Текст книги "Король гор. Человек со сломанным ухом"

Автор книги: Эдмон Абу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

При виде нашей компании человечек воздел руки к небу, показав тем самым, что он поражен до глубины души.

– Какой он чудной, – заметила миссис Саймонс, – чему он так удивился? Можно подумать, что он никогда не видел англичан!

При виде нашей компании человечек воздел руки к небу

Возглавлявший нашу процессию Димитрий поцеловал монаху руку и обратился к нему с короткой речью, содержание которой было одновременно почтительным и фамильярным:

– Благословите, святой отец. Зарежь по-быстрому двух цыплят, тебе за это хорошо заплатят.

– Несчастные! – произнес монах. – Что вы собираетесь тут делать?

– Завтракать.

– Ты что, не видел, что караван-сарай закрыт.

– Я видел это до того хорошо, что даже поцеловал дверь.

– А ты видел, что деревня опустела?

– Если бы я там кого-нибудь застал, мне не пришлось бы карабкаться к тебе в гору.

– Так ты заодно с ними?

– С ними? Это с кем?

– С бандитами.

– А что, на Парнасе появились бандиты?

– С позавчерашнего дня.

– А где они?

– Везде.

Димитрий резко обернулся к нам и сказал:

– Нельзя терять ни минуты. В горах появились бандиты. Бежим к лошадям. Смелее, дамы, и, пожалуйста, берите ноги в руки!

– Это уже слишком! – воскликнула миссис Саймонс. – Мы что, не будем завтракать?

– Мадам, завтрак нам обойдется слишком дорого! Торопитесь, Богом вас прошу!

– Да это настоящий заговор! Вы поклялись уморить меня голодом! Теперь он толкует о каких-то бандитах! Можно подумать, что на свете существуют бандиты! Я не верю ни в каких бандитов. Все газеты пишут, что их больше нет! К тому же я англичанка, и, если с моей головы упадет хотя бы один волос!..

К счастью, Мэри-Энн была не столь уверена в себе. Она оперлась на мою руку и спросила, верю ли я, что нам грозит смертельная опасность.

– Смертельная? Нет, – ответил я. – Но опасность быть ограбленными вполне реальна.

– А мне все равно! – не унималась миссис Саймонс, – Пусть украдут все, что у меня есть с собой, лишь бы дали позавтракать!

Позже я узнал, что несчастная женщина страдала весьма редкой болезнью, вульгарное название которой – волчий голод, а по-научному она именуется булимией. Когда на нее нападал голод, она за миску чечевицы была готова отдать все свое состояние.

Димитрий и Мэри-Энн подхватили ее с двух сторон под руки и потащили в направлении тропинки, которая и привела нас в это проклятое место. Низенький монах бежал за нами, размахивая руками, и, глядя на него, у меня возникло огромное желание дать ему хорошего пинка под зад. Но в этот момент кто-то отчетливо и требовательно свистнул. Услышав свист, все как один застыли на месте.

Я взглянул вверх. На одной стороне уходившей в гору тропы росло мастиковое дерево, а на другой стороне – земляничник, и из куп каждого из этих растений торчало по три или четыре ружейных ствола. Кто-то крикнул по-гречески: «Всем сесть на землю!» Выполнить эту команду оказалось нетрудно: ноги сами подкосились подо мной. Одно меня утешило. Я подумал, что Аякс, Агамемнон и неистовый Ахилл, окажись они в подобной ситуации, поступили бы точно так же.

Ружейные стволы нацелились точно на нас. Мне показалось, что они вдруг невероятно удлинились и почти уперлись в наши головы. И дело не в том, что у меня от страха случилась аберрация зрения. Просто я впервые понял, насколько длинные стволы у греческих ружей. Вскоре весь этот арсенал вывалился на дорогу, а вслед за ними показались ружейные приклады и их хозяева.

