Текст книги "Король гор. Человек со сломанным ухом"

Автор книги: Эдмон Абу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Но его крик запоздал. Я уже бежал без оглядки, а благодаря их оцепенению смог выиграть еще несколько секунд. Однако они не стали терять время на взаимные обвине-

Я бежал изо всех сил

ния, и вскоре я услышал за собой звуки погони. Я тут же удвоил скорость. Дорога была красивая, ровная, гладкая, словно специально сделанная для меня. Мы сбегали вниз по крутому склону. Я бежал изо всех сил, прижав руки к бокам, не обращая внимание на камни, летевшие у меня из-под ног, и не замечая, куда ставлю ногу. Казалось, что земля сама движется подо мной, а скалы и кусты по обе стороны дороги бегут в обратном направлении. Я был легким, стремительным, мое тело стало невесомым, и вдобавок ко всему у меня выросли

крылья. Но звук, производимый четырьмя резвыми ногами, действовал мне на нервы. Внезапно они остановились, и все звуки разом стихли. Неужели у них кончились силы, и они прекратили преследование? Вдруг в десяти шагах от меня возникло облачко пыли, а чуть подальше на серой скале появилось белое пятно, и до моих ушей долетел звук двух одновременно сделанных выстрелов. Это бандиты разрядили в меня пистолеты. Я подвергся обстрелу, но продолжал бежать. Затем преследование продолжилось. Я услышал голоса бандитов. Они, задыхаясь, кричали мне: «Стой! Стой!» Но я не остановился. Тем временем я сбился с дороги, тропинка исчезла, и я перестал понимать, куда бегу. Внезапно на моем пути возникла канава, широкая, как небольшая речка. Но я уже так разогнался, что не успел оценить ее ширину. Пришлось прыгать, и в прыжке я понял, что спасен. Но тут у меня лопнули подтяжки, и я понял, что пропал!

Вот вы смеетесь! Хотелось бы посмотреть, сударь, как бежали бы вы без подтяжек, придерживая на бегу штаны! Уже через пять минут я был схвачен. Бандиты совместными усилиями надели на меня наручники, опутали ноги веревками и, подгоняя палками, погнали в лагерь.

Король встретил меня так, словно я был банкротом и задолжал ему пятнадцать тысяч франков.

– Сударь, – сказал он мне, – я был о вас другого мнения. Я решил, что вы приличный человек, но я ошибся. Никогда бы не подумал, что вы способны на такой посту-

пок. А ведь я так хорошо к вам относился. Пусть вас не удивляет, что отныне по отношению к вам будут приняты самые строгие меры. Вы сами меня к этому вынудили. Вы не сможете покинуть свою комнату впредь до особых распоряжений. Стеречь вас будет один из моих офицеров.

Имейте в виду, что это лишь предупредительная мера. Если такое повторится, то вас будет ждать более суровое наказание. Василий, тебе я поручаю охранять этого господина.

Василий с обычной вежливостью поприветствовал меня.

«Ах, подонок, – подумал я, – ведь это ты кидаешь в огонь маленьких детей! Это ты хватал за талию Мэри-Энн. Это ты пытался ударить меня кинжалом, когда праздновали Вознесение. Ну что ж, лучше уж ты, чем кто-нибудь другой».

Не буду рассказывать о тех трех днях, что я провел в компании Василия. Этот тип до того мне наскучил, что врагу не пожелаешь. При этом он не желал мне зла и относился ко мне с некоторой симпатией. Я даже подумал, что, будь я его личным пленником, он отпустил бы меня без всякого выкупа. Мое лицо сразу ему понравилось. Я напоминал ему младшего брата, приговоренного к смерти судом присяжных. Но эти проявления дружеских чувств действовали на меня хуже любых издевательств. Еще до восхода солнца он желал мне доброго утра, а на сон грядущий желал всяческих благ, список которых был нескончаем. Когда я крепко спал, он будил меня, чтобы поинтересовать-

