Хаджи-Ставрос уже не Король гор? Разве он забыл, где находятся тайные тропы? Разве овраги, кусты и скалы перестали быть его сообщниками и хранителями краденого? Спокойной ночи, сударь. Я высоко ценю ваше рвение и сообщу бандитам, что вы выполнили их поручение. А теперь я вам в последний раз говорю: спокойной ночи!

Добрая дама оттолкнула меня и визгливо крикнула «Доброй ночи!», а я, испугавшись, что она перебудит всю стражу, позорно сбежал в свою палатку. Что за день, сударь! Я перебрал в голове все несчастья и приключения, свалившиеся

на меня после того, как я покинул Афины и отправился на поиски Boryana variabilis. Встреча с англичанками, прекрасные глаза Мэри-Энн, бандитские ружья, собаки, блохи, Хаджи-Ставрос, пятнадцать тысяч франков выкупа, угроза лишить меня жизни, шабаш по поводу Вознесения, свист пуль над моим ухом, пьяная рожа Василия, а в конце, как вишенка на торте, несправедливые слова миссис Саймонс! Недоставало только, чтобы после стольких испытаний меня самого объявили вором! Даже успокоительный сон не пришел мне на помощь в эту тяжелую минуту. Я был так сильно возбужден, что на сон не хватало сил. Рассвет застал меня за горькими размышлениями. Я вяло следил за солнцем, начавшим свой путь по небосклону. Вскоре ночная тишина сменилась какими-то неясными звуками. Я никак не мог набраться духу и взглянуть на часы или оглядеться. Усталость и отчаяние притупили все мои чувства. Если бы сейчас меня попытались сбросить с горы, я бы даже не стал тянуть руки, чтобы за что-нибудь ухватиться. В таком состоянии расстройства чувств меня посетили то ли видения, то ли галлюцинации. В тот момент я и не спал, и не бодрствовал, и глаза у меня были то ли полуоткрыты, то ли полузакрыты. Мне вдруг показалось, что меня заживо похоронили, что моя палатка из черного фетра превратилась в украшенный цветами катафалк и надо мной поют отходные молитвы. Я испугался, мне захотелось громко крикнуть, но то ли слова застряли в горле, то ли мой голос заглушили голоса певчих. Я ясно различал слова песнопений на библейские сюжеты и понял, что мое погребение происходит по греческому обряду. Тогда я собрал все силы и попытался пошевелить правой рукой, но она налилась свинцом. Я протянул вперед левую руку. Она легко поддалась, наткнулась на ткань палатки, и рядом со мной что-то упало, по-видимому, это был букет. Я протер глаза, присел, вни-