Различие между чертями и бандитами заключается лишь в том, что черти, что бы о них ни говорили, не так черны, как бандиты, а бандиты оказались более грязными, чем можно было предположить. Восемь обступивших нас мазуриков были до того грязны, что мне захотелось передать им все свои деньги с помощью каминных щипцов. Нужно было сильно постараться, чтобы понять, что когда-то их головные уборы были красного цвета, правда, никакая стирка не помогла бы восстановить изначальный цвет их одежды. Каждая скала королевства оставила свой

«Всем сесть на землю!»

след на их перкалевых юбках, а на куртках бандитов можно было разглядеть образцы всех почв, на которых им приходилось валяться. Руки, лица и даже усы у этих людей были красновато-серого цвета, такого же, как носившая их земля. Каждое животное выбирает себе расцветку в соответствии с окружающим ландшафтом и сложившимися привычками: гренландская лиса бела, как снег, львы окрашены в цвет пустыни, цвет куропаток сливается с цветом полевой борозды, а цвет греческих бандитов – с цветом большой дороги.

Предводитель захватившей нас банды внешне ничем не отличался от остальных разбойников. Разве что его лицо, руки и одежда были более густо посыпаны пылью, чем у его товарищей. Он склонился к нам всем своим тощим длинным телом и стал разглядывать с такого близкого расстояния, что мне почудилось, что он коснулся меня своими усищами. В тот момент он напоминал тигра, обнюхивающего добычу перед тем, как ее съесть. Удовлетворив свое любопытство, он сказал Димитрию:

«Выворачивай карманы!» Димитрий не заставил просить себя дважды. Он бросил на землю нож, кисет с табаком и три мексиканских пиастра, которые в сумме равнялись примерно шестнадцати франкам.

– Это все? – спросил бандит.

– Да, брат.

– Ты что, местный?

– Да, брат.

– Тогда забирай один пиастр. Тебе не следует возвращаться в город без денег.

Димитрий стал торговаться:

– Ты мог бы оставить мне два пиастра, – сказал он. – У меня внизу две лошади. Я взял их напрокат в манеже и должен внести дневную плату.

– Объяснишь Циммерману, что мы забрали твои деньги.

– А если он все-таки потребует плату?

– Пусть скажет спасибо за то, что вообще получил лошадей обратно.

– Он и так знает, что вы их не берете. Какой от них прок в горах?

– Разговор окончен! Что это за тощий тип рядом с тобой?

Я сам ответил на его вопрос, произнеся твердым голосом такие слова: «Я добропорядочный немец, ограбив которого, вы не разбогатеете».

– Ты хорошо говоришь по-гречески. Выворачивай карманы.

Я бросил на дорогу лежавшие в моем кошельке двадцать франков, табак, трубку и носовой платок.

– А это что? – спросил новоявленный великий инквизитор.

– Носовой платок.

– Зачем он?

– Чтобы сморкаться.

– А говоришь, что ты бедный. Только милорды сморкаются в платки. Что за ящик у тебя за спиной. Ну-ка, быстро открывай!

В моем ящике было несколько растений, книга, нож, пакетик с мышьяком, полупустая фляжка и остатки завтрака, при виде которых глаза миссис Саймонс загорелись с нескрываемым вожделением. У меня достало смелости предложить ей остатки еды, пока все мое имущество не сменило хозяина. Она, сглотнув слюну, согласилась и принялась с жадностью поглощать хлеб и мясо. К моему глубокому удивлению, такая простодушная демонстрация аппетита возмутила наших грабителей. Они начали шептаться между собой, довольно четко произнося слово «шизофреничка», а монах в соответствии с обрядом греческой церкви раз шесть осенил себя крестом.

– У тебя должны быть часы, – сказал мне бандит. – Клади их со всем остальным.

Я отдал ему серебряные часы. Эта единственная переходившая по наследству семейная реликвия весила четыре унции. Бандиты стали передавать часы из рук в руки и нашли их очень красивыми. Я с надеждой подумал, что чувство восхищения, благодаря которому человек становится лучше, побудит их что-нибудь вернуть мне, и попросил предводителя вернуть мой жестяной ящик. Ответом на мою просьбу стало суровое молчание. «Верни, – сказал я ему, – хотя бы два экю, чтобы я мог возвратиться в город». Он ответил с сардоническим смехом: «Тебе они больше не понадобятся».