ся, хорошо ли я укрыт. За столом он прислуживал лучше любого слуги, а за десертом рассказывал разные истории или просил меня что-нибудь ему рассказать. А еще он непрерывно пожимал мне руку своей клешней! На все эти проявления доброй воли я отвечал бешеным сопротивлением. Я не собирался включать убийцу детей в список своих друзей и категорически не хотел пожимать руку человеку, которого собирался убить. Моя совесть ничего не имела против его убийства, которое я расценивал, как акт необходимой обороны, но мне не хотелось убивать его исподтишка, и своим враждебным поведением я хотел заставить его быть настороже. Отвергая любые проявление симпатий и дружеского внимания, я постоянно ожидал удобного случая, чтобы сбежать. Но мой новоявленный друг проявлял такую бдительность, какой позавидовал бы самый заклятый враг. Стоило мне склониться над водопадом, чтобы зафиксировать в памяти особенности рельефа, Василий тут же с материнской заботой прерывал мои наблюдения. «Осторожно, – говорил он, оттаскивая меня за ноги, – если ты, не дай Бог, упадешь, я буду горевать всю жизнь». Когда ночью я потихоньку пытался встать, он сразу вскакивал и спрашивал, чем мне помочь, Мир еще не видел такого бдительного негодяя. Он круглые сутки крутился вокруг меня, словно белка в колесе.

Но больше всего я впадал в отчаяние из-за демонстраций бесконечного доверия к моей персоне. Однажды

я попросил разрешение посмотреть его оружие. Он сам вложил мне в руку свой кинжал. Это был русский кинжал из дамасской стали, изготовленный в Туле. Я вытащил его из ножен, проверил пальцем, хорошо ли он заточен, и направил прямо ему в грудь, целясь между четвертым и пятым ребром. Он с улыбкой сказал: «Сильно не дави, ты меня убьешь». Надави я чуть сильнее, и возмездие могло бы свершиться, но неведомая сила удержала мою руку. Достоин сожаления тот факт, что честному человеку нелегко заставить себя отправить на тот свет убийцу притом, что убийце не составит труда прикончить того же самого честного человека. Я вернул палачу его кинжал. Василий протянул мне пистолет, но я отказался его брать, сказав, что полностью удовлетворил свое любопытство. Он взвел курок, показал мне спусковой крючок, поднес ствол к голове и сказал: «Раз! И ты лишишься охранника».

Лишиться охранника! Черт побери, именно это я и хотел! Но представившийся случай был слишком хорош, и именно из-за этого меня сковал предательский страх. Если бы в такой момент я убил Василия, то не смог бы вынести его последнего взгляда. Было бы лучше убить его ночью. К несчастью, он не стал прятать оружие и демонстративно выложил его между нашими постелями.

Наконец я придумал, как сбежать, не разбудив его и не перерезав ему горло. Эта мысль пришла мне в голову в воскресенье 11 мая в шесть часов вечера. В тот день, когда праздновали Вознесение, я заметил, что Василий плохо переносит выпивку. Вспомнив об этом, я предложил ему

вместе поужинать. Такое проявление дружеских чувств вскружило ему голову, а все остальное сделало смоляное вино. С тех пор, как я утратил доверие Хаджи-Ставроса, он не удостаивал меня своими визитами, хотя и вел себя, как истинно благородный хозяин: кормили меня лучше, чем его самого, и если бы я захотел, то мог бы зараз выпить бурдюк вина и бочку ракии. Василий, приглашенный на великолепный пир, поначалу держался с трогательным смирением. Он уселся в трех футах от стола, словно крестьянин, приглашенный к своему властелину. Однако благодаря вину эта дистанция постепенно сокращалась. В восемь часов вечера мой охранник взялся рассказывать мне об особенностях своего характера. В девять часов он уже еле шевелил языком, но продолжал что-то бормотать по поводу приключений в молодые годы и даже пытался рассказать о своих подвигах, от которых у любого следователя волосы встали бы дыбом. В десять часов он впал в человеколюбие, и его стальное сердце растворилось в ракии, подобно растворенной в уксусе жемчужине Клеопатры. Он поклялся, что пошел в бандиты из любви к человечеству, преследуя цель сколотить за десять лет состояние, чтобы построить на эти деньги больницу, а затем удалиться в монастырь на горе Афон. Он пообещал