Затем подошла очередь миссис Саймонс. Перед тем как начать выворачивать карманы, она обратилась к триумфаторам на языке своих предков. Английский язык относится к редкому типу языков, на которых можно говорить с набитым ртом.

– Подумайте хорошенько перед тем, как посмеете осуществить задуманное, – проговорила она угрожающим тоном. – Я англичанка, а английские подданные считаются неприкосновенными во всех странах мира. Все, что вы заберете у меня, вам никогда не пригодится, но обойдется вам это очень дорого. Англия отомстит за меня, а вас всех, как минимум, повесят. Вам стоит лишь сказать, и я отдам все свои деньги, но они будут жечь вам руки. Ведь это английские деньги.

– Что она такое говорит? – поинтересовался бандитский переговорщик.

Димитрий ответил:

– Она говорит, что она англичанка.

– Тем лучше. Все англичане богатые. Скажи ей, чтобы делала то же самое, что и вы.

Бедная дама вывернула на песок свой кошелек, в котором находились двенадцать соверенов. Никто не знал, имеются ли у нее часы, а обыскивать нас они не собирались, поэтому часы ей удалось сохранить. А еще милостивые триумфаторы оставили ей носовой платок.

Мэри-Энн бросила на песок свои часы с целой связкой амулетов от сглаза. Затем изящным движением швырнула сумочку из шагреневой кожи, которую носила на ремне. Бандит с поспешностью таможенника открыл сумочку и извлек из нее маленький английский несессер, флакон с английской солью, коробку с мятными английскими пастилками и сотню с чем-то франков английскими деньгами.

– Теперь, – сказала прекрасная строптивица, – вы можете нас отпустить. У нас больше ничего нет для вас.

В ответ последовал угрожающий жест, дающий понять, что сеанс еще не окончен. Предводитель банды склонился над добычей, подозвал «доброго старика», посчитал в его присутствии деньги и выдал ему сорок пять франков. Миссис Саймонс толкнула меня локтем.

– Вот видите, – сказала она, – монах и Димитрий сдали нас. Бандиты делят с ними добычу.

– Нет, сударыня, – немедленно отозвался я. – Димитрию дали милостыню его же деньгами. Везде так поступают. Когда на берегах Рейна путешественник проигрывает все до последнего в рулетку, крупье дает бедняге немного денег, чтобы ему было на что вернуться домой.

– А как же монах?

– Он в соответствии с вековым обычаем получил церковную десятину. Не стоит ему за это пенять, а лучше поблагодарите его. Монастырю выгодно, чтобы нас взяли в плен, а он несмотря ни на что пытался нас спасти.

Наш разговор прервали прощальные слова Димитрия, которого отпустили на свободу.

– Подождите меня, – сказал я ему, – пойдем назад вместе.

Он печально покачал головой и, чтобы его поняли дамы, ответил по-английски:

– Вам придется несколько дней побыть пленниками, и вы не вернетесь в Афины, пока не заплатите выкуп. Я поставлю об этом в известность милорда. Не желают ли дамы что-нибудь передать ему на словах?

– Скажите ему, – воскликнула миссис Саймонс, – чтобы он немедленно отправился в посольство, а потом пусть едет в Пирей, пусть отыщет там адмирала, пусть подаст

жалобу в Форин-Офис, пусть напишет лорду Палмерстону! Они должны вызволить нас отсюда либо силой, либо используя политическое влияние. Но я требую, чтобы за мою свободу не платили ни единого пенни.

– Что касается меня, – спокойно сказал я ему, – то я прошу сообщить моим друзьям, в гостях у каких именно бандитов ты меня оставил. Если потребуются несколько сотен драхм, чтобы выкупить бедолагу натуралиста, то они легко их соберут. Вряд ли я представляю большую ценность для этих джентльменов с большой дороги. Пока ты еще здесь, я хотел бы услышать во что они меня ценят. Надеюсь, эта цена будет справедливой.

– Бесполезное это дело, господин Герман. Не они устанавливают сумму выкупа.

– А кто же?

– Их предводитель, Хаджи-Ставрос.

Глава IV ХАДЖИ СТАВРОС

Димитрий отправился в Афины, монах возвратился к своим пчелам, а нас наши новые хозяева повели по тропинке в лагерь Короля. Миссис Саймонс проявила строптивость и отказалась идти пешком. В ответ бандиты пригрозили, что отнесут ее на руках, но она объявила, что не позволит себя нести. В конце концов дочь сумела укротить взыгравший у матери дух противоречия, убедив ее, что в лагере их ждет накрытый стол, и завтракать она будет с самим Хаджи-Ставросом. Мэри-Энн была скорее удивлена, чем напугана. Пленившие нас рядовые бандиты проявили истинную галантность: они не стали никого обыскивать и даже пальцем не тронули своих пленников. Вместо того, чтобы нас обчистить, они попросили, чтобы мы сами себя обчистили. Бандиты не заметили, что в ушах у дам были дорогие серьги и даже не предложили им снять перчатки. Им было далеко до

испанских и итальянских собратьев, которые, чтобы завладеть кольцом, отрубают палец, и вырывают мочку уха, чтобы забрать серьгу с жемчугом или бриллиантом. Все грозившие нам напасти ограничивались уплатой выкупа, причем пока еще сохранялась возможность, что нас и без выкупа отпустят на все четыре стороны. Нельзя же допустить, что Хаджи-Ставрос осмелится безнаказанно удерживать пленных на расстоянии каких-нибудь пяти лье от столицы государства, королевского двора, греческой армии, батальона охраны его величества и английского сторожевого корабля. Так, по крайней мере, рассуждала Мэри-Энн. Я же невольно вспоминал историю девушек из Мистры, и от этих мыслей все больше погружался в печаль. Мне казалось, что из-за своего упрямства миссис Саймонс может накликать беду на свою дочь, и поэтому я твердо вознамерился как можно быстрее разъяснить ей сложившуюся ситуацию. Нас построили в затылок, впереди и позади каждого пленника встал один из бандитов, и мы двинулись по узкой тропинке в лагерь Короля. Дорога казалась бесконечной, и я даже несколько раз спросил у наших попутчиков, как скоро мы доберемся до места. Окружающий пейзаж был на редкость ужасным. Нас со всех сторон обступали голые скалы, сквозь толщу которых изредка пробивались чахлые ростки дуба и купы колючего тимьяна, цеплявшегося за наши ноги. Захватившие нас бандиты выглядели довольно безрадостно, и их триумфальное шествие скорее походило на похоронную процессию. Всю дорогу они молча курили сигареты толщиной с палец, между собой почти не разговаривали, и только один из них время от времени гнусавым голосом заводил какую-то песню. Вид у этой публики был мрачный, как у заброшенного кладбища.

Ближе к одиннадцати часам мы услышали леденящий душу собачий лай и поняли, что лагерь уже где-то близко. Десять или двенадцать огромных псов размером с теленка, заросших вьющейся, как у баранов, шерстью набросились на нас, демонстрируя ужасающие оскалы. Охранники стали отгонять их камнями, и на битву с чудовищами ушло не меньше четверти часа, после чего мир был восстановлен. Эти негостеприимные монстры служат первой линией обороны и охраняют подступы к лагерю Короля гор. Они могут почуять жандармов за несколько километров, как и собаки контрабандистов, которые издалека чуют таможенников. Эти зверюги настолько кровожадны, что время от времени могут до смерти загрызть какого-нибудь безобидного пастуха, заблудившегося путника, а то и зазевавшегося бойца из банды Хаджи-Ставроса. Король заботится об их пропитании, и этим он напоминает старого султана, который подкармливает

Мы услышали леденящий душу собачий лай

своих янычар, понимая, что они в любой момент могут разорвать его на части.