не забывать меня в своих молитвах. Я воспользовался его добрыми намерениями и влил в него огромный стакан ракии. С тем же успехом я мог бы предложить ему выпить горящую смолу: к тому времени он так сильно возлюбил меня, что уже ни в чем не мог мне отказать. Вскоре Василий умолк. Голова его принялась раскачиваться с регулярностью маятника справа налево и слева направо. Он протянул мне руку, наткнулся на остаток жаркого, сердечно его пожал, свалился навзничь и погрузился в сон, напоминая своим видом египетского Сфинкса, разбудить которого не смогли даже французские пушки.

Теперь все зависело от быстроты моих действий. Каждая минута была на вес золота. Я взял его пистолет и выбросил в овраг. Затем я взял кинжал и едва не отправил его вслед за пистолетом, но вовремя одумался, поняв, что с его помощью мне будет легче нарезать куски дерна. Мои замечательные часы показывали одиннадцать часов. Нашу трапезу освещали два очага, в которых горели куски дерева, пропитанные смолой. Я затушил их из опасения, что свет привлечет внимание Короля. Погода была самая подходящая. Луны не было и в помине, зато звезд – видимо-невидимо. Куча нарезанного лентами дерна лежала в стороне, напоминая рулон драпа. В течение часа были готовы все материалы, необходимые для побега. Подтаскивая их к роднику, я случайно задел ногой Василия. Он тяжело приподнялся и по обыкновению спросил, не нужно ли мне чего. Я бросил на землю все, что держал в руках, присел рядом с ним и попро-

сил выпить за мое здоровье еще один стакан. «Правильно, – сказал он, – меня как раз мучит жажда». Я налил ему полную чашу ракии. Он выпил половину, вылил остальное на грудь, попытался встать, упал лицом вниз, раскинул руки и больше не шевелился. Я кинулся к плотине и при всей своей неопытности умудрился за сорок пять минут полностью перекрыть низвергавшийся из чаши родника поток. Шум водопада сменился звенящей тишиной. И тут меня охватил страх. Я подумал, что, скорее всего, Король, как все старики, спит очень чутко, и тишина запросто может его разбудить. Мысли в моей голове окончательно спутались, но я все же вспомнил одну сцену из «Севильского цирюльника», в которой Бартоло проснулся, как только перестало звучать пианино. Я проскользнул к лестнице и внимательно оглядел кабинет Хаджи-Ставроса. Король и его ординарец мирно спали. Я приблизился к его ели и напряг слух. Все было спокойно. Тогда я пошел назад к своей плотине, прошлепал по луже, уже доходившей мне до щиколоток, и заглянул в пропасть.

Склон горы отбрасывал тусклые блики. Кое-где я заметил несколько впадин, в которых застоялась вода. Я вернулся в палатку, взял висевшую над постелью коробку и забросил ее за плечи. Затем прошел мимо нашего обеденного стола и забрал четверть буханки хлеба и кусок мяса. Всю провизию я запихал в коробку в надежде, что утром смогу ею позавтракать. Изготовленная мною плотина пока еще сдерживала напор воды, а ветер, как мне казалось, должен был уже подсушить спуск с горы. Время между тем приближалось к двум часам. Я подумал, что было бы неплохо на всякий случай захватить с собой кинжал Василия. Но он лежал на дне чаши родника, и я не стал терять время на его поиски. Я снял ботинки, связал их шнурками и повесил на ремни заплечной коробки. Наконец, оценив взглядом результаты своих трудов, вспомнив об отчем доме и послав воздушный поцелуй Афинам и Мэри-Энн, я перекинул ногу через парапет, ухватился двумя руками за нависавший над пропастью куст и, уповая на Господа, отправился в путь.

Все оказалось гораздо труднее, чем я предполагал. Скала полностью не просохла, и от прикосновения к ее сырой поверхности возникало ощущение, что я трогаю змею. Я неверно оценил расстояние и оказалось, что точки опоры встречаются гораздо реже, чем я предполагал. Два раза я слишком сильно забрал влево, в результате чего мне пришлось возвращаться, преодолевая невероятные трудности. Порой меня покидала надежда, и тогда продолжить движение удавалось только усилием воли. В какой-то момент я оступился, приняв тень от отрога скалы за выступ, и упал с высоты пятнадцати или двадцати футов, ободрав руки и все тело о склон горы. Спас меня корень смоковницы, зацепившийся за рукав моего пальто. Его след виден до сих пор. Через несколько метров птица, прятавшаяся в какой-то норе, так стремительно выпорхнула у меня из-под ног, что от страха я чуть не упал навзничь. После этого я пошел на четвереньках, опираясь преимущественно на руки, обдирая их в кровь и чувствуя, как дрожат все сухожилия. Пальцы я уже не ощущал, до того сильно они кровили. Возможно, я не чувствовал бы себя таким обессиленным, если бы мог точно оценить остаток пути, но едва я оглядывался назад, как начинала кружиться голова и казалось, что я лечу в пропасть. Чтобы сохранить остатки силы духа, приходилось постоянно

В какой-то момент я оступился

себя взбадривать, громко произнося сквозь сжатые зубы короткие энергичные фразы: «Еще один шаг за отца! Еще один за Мэри-Энн! А вот этот шаг за погибель бандитов! А этот за бешенство Хаджи-Ставроса!»

Наконец мои ноги коснулись более или менее широкой площадки. Мне даже показалось, что цвет почвы несколько изменился. Тогда я сел и осторожно повернул голову. До протекавшего внизу ручья оставалось не более десяти шагов. Значит, я пробрался через красные скалы! На этой ровной поверхности, покрытой мелкими ямками с застоявшейся водой, мне удалось перевести дух и немного отдохнуть. Я посмотрел на часы: половина третьего ночи. Все путешествие заняло тридцать минут, хотя мне показалось, что оно длилось три ночи подряд. Я ощупал руки и ноги, чтобы убедиться, что все на месте. Отправляясь в подобную экспедицию, никогда не знаешь, в каком виде доберешься до цели. Мне повезло, я отделался несколькими ушибами и ссадинами. Больше всего пострадало мое пальто. Я взглянул наверх, но не для того, чтобы возблагодарить Небо, а чтобы убедиться, что в моем прежнем жилище все спокойно. Было слышно лишь, как капает вода, сочившаяся сквозь воздвигнутую из дерна плотину. Пока все шло нормально. Мои тылы были в полном порядке, а впереди меня ждали Афины. Прощай, Король гор!

Но не успел я спрыгнуть на дно оврага, как передо мной выросло некое белесое существо, после чего раздался такой яростный лай, какого я еще ни разу не слышал в этих горах, тем более в такое время суток. Увы, сударь! Я предусмотрел все, кроме собак моего доброго хозяина. Эти враги рода человеческого сутками напролет бродили вокруг лагеря, и один из них меня учуял. Мне трудно описать всю злость и ненависть, охватившие меня в тот момент. Сейчас мне кажется, что невозможно до такой степени ненавидеть неразумное существо, а тогда я предпочел бы встретить на

своем пути волка, тигра или белого медведя. Эти благородные животные просто съели бы меня, но не стали бы выдавать врагу. Дикие звери охотятся, руководствуясь собственными потребностями, но как прикажете относиться к гнусному псу, который вознамерился не только разорвать меня на куски, но еще и наделать как можно больше шума, чтобы выслужиться перед Хаджи-Ставросом? Я осыпал его проклятьями, заклеймил последними словами, но все было напрасно: его лай заглушал мой голос. Тогда я сменил тон, перешел на ласковые речи и обратился к псу по-гречески, на языке его предков. Но на все мои слова у него был один ответ, от которого сотрясались горы. Тогда я замолчал, и это оказалось хорошей идеей. Пес тоже умолк. Я улегся прямо в лужу, и пес, что-то ворча сквозь зубы, вслед за мной вытянулся у подножия скалы. Я притворился, что сплю. Пес понаблюдал за мной и тоже заснул. Я неслышно проскользнул к ручью. Пес одним рывком вскочил, и я едва успел запрыгнуть на уступ в скале. Но моя шапка осталась во вражеских руках, точнее сказать, в зубах, и мгновение спустя она превратилась в нечто среднее между тестом, кашей и мармеладом. Бедная моя шапка! Я горько сожалел о ней, пытаясь представить себя на ее месте. Если бы со свалившейся на меня проблемой можно было покончить ценой нескольких укусов, я бы отдал псу все, что ему причиталось по праву. Но от таких монстров невозможно отделаться укусами: людей они не кусают, а съедают!