Лагерь Короля был расположен на горном плато на высоте семисот или восьмисот метров. Я понапрасну пытался понять, где установлены палатки наших новых хозяев. Оказалось, что бандиты не склонны к излишествам и в любую погоду спят под открытым небом. Мне также не удалось обнаружить ни единой кучи награбленных богатств и вообще никаких признаков того, что нас завели в логово грабителей. Выяснилось, что Хаджи-Ставрос лично занимается продажей награбленного имущества, а его люди получают плату за труды деньгами, которые тратят по собственному усмотрению. Одни из них вкладываются в торговые операции, другие покупают в рассрочку дома в Афинах, некоторое приобретают в своих

деревнях участки земли, но никто и никогда не транжирит наворованные средства. В честь нашего прибытия двадцать пять или тридцать человек прервали свой завтрак и явились поглазеть на нас, дожевывая на ходу хлеб и сыр. Членам банды положено не только денежное содержание, но и питание. Каждый ежедневно получает порцию хлеба, масла, вина, сыра, икры, стручкового перца, горьких оливок, а в те дни, когда позволяет вера, выдается даже мясо. Гурманам, желающим обогатить свой рацион лесной мальвой или иными пряными травами, разрешается заготавливать в горах их любимые лакомства. Бандиты, как и прочие представители простонародья, редко разжигают огонь, чтобы подогреть себе еду. Питаются они в основном холодным мясом и сырыми овощами. Я заметил, что сгрудившиеся вокруг нас люди, строго соблюдают требования поста. В тот день был канун праздника Вознесения, и эти доблестные ребята ни за что не согласились бы осквернить свой желудок хотя бы куриной ножкой притом, что на совести даже самого невинного из них лежало по меньшей мере одно убийство. Взять на мушку двух англичанок считается здесь незначительным прегрешением, а вот миссис Саймонс, с их точки зрения, совершила гораздо более тяжкий грех, вкусив баранины на неделе строгого поста, да еще и в среду.

Наши охранники постарались удовлетворить любопытство своих товарищей. Их буквально засыпали вопросами, и ни один из них не остался без ответа. Они разложили на земле все, что сумели вытрясти из нас, и мои часы в очередной раз произвели такой фурор, что я даже слегка загордился. А вот принадлежавшие Мэри-Энн золотые часы с откидывающейся крышкой не имели такого же успеха. В ходе церемонии знакомства общественное мнение одобрило именно мои часы, и для меня это воз-

имело определенные последствия. В глазах этих незатейливых людей обладатель столь непростой вещи сразу приобрел статус милорда.

Всех нас любопытство бандитов, конечно же, раздражало, но в их поведении не было ничего оскорбительного. Во всяком случае, никто из них не корчил из себя победителя. Они понимали, что мы в их руках и рано или поздно нас обменяют на некоторое количество золотых монет, но им и в голову не приходило воспользоваться ситуацией и вести себя по отношению к нам грубо или непочтительно. Здравый смысл, во все времена свойственный греческому народу, подсказывал им, что они имеют дело с представителями какой-то другой, возможно высшей, расы. Мне даже показалось, что таким способом победившее варварство воздавало тайные почести побежденной цивилизации. Многие из бандитов впервые увидели европейскую одежду, и они рассматривали нас с нескрываемым любопытством. Возможно, точно так же жители Нового света когда-то рассматривали приплывших с Колумбом испанцев. Они тайком трогали ткань моего пальто, пытаясь понять, из чего она может быть сделана. Думаю, эти люди с удовольствием сняли бы с меня всю одежду, чтобы внимательно ее изучить, а многие были бы не прочь разрезать меня на несколько частей, чтобы понять, из чего сделаны милорды.

Правда, перед тем как меня разрезать, они, конечно, же попросили бы прощения за допущенную вольность.

Миссис Саймонс довольно быстро стала выказывать неудовольствие. Ей страшно не понравилось, что эти едоки сыра рассматривают ее со столь близкого расстояния притом, что им и в голову не приходит предложить ей завтрак. Никто не любит выставлять себя напоказ. Вот и нашей милой леди не понравилось играть роль живой диковины, которую, впрочем, она могла бы с успехом исполнять во всех странах мира. Что же касается Мэри-Энн, то она буквально падала с ног от усталости. Шестичасовой переход, голод, волнение, неожиданное изменение привычного образа жизни сломили это нежное создание. А чего еще можно было ожидать от молоденькой мисс, взращенной в атмосфере неги и привыкшей ходить по коврам и подстриженной траве прекрасных парков? Ботинки юной леди почти развалились на неровностях дороги, а колючие кусты украсили бахромой края ее платья. Еще вчера она попивала чай в гостиной английского посольства, листая чудесные альбомы с репродукциями Вайза, а сегодня ее затащили в какую-то ужасную дыру и бросили посреди толпы страшных дикарей. Какое-то время она успокаивала себя мыслью, что все это лишь сон, но утешиться так и не смогла. У нее ведь не было возможности ни прилечь, ни присесть, и бедняжка была вынуждена все время стоять к великому неудовольствию ее крохотных ножек.