Тут я понял, что пес, скорее всего, голоден и если я придумаю, чем его соблазнить, то он все равно покусает меня, но есть не станет. Пришлось пожертвовать имевшейся у меня едой, сожалея лишь о том, что ее не было в сто раз больше. Я бросил ему половину своего хлеба, и хлеб мгновенно исчез, словно рухнул в пучину или, скорее, как крохотный камушек, свалился на дно колодца. Разглядывая жалкие остатки взятой с собой провизии, я неожиданно обнаружил на дне коробки маленький белый пакетик, который сразу навел меня на мысль. В пакетике хранился запас мышьяка, который я использовал при изготовлении чучел птиц, но ни один закон не запрещал мне применить несколько граммов мышьяка для изготовления собачьего чучела. Тем временем у моего собеседника проснулся аппетит, и он мечтал лишь о том, чтобы продолжить трапезу. «Погоди, – сказал я ему, – сейчас я угощу тебя блюдом, приготовленным по моему рецепту!..» В пакетике было тридцать пять граммов симпатичного блестящего порошка. Я высыпал граммов пять-шесть в ямку с водой, а остаток убрал в карман. Затем я подождал, пока мышьяк полностью растворится в воде, и окунул в ямку кусок хлеба, который сразу, как губка, впитал всю воду. Пес жадно набросился на хлеб и разом проглотил свою смерть.

Ну почему я не запасся небольшим количеством стрихнина или другого яда, действующего сильнее мышьяка? Было уже три часа, а действие мышьяка все не наступало. Прошло три часа, и тут мой пес страшно завыл, но мне это ничего не дало: лай или вой, яростное рычание, как и вопли ужаса шли в одном и том же направлении, то есть прямо в уши Хаджи-Ставроса. Но вскоре животное стало биться в страшных судорогах, из его пасти пошла пена, пса начало рвать, и при этом он предпринимал отчаянные усилия, чтобы исторгнуть из себя раздирающий внутренности яд. Я наслаждался этим зрелищем, испытывая

Он предпринимал отчаянные усилия

неземное блаженство. Спасти меня могла только смерть врага, но смерть явно не спешила. Я подумал, что боль могла бы сломить его, и тогда он оставит меня в покое, но пес только больше озлобился. Он стал разевать слюнявую кроваво-красную пасть, словно упрекал меня за мой подарок и давал знать, что не умрет, не отомстив за себя. Я бросил ему носовой платок, и он разодрал его с тем же ожесточением, что и мою шапку. Тем временем небо стало светлеть, и мне уже казалось, что я напрасно совершил это убийство. Максимум через час бандиты кинутся за мной в погоню. Я задрал голову и взглянул на ту проклятую комнату, которую я покинул, как мне казалось, навсегда, и в которую из-за этого паршивого пса я буду вынужден вернуться. В ту же секунду мощный поток воды сбил меня с ног.

Сверху обрушились тонны ледяной воды вперемешку с дерном, камнями и обломками скалы. Я понял, что наконец прорвало плотину, и все озеро вылилось на мою голову. На меня напал страшный озноб: каждый кубометр воды уносил несколько градусов моего естественного тепла, и вскоре моя кровь стала холодной, как у рыбы. Я взглянул на пса. Он по-прежнему стоял у подножия скалы, открыв пасть, выпучив на меня глаза, и мужественно боролся со смертью и потоком ледяной воды. С этим надо было кончать. Я снял коробку, взялся обеими руками за лямки и с такой силой ударил это мерзкое животное по голове, что враг тут же покинул поле боя. Поток подхватил его, несколько раз перевернул и унес в неизвестном направлении.

Я спрыгнул вниз. Вода доходила мне до пояса, но я, цепляясь за скалу, все же сумел выбраться на берег. Там я отряхнулся и крикнул во все горло:

– Ура, Мэри-Энн!

И тут как из-под земли выросли четыре бандита. Они схватили меня за шиворот, и один из них прорычал:

– Вот ты где, убийца! Все сюда! Мы взяли его! Король будет доволен! Он отомстит за Василия!

Оказалось, что я, ни о чем не подозревая, утопил моего друга Василия.

Поймите, сударь, я сроду никого не убивал. Василий был у меня первым. Впоследствии, защищаясь, я перебил немало народу, но Василий так и остался единственной из моих жертв, о чьей смерти я сожалею, хотя случилась она исключительно по неосторожности. Вы ведь знаете, как чувствует себя человек, когда что-то происходит в первый раз! Ни один убийца, пойманный полицией и отведенный на место преступления, не выглядел столь же жалко, как выглядел я. Я не смел взглянуть на поймавших меня отважных людей и не мог выдержать их осуждающие взгляды. Я весь дрожал, понимая, через какие испытания мне суждено пройти. Вскоре я предстану перед судом и мне предъявят тело жертвы. Как я выдержу взгляд Короля гор после всего, что я натворил? Как взглянуть на тело бедного Василия и не умереть от стыда? Ноги у меня задрожали, и я, подгоняемый тычками бандитов, побрел по дороге.

Мы пересекли пустынное поле, прошли через кабинет Короля, в котором разместили несколько раненых, и я рухнул у подножия лестницы, которая вела в мою комнату. Вся вода к тому времени

ушла, оставив на земле и на деревьях следы тины. Лишь на том месте, где я снял дерн, блестела огромная лужа. Бандиты, Король и монах стояли вокруг какого-то серого покрытого илом предмета, при виде которого у меня волосы на голове зашевелились. Это был Василий. Храни вас Небо, сударь, от такого зрелища! Вырвавшаяся на свободу грязная вода оставила на теле жертвы слой, напоминавший кошмарную штукатурку. Приходилось ли вам видеть жирную муху, на три или четыре дня застрявшую в паутине? Обычно хозяин паутины не в состоянии избавиться от своего гостя, и он укутывает его несколькими слоями серых нитей, превращая в бесформенную непонятную массу. Именно так выглядел Василий по прошествии нескольких часов после нашего с ним ужина. Тело находилось в десяти шагах от того места, где я с ним распрощался. Не знаю, перенесли ли его бандиты, или он сам переместился, когда бился в конвульсиях. Как бы то ни было, я склонен думать, что умер он легко. Когда мы расставались, он был полон жизни, и умер, скорее всего, от невинного кровоизлияния в мозг.

Когда я появился, послышался нехороший ропот. Хаджи-Ставрос, бледный и насупленный, сразу направился ко мне, схватил меня за левое запястье и свирепо потащил за собой, чуть не вывихнув мне руку. Он так

энергично толкнул меня в центр круга, что я чуть не наступил на тело своей жертвы и был вынужден отшатнуться в сторону.

– Смотрите! – крикнул он громовым голосом. – Смотрите, что вы натворили! Полюбуйтесь делом ваших рук! Насладитесь своим преступлением! Несчастный, когда же вы наконец остановитесь? Кто бы мог подумать, что, приняв вас, я поселил в своем доме убийцу?

Я стал невнятно бормотать извинения, пытаясь доказать, что повинен лишь в неосторожности. Я искренне раскаивался в том, что напоил своего стражника, пытаясь усыпить его бдительность и беспрепятственно сбежать, но обвинение в убийстве категорически отверг. Разве я виноват, что он захлебнулся в потоке воды через час после моего бегства? Я не желал ему зла и в доказательство приводил тот факт, что ни разу не ударил его кинжалом, когда тот был мертвецки пьян, хотя и мог завладеть его оружием. Я даже предложил обмыть его тело и убедиться, что на нем нет ни царапины.