Тем временем на нас напало еще одно полчище, сделавшее наше существование совсем невыносимым. На этот раз нападение совершила не банда разбойников, а кое-что похуже. Я имею в виду огромные выводки мелких зверюшек, которых носят на себе почти все греки. Эти ловкие, капризные и неуловимые существа не расстаются с людьми ни днем, ни ночью и донимают их даже во сне.

Своими прыжками и уколами они активизируют мозговую деятельность у местных жителей и ускоряют циркуляцию их крови. Блохи бандитов, некоторые образцы которых я включил в свою энтомологическую коллекцию, отличаются большей выносливостью, силой и ловкостью, чем блохи горожан, что, как нетрудно догадаться, объясняется благотворным влиянием свежего воздуха. Я довольно быстро понял, что эти существа не удовлетворены условиями своего существования и предпочитают пировать не на дубленой шкуре своих хозяев, а на тонкой коже молодого немца. Началось все с того, что вооруженная экспедиция этих тварей завладела моими ногами, и я ощутил сильнейший зуд в области лодыжек. Но оказалось, что это было лишь объявлением войны. Две минуты спустя мощный авангард набросился на мою правую икру, которую я немедленно принялся чесать. Однако противник, вдохновленный первым успехом, прошел форсированным маршем по левому флангу и занял позиции на уровне колена. Я был опрокинут. Сопротивляться было бесполезно. Если бы я был один и имел возможность забиться в какой-нибудь угол, то мог бы небезуспешно вести партизанскую войну. Но передо мной стояла покрасневшая, как вишня, прекрасная Мэри-Энн, и ее наверняка мучили те же тайные полчища. Поэтому я не мог себе позволить ни жаловаться, ни защищаться. Мне пришлось молча переносить страдания, не смея даже взглянуть на мисс Саймонс. Только ради нее я принял эту муку, даже не надеясь заслужить благодарность. Но вскоре моему терпению пришел конец. Под усиливающимся натиском противника я решил обратиться в бегство и попросил, чтобы нас отвели к Королю. Мои слова напомнили его подданным о воинском долге. Охранники поинтересовались, где находится Хаджи-Ставрос, и им сказали, что он работает в своем кабинете.

– Ну, наконец-то! – оживилась миссис Саймонс. – По крайней мере я смогу присесть в кресло.

Она взяла меня под руку, оперлась на руку дочери и под надзором охранников решительно зашагала в указанном направлении. Кабинет находился неподалеку от лагеря, и добрались мы до него меньше, чем за пять минут.

Кабинет Короля был так же похож на кабинет, как лагерь разбойников походил на загородный домик. Оказалось, что в нем нет ни столов, ни стульев и вообще нет никакой мебели. Хаджи-Ставрос сидел под елью на квадратном ковре, поджав ноги по-турецки. Рядом с ним топтались четыре секретаря и двое слуг. Некий юноша шестнадцати или восемнадцати лет только и делал, что набивал, раскуривал и чистил чубук хозяина. На поясе у него висели мешочек с табаком, расшитый золотом и украшенный мелким жемчугом, и серебряные щипчики, которыми он клал в чубук тлеющие угольки. Другой слуга целыми днями варил кофе и подносил стаканы с водой и тарелки со сладостями, предназначенными для ублажения королевской полости рта. Секретари сидели на камнях, держали на коленях листы бумаги и что-то писали заточенными тростниковыми палочками. Рядом с каждым секретарем на расстоянии вытянутой руки стояла длинная медная коробка с ножом, тростниковыми палочками и чернильницей. Подготовленные документы складывали в большие цилиндры из белой жести, похожие на коробки, в которых наши солдаты держат одежду для увольнительных. Бумага была не местного производства, о чем свидетельствовало название фирмы-изготовителя, крупными буквами нанесенное на каждый лист.

Королем оказался прекрасно сохранившийся красивый старик, прямой и стройный, гибкий, как пружина, и сверкающий, как новенькая сабля. Его длинные белые усы свисали ниже подбородка и походили на мраморные сталактиты. Остальная часть лица была тщательно выбрита, череп также был выбрит до самого затылка. На затылке красовалась большая коса, сплетенная из седых волос и уложенная под шапочку. Выражение лица Короля показалось мне спокойным и задумчивым. Его маленькие светлые голубые глаза и квадратный подбородок свидетельствовали о несгибаемой воле. Лицо у Короля было удлиненное, а из-за расположения морщин оно казалось еще длиннее. Вертикальные складки лица начинались у середины лба, упирались в брови, а затем двумя глубокими бороздами перпендикулярно опускались до линии рта, из-за чего казалось, что мышцы лица растянулись под весом усов. Мне часто приходилось видеть семидесятилетних стариков. Я даже участвовал во вскрытии тела одного такого господина, который вполне мог бы дожить до ста лет, если бы его не переехал дилижанс, направлявшийся в Оснабрюк. Но мне ни разу не доводилось видеть такой цветущей и могучей старости, до какой сумел дожить Хаджи-Ставрос.

Одежда Короля не отличалась от одежды жителей острова Тинос и других островов Архипелага. На нем были черная драповая куртка на черной шелковой подкладке, широченные синие штаны, на изготовление которых пошло метров двадцать хлопковой ткани, и большие сапоги из русской кожи, на вид очень мягкие и прочные. Единственной дорогой деталью его костюма был пояс, расшитый золотом и украшенный драгоцен-

ными камнями, стоивший никак не меньше двух, а то и трех тысяч франков. В складках пояса разместились кашемировый кошелек с вышивкой, турецкий кинжал из дамасской стали в серебряных ножнах и длинный пистолет, украшенный золотом и рубинами, шомпол у которого был под стать самому пистолету. Хаджи-Ставрос сидел абсолютно неподвижно, шевеля лишь кончиками пальцев и краями губ. Губами он шевелил, чтобы диктовать письма, а пальцами перебирал бусы на четках. Это были прекрасные четки из молочной амбры. Такие четки нужны отнюдь не для чтения молитв. Они сделаны, чтобы ублажать турка, мающегося благородным бездельем.

Увидев нас, Король поднял голову, мгновенно осознал причину нашего появления и без малейшей иронии очень серьезно произнес:

– Добро пожаловать. Присаживайтесь.

– Сударь, – воскликнула миссис Саймонс, – я англичанка и...

Он оборвал ее на полуслове, щелкнув языком и продемонстрировав при этом ряд великолепных зубов.

– Всему свое время, – сказал он. – Я занят.

Хаджи-Ставрос понимал только греческий язык, а миссис Саймон – только английский, но выражение лица Короля настолько явно говорило само за себя, что

достойная дама в ту же секунду поняла его без помощи переводчика.

Мы уселись на пыльные камни. Вокруг нас сгрудились пятнадцать или двадцать бандитов, и Король, которому нечего было скрывать, продолжил мирно диктовать частные и деловые письма. Предводитель арестовавшей нас команды подошел и что-то прошептал ему на ухо. Король ответил высокомерным тоном:

– Какое имеет значение, поймет что-то милорд или не поймет? Я не делаю ничего плохого, и каждый волен меня слушать. Сядь, где сидел. А ты, Спиро, готовься. Будем писать письмо моей дочери.