– Признайтесь, – не унимался Король, – что вы виноваты уже в том, что действовали из эгоистических побуждений. Вашей жизни ничего не угрожало. Вас держали здесь в целях получения выкупа, а вы сбежали по причине собственной скупости. Вы только и думали о том, как сэкономить несколько экю, и вас совершенно не волновала судьба этого несчастного, которого вы оставили здесь умирать! А еще вы не подумали, что оставляете меня без незаменимого помощника. И ведь какой момент вы выбрали, чтобы нанести свой предательский удар: когда на нас свалились все мыслимые несчастья, когда я потерпел поражение, потерял своих лучших солдат, когда Софоклис ранен, корфинянин при смерти, Спиро, на которого я рассчитывал, пал на поле боя, а все мои соратники пали духом! И вот в такой момент у вас хватило черствости,

чтобы отнять у меня Василия! Неужели вы лишены простых человеческих чувств? Разве не было бы честнее заплатить выкуп, как подобает приличному пленному, и не лишать человека жизни за пятнадцать тысяч франков?

– Черт вас побери, – воскликнул я вне себя от бешенства, – вы ведь убили множество людей за гораздо меньшие деньги!

Он с достоинством ответил:

– Таков мой статус, сударь. Но это мой статус, а не ваш. Я бандит, а вы доктор. Я грек, а вы немец.

На это мне нечего было возразить. Судя по тому, как дрожали все фибры моей души, я понял, что ни по рождению, ни по воспитанию не гожусь в профессиональные убийцы. Ну а Король, вдохновленный моим молчанием, возвысил голос и продолжил свою речь:

– Знаете ли вы, недостойный молодой человек, как прекрасен был тот, кому вы причинили смерть? Его предками были героические бандиты из Сули. Они вынесли на своих плечах все войны за родину и веру, которые вел против нас янинский паша Али Тебелен. Четыре поколения его предков были повешены или обезглавлены, никто из них не умер в своей постели. Не прошло и шести лет с того дня, как его брат был казнен в Эпире за убийство мусульманина. В этой семье преданность и отвага передаются от отца к сыну. Василий всегда был верен своему религиозному долгу. Он жертвовал церквям, подавал милостыню нищим. В Пасху он зажигал свечу, и его свеча была толще, чем у других. Он скорее дал бы себя убить, чем нарушил пост или съел бы скоромное в постный день. Он откладывал деньги, чтобы в конце карьеры удалиться в Афонский монастырь! Вы знали об этом?

Я смиренно признался, что мне это известно.

– Знаете ли вы, что из всех моих компаньонов он был самым решительным? Я не умаляю достоинств тех, кто сейчас меня слушает, но Василий отличался слепой преданностью и безоговорочным послушанием и легко выдерживал любые испытания. Преданность помогала ему мужественно переносить любые трудности и выполнять любые задания. Если бы я приказал, он вырезал бы все королевство. Стоило мне шевельнуть рукой, и он вырвал бы глаз у своего лучшего друга. И вот такого человека вы убили! Бедный Василий! Кто заменит мне его, когда понадобится сжечь деревню, поджарить на костре сквалыгу, разрезать на куски женщину или содрать живьем кожу с ребенка?

Все бандиты, возбужденные траурной речью, воскликнули в едином порыве: «Мы! Мы!» Одни простерли руки к Королю, другие обнажили кинжалы, а самые ревностные нацелили на меня свои пистолеты. Хаджи-Ставрос охладил их порыв, загородив меня своим телом, и продолжил свою речь.

– Утешься, Василий, ты будешь отмщен. Если бы я прислушивался лишь к собственной боли, то отправил бы голову убийцы к душам твоих предков. Но его голова стоит пятнадцать тысяч франков, и это сдерживает мой порыв. Если бы ты, как в прежние времена, взял слово на нашем совещании, то первый просил бы меня пощадить его. Ты отверг бы столь дорогостоящую месть. Смерть настигла тебя при таких обстоятельствах, когда мы не можем предаваться безумствам и транжирить деньги.

Он перевел дыхание и продолжил.