Он ловко высморкался с помощью пальцев и очень серьезным и ласковым голосом стал диктовать:

«Свет моих очей (дорогое мое дитя), хозяйка пансиона написала мне, что твое здоровье пошло на поправку, и с наступлением весны ты излечилась от тяжелой простуды. Вместе с тем, учителя недовольны твоим прилежанием и жалуются, что в апреле ты совсем перестала учиться. Госпожа Маврос говорит, что ты стала рассеянной и все время сидишь, облокотившись на книгу и глядя в потолок, словно думаешь о чем-то постороннем. Будет нелишним напомнить тебе, что ты должна прилежно трудиться. Ты во всем должна брать пример с меня. Если бы я был таким же бездельником, как все остальные, то не смог бы занять столь высокого положения в обществе. Я хочу, чтобы ты была достойна меня, и поэтому не жалею средств на твое образование. Я никогда ни в чем тебе не отказывал и у тебя были те учителя и те книги, о которых ты просила. Но мои деньги должны приносить пользу. В Пирей уже доставили Вальтер Скотта и “Робинзона”, а также все английские книги, которые ты захотела прочитать. Скажи моему другу с улицы Гермеса, чтобы он забрал их на таможне. С этой же оказией доставили заказанный тобою браслет и ту самую стальную машинку для раздувания твоих юбок. Если твое венское пианино действительно так нехорошо, как ты утверждаешь, и тебе абсолютно необходим инструмент фирмы Плейелъ, то ты его получишь. После продажи урожая я потрясу парочку деревень, и даже черт не помешает мне стрясти с них деньги на хорошее пианино. Я, как и ты, считаю, что тебе необходимо разбираться в музыке, но в первую очередь ты должна учить иностранные языки. Проводи воскресные дни так, как я тебе велел, и пользуйся любезностью наших друзей. Ты должна свободно говорить по-французски и по-английски, но главное – по-немецки. Ведь, в конце концов, ты рождена не для того, чтобы жить в этой маленькой смехотворной стране, и я скорее умру, чем выдам тебя замуж за грека. Ты дочь короля и можешь выйти замуж только за принца. Я имею в виду не принца контрабандного бизнеса, вроде наших фанариотов¹⁸18
  Собирательное название этнически греческой элиты в Османской империи, селившейся в районе Фанар в европейской части Константинополя рядом с резиденцией Константинопольского Патриарха. В Греции этот термин употреблялся в негативном смысле для обозначения коллаборационизма с турками во времена османского ига.


[Закрыть], кичащихся родственными связями с восточными императорами, которых я не взял бы даже в лакеи, но настоящего принца, правящего и коронованного. Сейчас в Германии есть много подходящих принцев, и я с моим богатством могу позволить себе выбрать одного из них. Если немцы сочли возможным занять наш трон¹⁹19
  В 1832 году Великие державы назначили королем Греции баварского принца Оттона из династии Виттельсбахов, который был свергнут в результате революции 1862 года.


[Закрыть], то я не вижу причин, по которым и ты не могла бы стать их королевой. Так что поторопись выучить их язык и сообщи мне в следующем письме о своих успехах. На этом, дитя мое, я заканчиваю, нежно тебя целую и шлю тебе вместе с платой за очередной триместр мое родительское благословение».

Миссис Саймонс наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

– Что он диктует этим бандитам? Наш смертный приговор?

Я ответил:

– Нет, сударыня, он пишет письмо своей дочери.

– Рассказывает о том, как взял нас в плен?

– Нет, пишет о пианино, кринолине и Вальтере Скотте.

– Это может затянуться. Нам когда-нибудь предложат завтрак?

– А вот и его слуга. Он принес нам сладости.

К нам подошел кафеджи Короля, держа на подносе три чашки кофе, коробку рахат-лукума и банку варенья.

Англичанки с отвращением отвергли кофе, поскольку он был приготовлен по-турецки и трясся, словно жидкая каша. Я, как настоящий ценитель восточной кухни, с удовольствием выпил свой кофе. Варенье, оказавшееся щербетом из лепестков рос, не имело большого успеха, поскольку на троих нам выдали лишь одну ложку. Тонким натурам приходится тяжко в этой стране простых нравов. Зато порезанный на кусочки рахат-лукум пришелся дамам по вкусу, хоть и заставил их слегка поступиться привычными манерами. Они без стеснения брали своими прекрасными