– Но я способен примирить правосудие с насущными интересами. Я накажу виновного, не рискуя нашими активами. Его наказание станет лучшим украшением твоих похорон, и из последнего прибежища паликара, в котором теперь пребывает твоя душа, ты насладишься зрелищем искупительной казни, которая не будет стоить нам ни гроша.

Эта заключительная часть речи воодушевила аудиторию. Все были ею очарованы, не считая, разумеется, меня. Я голову себе сломал, пытаясь догадаться, что придумал для меня Король, но любая догадка была настолько неутешительна, что у меня от страха застучали зубы. Конечно, я должен был радоваться тому, что мне сохранили жизнь. Не так плохо, когда голова остается на плечах. Но мне ли было не знать, сколь беспредельно воображение эллинов с большой дороги? Хаджи-Ставрос, сохранив мне жизнь, мог назначить такое наказание, что я предпочел бы умереть. Старый злодей отказался сообщить, какую муку он мне уготовил. Его до такой степени не волновали мои переживания, что он принудил меня присутствовать на похоронах своего офицера.

С тела усопшего стащили одежду, перенесли к роднику и омыли в нескольких водах. Лицо Василия почти не изменилось. На его губах сохранилась жалкая улыбка пьянчуги, а открытые глаза, как и при жизни, тупо пялились на окружа-

ющий мир. Его конечности не утратили гибкости. Трупное оцепенение вообще долго не наступает у тех, кто умер в результате несчастного случая.

Туалетом покойного занялись кафеджи и ординарец Короля. Хаджи-Ставрос на правах наследника оплатил их труды. У Василия не было семьи, и все его имущество отошло к Королю. Тело покойного облачили в рубаху из тонкого полотна, красивую перкалевую юбку и куртку, расшитую серебряными нитями. Его мокрые волосы прикрыли почти новым колпаком. Натянули красные шелковые гетры на ноги, которым уже не суждено было бегать. Их же обрядили в тапочки без задников из русской кожи. При жизни Василий никогда не был столь чистым и красивым. Губы ему намазали помадой, а лицо белилами и румянами, и он стал похож на юного премьера, готовящегося выйти на сцену. В течение всего этого действа бандитский оркестр исполнял заунывную мелодию, которую вам не раз приходилось слышать на афинских улицах. Я рад тому, что мне не пришлось умирать в Греции, поскольку эта музыка отвратительна, и я не перенес бы, если бы меня хоронили под такую мелодию.

Четверо бандитов принялись копать яму на том месте, где стояла палатка миссис Саймонс, прямо под постелью Мэри-Энн. Двое других побежали на склад за свечами, которые раздали присутствующим. Мне тоже дали свечу. Монах затянул поминальную молитву. Хаджи-Ставрос твердым голосом, проникавшим мне в самую душу, читал псалмы. Было немного ветрено, и горячие капли воска обжигающим дождем падали мне на руку. Но это были цветочки по сравнению с тем, что ожидало меня впереди. Я бы с радостью согласился терпеть эту боль, если бы церемония продолжалась бесконечно.

Однако она в конце концов завершилась. Когда прозвучали последние слова молитвы, Король торжественно

подошел к гробу, в котором лежало тело покойного, и поцеловал его в губы. Бандиты по очереди сделали то же самое. Меня трясло от мысли, что и до меня дойдет очередь. Я даже спрятался за спины тех, кто уже исполнил свой долг, но Король заметил меня и сказал:

– Теперь ваша очередь. Марш к гробу! Вы его должник.

Неужели в этом и состояло упомянутое искупление? Справедливый человек счел бы, что с меня и этого довольно. Клянусь, сударь, очень неприятно целовать в губы труп, особенно когда все считают, что это труп человека, которого ты убил. Я подошел к гробу и увидел глаза, которые, казалось, смеялись над моим смятением. Затем я наклонил голову и коснулся его туб своими тубами. Тут какой-то шутник уперся рукой мне в затылок. Мой рот прижался к холодным губам, я почувствовал прикосновение ледяных зубов и охваченный ужасом поднял голову, ощущая во рту вкус смерти, от которого у меня до сих пор сжимается горло. Остается лишь завидовать женщинам, которых Бог наделил способностью падать в обморок.